Фрике видела, что дело идет к беде, но предотвратить ничего не могла.

Она так и не рассказала Харальду о предложении Эббы. Сама не понимала почему. Наверное, это было как с тем поцелуем – ей казалось, что Харальду это знать незачем. Просто деталь ее пребывания на Шпикероге, которую он не обязан знать. Разве мало ей было того, что поцелуй и книжный магазин до сих пор не выходили у нее из головы и не давали покоя?

И Оле. Черт, ее отец. Как она могла так долго о нем не вспоминать? Почему она гнала от себя мысль о том, что он здесь ее ждет?

Но теперь-то она здесь.

– Подожди! – крикнула Фрике.

Когда Харальд открыл дверь маленького магазинчика, ветер занес вслед за ними охапку листьев.

– Мойн! – весело поздоровался Харальд. И вообще: стоило им ступить на остров, как его будто подменили. Угрюмая задумчивость, не отпускавшая его всю дорогу сюда, слетела, словно ставшая тесной кожа.

Эбба стояла за кассой – загорелая, как и летом, морщинки стали чуть глубже, седые волосы отросли. Очки-полумесяцы покачивались на золотой цепочке поверх красной водолазки. Она кивнула Харальду, поздоровалась приветливо, но сдержанно – а потом увидела за его спиной Фрике, и лицо ее просияло. Она отдала покупательнице сдачу и бумажный пакет, который многообещающе зашуршал, обогнула прилавок и бросилась Фрике на шею.

– Ты вернулась! – воскликнула она. – Слава Богу, теперь все будет хорошо.

Фрике высвободилась из объятий, чувствуя неловкость. Щеки горели – она не привыкла к такому вниманию, а главное, боялась, что Харальд начнет задавать вопросы. Он уже стоял рядом, протягивая Эббе руку:

– Вы, наверное, та самая книготорговка с чудесной квартирой. Я Харальд.

– Мой друг, – добавила Фрике, перехватив взгляд Эббы, скользнувший от Харальда к ней и обратно.

– Ах! – воскликнула Эбба. – Надо сказать Виллему. Ты ведь надолго? Или вы? Ах, я совсем запуталась. Мы на «ты»?

Она упорхнула, и Харальд проводил ее взглядом, качая головой.

– Ты мне соврала, – сказал он Фрике.

– Что? – вырвалось у нее. Сердце дернулось в груди – так бывает, когда тебя ловят на лжи или на измене.

«То, что было с Бенгтом, – всего лишь поцелуй. Ладно, несколько поцелуев. Но они ничего не значили, и откуда Харальду об этом знать?»

– Ты говорила, что здесь с тобой ничего особенного не произошло. Только то, что ты встретила отца.

– Так и есть, – напряженно ответила Фрике, хотя сама понимала, что долго эту версию ей не удержать. Лишь бы Эбба снова не заговорила о продаже, пока Харальд рядом…

Эбба, скрывшаяся за пластиковой ленточной занавеской, вернулась, ведя за собой Виллема. Он тоже, похоже, был очень рад видеть Фрике. Они обменялись рукопожатием – уже куда теплее, чем при ее первом визите на остров.

– Хорошо, что вы снова здесь. Вы снова за камерой? – он подмигнул. – Печатную машинку, к сожалению, не могу одолжить: отдал другу.

– Нет-нет, – сказала Фрике, – статья давно уже вышла.

– Мы знаем. Тут у нас был небольшой переполох, – вмешалась Эбба.

– Почему?

– Да объявилось несколько… ну, любительниц птиц. Их, похоже, привлек тот портрет, – сообщил Виллем. – Но не волнуйтесь, Бенгт от них отделался.

– Хм, – произнесла Фрике.

– Но тебя это сейчас не должно волновать. Мы с Виллемом рады, что ты приехала. Ты ведь поговорила со своим другом, да? Так вы берете магазин?

Фрике бросало то в жар, то в холод. Она бы с радостью сменила тему. Но прежде чем она успела что-то сказать, Эбба обратилась к Харальду:

– У нее есть этот дар. У вашей подруги. Она ведь вам рассказывала, да? Вы наверняка отлично здесь приживетесь.

Харальд рассмеялся, и Фрике едва удержалась, чтобы не рассмеяться вместе с ним, хотя ее смех прозвучал бы скорее истерично и отчаянно.

– Мы же просто приехали на неделю в отпуск. Что мы должны взять? Этот магазин?

– Да, именно, – просто ответила Эбба.

Фрике покосилась на него. Она видела, как смех застрял у него в горле и как он медленно осознал, что это не шутка. Не розыгрыш. Что Эбба говорит совершенно серьезно.

– Это как-то неожиданно, – сказал он.

– О, – сказала Эбба.

– А мой отец еще… – спросила Фрике, нарушая неловкое молчание.

– Нет, – печально сказала Эбба. – Старины Хансена больше нет.

После этого все замолчали.

– Ты могла бы меня предупредить, – сказал Харальд. Он был зол, Фрике это чувствовала. Он шагал по дорожке к пляжу, мрачно зыркая на каждого встречного отдыхающего, и бросал слова через плечо. Фрике спешила следом. Она хотела возразить, что это вовсе не ее идея, а Эббы. Что ей и в голову не приходило брать книжный магазин.

Но тут они поднялись на гребень дюны. И Харальд остановился так резко, что Фрике чуть в него не врезалась.

– Это…

Она положила руку ему на плечо и встала рядом.

– Прекрасно, – тихо закончила она за него.

Море бушевало. Волны яростно накатывали на берег, по которому брели редкие гуляющие – одни шли, накренившись, против ветра, другие позволяли ему подгонять себя в спину. Харальд рядом с ней глубоко вздохнул.

– И вправду прекрасно, – пробормотал он, и она почувствовала, как его руки сомкнулись вокруг ее руки.

Он давно так не делал, и ей хотелось насладиться этим мгновением. Они вместе спустились к воде и пошли на восток – в ту сторону можно было долго идти по пляжу, прежде чем возвращаться в деревню извилистыми тропинками через дюны. Такая прогулка давала время проветрить голову – именно то, что нужно было Фрике.

Она отпустила руку Харальда и зашагала быстрее. Ушла вперед, а он брел позади, не торопясь. Она старалась сбавить шаг, но каждый раз, когда оглядывалась, его фигура становилась все меньше, и ей казалось, что его это вполне устраивает.

О чем он думает? Об острове, о книжном магазине, об Эббе и Виллеме? Что он думает о ней, о Фрике? Три года вместе, столько было планов. Но разве одних только планов достаточно, чтобы вместе гулять по пляжу или смотреть в будущее?

Она не стала доставать смартфон, хотя чайки, танцующие на порывах ветра и замирающие в воздухе, были не менее впечатляющими, чем волны, с грохотом разбивавшиеся о берег. На горизонте громоздились темные тучи – дождь будет, скорее всего, ближе к вечеру, решила Фрике. Ни она, ни Харальд не догадались надеть непромокаемые куртки, и теперь она мерзла в толстой вязаной кофте. Хорошо хоть походные ботинки вчера догадалась вытащить из одной из коробок, оставленных у родителей.

Когда начался дождь, она остановилась и подождала, пока Харальд ее догонит.

– Что с тобой? – крикнула она, когда он почти поравнялся с ней, но ветер сорвал слова с губ и унес их над водой.

– Что? – крикнул Харальд.

И тут она поняла, почему он отстал.

«Мы больше не идем в ногу. Мы больше не… А шли ли мы вообще когда-нибудь?»

Нет, глупости. Нельзя перечеркнуть три года жизни или усомниться в них только потому, что все заканчивается.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросила она.

Харальд остановился. Он тяжело дышал – идти по мокрому песку было нелегко.

– Да, – сказал он и долго смотрел на нее. – Да, я тоже это чувствую.

Фрике кивнула. Не нужно было ничего больше говорить. Не сейчас.

– Пойдем, – сказала она. – Покажу тебе, где живет мой отец.

Старины Хансена больше нет – так сказала Эбба. Поэтому Фрике ожидала увидеть маленький капитанский домик пустым, когда в сгущающихся сумерках они вернулись в деревню. Но за кустами шиповника, усыпанными тугими красными ягодами, на кухне горел одинокий свет, а за белой вязаной занавеской, прикрывавшей нижнюю половину окна с перекладинами, она разглядела сгорбленную фигуру за кухонным столом – и сразу поняла, что это старый Хансен.

«Его больше нет», – подумала она. Так сказала Эбба – и видела, как Фрике вздрогнула, как ее охватила скорбь по человеку, которого она едва знала. По которому не имела права скорбеть. Поэтому Эбба тогда поспешно добавила: «Он не любит, когда его так называют. Хочет, чтобы мы звали его Оле. И он еще здесь. Навести его, если хочешь. Он будет рад».

Все-таки еще жив.

Фрике стояла на улице и смотрела на освещенное кухонное окно. Она медлила. Неужели это так просто? Постучать, сказать «привет» – и все будет так, словно она не провела все лето на другом конце света, пока он – простите, но иначе не скажешь – тихо угасал?

– Зайдем к нему? – спросил Харальд, стоя рядом.

– Ты ему понравишься, – сказала она. И решила: да, пусть Оле и Харальд познакомятся. Это правильно. Она подошла к двери, постучала и замерла в ожидании. Изнутри донеслось шарканье, надсадный кашель, потом дверь открылась, и он предстал перед ней. Выбритый, причесанный, усталый. В спортивных штанах и футболке с длинным рукавом, на морщинистой шее – шарф.

Он посмотрел на Фрике, потом на Харальда, а она открыла рот – в надежде, что ее слова прозвучат не так глупо, как она ощущала:

– Вот я и снова здесь.

– Вижу.

– Можно войти?

Его лицо просветлело:

– Ну конечно. Разумеется, входите.

Он обнял ее, и она испугалась: ей казалось, что настолько худой человек не может держаться на ногах. Старина Хансен – нет, Оле! – слегка отстранил ее, вглядываясь в ее лицо, словно искал там что-то, и она не знала, нашел ли. Потом он пожал руку Харальду, который представился, и Фрике на мгновение вспомнилось то воскресенье три года назад, когда она впервые привезла его к родителям.

– Рад познакомиться, – сказал Харальд.

Оле закашлялся:

– Взаимно. Пока еще могу радоваться.

У него появилось странное чувство юмора, но Фрике решила, что любой юмор лучше, чем не смеяться смерти в лицо.

Они сидели на кухне, и, когда Оле поднялся варить кофе, Фрике вскочила.

– Я сама, – сказала она и мягко усадила его обратно. Наполняя кофеварку по его указаниям, она как бы между прочим спросила: – Печатную машинку тебе Виллем одолжил?

– Да, он. – Славная вещица, уже верно послужившая Фрике, стояла посреди стола; с одной стороны – небольшая стопка чистой бумаги, с другой – туго набитая папка. – Записываю кое-какие мысли, которые приходят в голову. Времени-то у меня теперь хватает.

– Можно почитать? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Печенье, – напомнил он. – В шкафу наверху слева.

Она достала с полки синюю жестянку. К ее удивлению, запасы, в отличие от прошлого визита, были аккуратно разложены и в изобилии. Заглянув в холодильник, она убедилась, что с голоду Оле не умрет – было бы желание есть.

– Я немного слежу за собой, – сказал он. – Доктор Тоссенс говорит, неважно, что́ я ем. Чем больше калорий, тем лучше. – Он ухмыльнулся, словно такой подход к еде доставлял ему невообразимое удовольствие.

– А что еще говорит твой врач? – спросила Фрике. Она была рада, что он сам заговорил о здоровье.

– Очки мне выписали. Он дал контакт хорошего окулиста. – Оле с гордостью показал ей фирменную оправу, лежавшую на стопке исписанных листов. – Глаза уже почти не болят.

Она вздохнула.

– Но ты ведь не это хочешь услышать, дорогая. Ну что ж, про остальное. Кашляю. Глотаю обезболивающие и все, что доктор выпишет. Твой друг Бенгт раз в неделю приезжает на остров, навещает меня. Мне это помогает. Да и вообще я теперь не так одинок. Таммо приносит продукты – я просто звоню и заказываю. Его сестру Соню знаешь? Она тоже заглядывает. И Эбба. Приходит так часто, как может.

Фрике удивилась, сколько людей о нем заботится, – и это немного успокоило ее совесть.

– Мне обязательно нужно навестить Соню, – сказала она.

Харальд молча сидел рядом.

Они не стали засиживаться. Чашка кофе, несколько печений – и за окном уже стемнело. Оле проводил их.

– Приходите завтра. А сейчас мне пора спать, – сказал он на прощание.

Они обнялись, и Фрике подумала: сколько еще раз она вот так будет держать в руках хрупкое тело отца, прежде чем его не станет? Но Оле, словно прочитав ее мысли, шепнул ей на ухо:

– Я крепкий орешек. До Рождества уж точно дотяну.

Она засмеялась – и почувствовала, как защипало в глазах.

Остров и Фрике… Эта мысль не давала ему покоя.

Началось все в книжном магазине, где ее встретили так, будто только ее и ждали. Потом на пляже она шла впереди, словно была здесь дома, а Харальд чувствовал каждый шаг всеми костями. Остров окрылял ее – и приземлял его.

Он чувствовал, что она хотела сказать. Они отдалились друг от друга еще раньше, возможно, еще до переезда в Бостон, но здесь, на острове, это стало особенно очевидно. Здесь, где она за считаные дни пустила корни глубже, чем за всю жизнь в Гамбурге. Глубже, чем когда-либо смогла бы пустить в бостонскую землю. В Гамбурге она ни разу не ходила с ним к своим друзьям. Хотя, справедливости ради, он и сам редко бывал в городе, а когда бывал – хотел проводить время только с ней. Чем она жила, пока он разъезжал по командировкам, он толком не знал.

А потом эта история с ее отцом. Они ведь едва знакомы и после первой встречи несколько месяцев не общались – по крайней мере, насколько было известно Харальду, хотя много ли он вообще знал о Фрике, спрашивал он себя, – и все же там, в маленькой кухне капитанского домика, теснилось столько чувств. Слишком много, думал Харальд. Он тосковал по собственному отцу, которого никогда не знал, и завидовал Фрике – у нее их целых два. Это было неожиданно больно, и ему совсем не хотелось после всего этого сидеть в рыбном ресторане, ждать своего морского петуха и слушать болтовню Фрике, которая при этом то и дело косилась в телефон.

Наконец она убрала телефон и тихо сказала:

– Что-то случилось.

– Да, случилось, – он глубоко вздохнул. – Ты ведь тоже заметила, правда?

– Что именно?

– Это твое место. Твой остров.

Она долго смотрела на него, не говоря ни слова.

– Книжный магазин этот. Что там с книжным магазином, кстати? Расскажи.

Фрике замялась. Принесли горячее, и на мгновение показалось, будто она хочет уйти от разговора. Они попробовали – было превосходно.

Запинаясь, Фрике начала рассказывать то, что утаила от него о своей поездке на остров. И этого оказалось так много, что он задумался: а рассказывала ли она вообще хоть что-нибудь? Или то немногое, что он знал, он почерпнул из ее статьи?

– Что бы ты мне порекомендовала? – спросил наконец Харальд, когда она закончила рассказ. К тому времени они успели спокойно поесть и заказать десерт, который теперь стоял перед ними. Фрике черпала ложкой красный кисель и закатывала глаза от удовольствия. – Какую книгу, я имею в виду.

– Тебе? Путешественнику со своей собственной тьмой? Тебе бы я дала вот это. – Она потянулась к сумке и вытащила слегка потрепанный покетбук.

– «Дымная река»?

– Купила в аэропорту в Бостоне. Сама не знала зачем. Но потом начала читать. Так красиво и неспешно написано.

Он прочитал аннотацию и нахмурился:

– Исторический роман?

– Нет, – ответила она, – он и сейчас актуален, в каком-то смысле. Там про… ну, про первую глобализацию, про то, что она делает с человеком.

– Потому что мы уехали в Бостон, понятно. – По нему было видно, что она его не убедила.

– Вообще-то скорее из-за темпа. Очень медленного, – сказала она, не глядя на него. – Я в самолете несколько раз чуть не уснула за чтением. А ты же знаешь, я в самолете никогда не сплю.

Он понял:

– Моя бессонница.

– Может, тебе будет легче засыпать.

– Попробую, – пообещал он и положил книгу рядом с тарелкой. – Ты изменилась.

Она нервно рассмеялась:

– Ты тоже.

Это правда. Но он имел в виду другое:

– Я все думаю… Мы меняемся. Мы уже не те, что три года назад. Жизнь меня изменила, и, думаю, мы оба согласны, что не в лучшую сторону. Я… – Он покачал головой – так трудно было облечь мысли в слова. – Мне кажется, я хочу что-то сделать.

– Что именно? Еще раз прогуляться по пляжу? Или полежать в номере с книжкой? Телевизор посмотреть? – Она нахмурилась. – Делай что захочешь. В конце концов, мы в отпуске.

– Я имею в виду… – Он глубоко вздохнул. – Сделать что-то. Изменить свою жизнь.

Она не стала напоминать, что несколько месяцев назад они уже изменили свою жизнь – и довольно радикально, – когда начали все заново в Бостоне. Вместо этого она смотрела на него очень внимательно и ждала.

– Я столько всего повидал… – Харальд покачал головой. – Мои кошмары. Я о них почти ничего не помню, но они мне все равно снятся… Я снова где-то там, на передовой. Йемен, Сирия, Чад, Нигерия – неважно где… Я там, где люди страдают. Где умирают. Хочу, чтобы это прекратилось и во сне, и наяву.

– И что ты хочешь с этим сделать? – мягко спросила она.

Разговор принял совершенно неожиданный оборот. Харальд и сам толком не знал, чего хочет. Знал только, что должен что-то предпринять. Что так дальше продолжаться не может.

– Бостон – это точно не выход, – констатировал он.

Она улыбнулась:

– Я почти так и думала. Хочешь вернуться в военную журналистику?

– Нет, – решительно сказал он. Только не это. И тут его осенило. – Я мог бы начать писать о чем-то позитивном.

– Тогда тебе грозит безработица, – поддразнила она. Но тут же посерьезнела. – Было бы здорово, если бы на хорошие истории был спрос.

– А ты думаешь, это невозможно? Писать только о хорошем? Может, в этом и есть ошибка журналистики – бросаться на кризисы и катастрофы. А не на то, что получается. Что помогает людям.

– Я бы точно с радостью читала больше хороших новостей.

– Ты ведь уже их освещаешь. Мы могли бы делать это вместе, но…

Она смотрела на него так открыто, с таким интересом. Харальд не мог вспомнить, когда они в последний раз вот так сидели и разговаривали. Так… спокойно. Без этого тягостного молчания, которое обычно повисало между ними. Без бесконечного списка дел, которые нужно переделать.

– Но? – спросила она.

Прежде чем он успел начать заготовленный ответ, к их столику подошел официант.

– Фрау Вальгрен, – сказал он.

– Да? – она удивленно подняла глаза и вопросительно посмотрела на него.

Харальд понял все раньше, чем поняла она. Раньше, чем официант произнес хоть слово.

– Вас к телефону. Вон там, у стойки.

Она нахмурилась – это показалось ей странным.

– Кто меня спрашивает? – Она и не думала вставать.

– Пожалуйста, просто подойдите к телефону.

Харальд хотел вскочить и пойти с ней. Но Фрике была такой спокойной и деятельной, что только отмахнулась.

– Я сама справлюсь, – сказала она.

Он в этом сомневался – по лицу официанта уже все было ясно.

В островной деревне все друг друга знают. Фрике – дочь Оле Хансена, и, если со смертельно больным что-то случилось, весть разлетится мгновенно. В отеле знали, где они ужинают…

Фрике взяла трубку. Слушала – и побледнела. Харальд встал и подошел к ней.

– Я отвезу тебя к нему, – сказал он, прежде чем она успела что-то произнести.

Она молча сунула ему трубку и вышла из ресторана. Харальд отдал трубку официанту, который что-то забормотал, сунул ему в руку полсотни – хватит. Если нет – вернется завтра.

Сейчас он должен быть рядом с Фрике. Она не должна проходить через это одна.

Значит, старина Хансен отправился в путь. Его ждало последнее путешествие.