– Мойн.

– Мойн.

Франс не поднял глаз от монитора – пальцы его медленно, на ощупь, перебирали клавиши. Он прищурился и подтолкнул очки-половинки вверх по красному носу.

– Секундочку. Сейчас освобожусь.

– Не торопись.

За спиной у Бенгта уже переминалась с ноги на ногу кучка отдыхающих – им срочно нужны были марки, чтобы сообщить родным, как чудесно на острове. Но Франса это, похоже, ничуть не беспокоило.

Кто торопится – тот еще не понял, как тут все устроено. Таким он давал уроки.

– Так, Бенгт. Почта?

Спустя пять минут – которые пенсионерам за спиной Бенгта, судя по их перешептыванию, показались пятью годами – Франс не спеша нагнулся (куда торопиться-то, не пожар!) и достал корзинку с почтой Бенгта.

– Негусто сегодня. – Франс поставил желтый ящик на стойку.

– Всегда негусто, – ответил Бенгт. В ящике лежало с полдюжины конвертов. Один, большой, привлек его внимание.

– Твоя сестра написала.

– Надо же.

Франс ждал. Бенгт забрал письма, но вскрывать их на месте не стал – не хотел устраивать представление.

На большом конверте красовалась красная наклейка «КОМЕТ». Сердце на миг забилось быстрее, но он тут же успокоился: от Фрике это быть не могло.

Она в Америке. Далеко от «КОМЕТ», еще дальше от этого тихого острова.

И все же он вскрыл конверт, едва выйдя из почты. Внутри оказался толстый журнал, к которому была приколота визитка. «С наилучшими пожеланиями по поручению Фрике Вальгрен» – нацарапано кривым почерком. Подпись Бенгт разобрать не смог.

На обложке – черно-белый пейзаж, такой скупой, что он не сразу его узнал. Но на заднем плане виднелся его вагончик, а на переднем – он заметил это только сейчас – стоял мужчина: руки в карманах, вязаная шапка натянута на лоб… Это был он сам. Без сомнений.

Внизу – броский заголовок: «Заклинатель птиц: как орнитолог обходится без современных технологий и все равно добивается успеха».

Ну, если вся статья в таком духе, можно и не читать. Но Бенгт все же пролистал журнал, нашел нужную страницу.

И начал читать.

Чтобы добраться до Бенгта Герьетса, придется потрудиться. Из Гамбурга – полдня пути, хотя по прямой до Шпикерога всего сто пятьдесят километров с небольшим. Но когда доберешься – поездом, автобусом, паромом и пешком (именно в таком порядке), – в этом отдаленном уголке популярного курортного острова находишь главное: тишину.

Тишина нужна пестроносым крачкам – именно им посвятил себя орнитолог. Птицы эти привередливы: условия для гнездовья должны быть идеальными, иначе они не только не поселятся, но и не вернутся на следующий год.

На Шпикероге эти условия есть.

Дальше – в том же духе. Фрике писала просто и проникновенно; читая, он сам себе нравился – как если бы речь шла о незнакомце. Она выстраивала мост от его наблюдений за птицами к отказу от техники и писала о том, что каждому пошло бы на пользу иногда выключать смартфон. Мысли не новые, далеко не новые. Но то, как она их преподносила, заставило задуматься даже его: а может, умеренное использование новых технологий все-таки возможно?

Например, чтобы оставаться на связи с тем, кто живет на другом конце света.

Бенгт опустил журнал.

Она его слушала. Не просто уткнулась в телефон – по-настоящему слушала. И без единой записи умудрилась написать статью, в которой точно передала все, что он рассказал ей за те три дня.

Ладно, не совсем все… О его чувствах в статье вряд ли найдется хоть слово.

Зато нашлось кое-что другое.

Она писала о нем не как о случайном герое очередного репортажа. И не как профессионал, способный написать о чем угодно.

Либо Фрике чертовски хороша в своем деле – в чем он ни на секунду не сомневался, – либо…

Либо так. Она на другом конце океана, но мысли о нем ее все равно не отпускают. Об этом он предпочитал не думать. Они живут совершенно разными жизнями.

«Мы слишком разные», – подумал он.

И это лишь одно из множества препятствий на их пути.

– У тебя телефон пищит.

Харальд подпер голову руками и уставился в экран раскрытого ноутбука. Фрике сидела напротив, тоже глядя в экран. Пальцы ее быстро бегали по клавишам.

После большой ссоры несколько дней назад между ними установился хрупкий мир. На его предложение она так и не ответила, а он был слишком горд, чтобы заговаривать об этом снова.

– Секунду.

Она оторвалась от экрана, взяла телефон и встала. Уже на выходе ответила на звонок, и он успел услышать: «Эти двое копуш наконец появились на свет?» – прежде чем дверь за ней захлопнулась.

Он откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову и закрыл глаза. Без стука ее клавиш тишина давила.

Через три минуты она вернулась – вся светилась.

– Эмма звонила, – сказала она, хотя он и так догадался. Села на место.

– Ну и? – спросил он.

– Тебе правда интересно? Сплошные сюси-пуси.

– Да, интересно.

– Ларс и Тимо. Оба чуть больше двух кило, рост сорок шесть и сорок семь сантиметров. Здоровенькие, голодные, крикливые. Завтра уже домой.

– Она счастлива?

Фрике позволила себе мимолетную улыбку.

– Судя по голосу – очень.

– Я рад, – тихо сказал он.

Фрике села, но тут же вскочила снова.

– Шампанского хочешь?

Она легко сбегала на кухню; он слышал, как хлопнула дверца холодильника, зазвенели бокалы. Шампанское им тоже подарили на открытие – так и стояло в холодильнике, потому что после этих изматывающих недель обоим было не до праздников.

– Держи. – Она поставила бокал рядом с его ноутбуком. Харальд взял его, они чокнулись – дзинь! Он откашлялся.

Она сделала глоток и замерла – секунд на десять, наверное. Думала, должно быть, об Эмме и двух крохотных мальчишках, которые по ту сторону океана только начинали свою жизнь. Потом встряхнулась – хватит, – снова села и отставила бокал.

– Фрике…

Она не подняла глаз – снова что-то печатала.

– М-м-м? – рассеянно отозвалась она.

– Можем мы еще раз поговорить?

– О Ларсе и Тимо?

– Да. О детях.

Она замерла. Подняла глаза – и уже не выглядела такой веселой. В ее глазах стояли слезы.

– Обязательно сейчас? – тихо спросила она.

– А когда еще?

Она закрыла ноутбук, он сделал то же.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу, чтобы мы еще раз подумали.

– Харальд, прошу тебя.

– Что тебя останавливает? Назови хоть одну причину, почему нам не завести ребенка.

Она глубоко вздохнула.

– Мне сейчас не до этого.

– И все? – Он не сводил с нее глаз.

– Да, все. Неужели непонятно? Мы только приехали, работаем на износ, а я должна вот так, с места в карьер, думать о беременности? А через девять месяцев родить – и что дальше? Сидеть дома и плевать в потолок?

Он молчал.

– Харальд, – Фрике вдруг почувствовала страшную усталость. – Дело не только в том, что я не могу себе это представить.

– А в чем тогда?

– Тебе плохо, – сказала она.

Он фыркнул и всплеснул руками.

– Серьезно? Вот это твой аргумент?

– Было бы легче, если бы ты хотя бы признал это, – тихо сказала она. – Но так я не могу с тобой разговаривать.

Он смотрел на нее с яростью. Но Фрике выдержала этот взгляд.

Он резко встал и пошел к двери.

– Ты куда? – крикнула она вслед.

– Подальше отсюда!

Дверь за ним хлопнула – и ей показалось, что это конец.

Когда Фрике не знала, как быть, она шла к Эмме или к родителям. Там ее ждали кофе и францбрётхены или штрейзелькухен. Там можно было выговориться. Ее обнимали. Утешали. После этого ее проблемы, может, и не решались, но по крайней мере она чувствовала, что не совсем одна.

Штрейзелькухен напомнил ей о Бенгте. С кокосовой крошкой и вишней – он всегда пек его именно так. Для него пирог тоже был лекарством от всех бед. А от пирога мысли перескочили на его восхитительный кофе, по которому она так скучала, – потому что в Бостоне кофе в стаканчиках продавали на каждом углу, но это был совсем не тот кофе.

Грохот, с которым Харальд захлопнул за собой дверь, оказался лишь первым из многих. Теперь так было всегда. Утром, уходя из дома раньше нее, – бах. Вечером, возвращаясь позже нее, – бах. Когда потом снова куда-то уходил – бах. Она понятия не имела, куда он ходит и откуда возвращается. Он по-прежнему спал на диване. Об их ссоре – ни слова. Ни о чем не спрашивал, молчал. На каждую ее попытку хоть немного вернуть нормальную жизнь он отвечал демонстративным равнодушием. И с каждой отвергнутой попыткой у Фрике оставалось все меньше сил.

Поговорить обо всем этом ей здесь было не с кем. Можно, конечно, созвониться с Эммой, но у той сейчас совсем другие заботы: двое младенцев на руках, тут не до разговоров. А родители? Что они посоветуют – разве что дать Харальду время.

Может, убеждала она себя, все дело в адаптации. Во всем новом, что обрушилось на них обоих. Работа. Язык – они вроде бы им владели, но только теперь, когда приходилось день за днем общаться с коллегами, чиновниками и баристой из кофейни на углу, стали понимать, сколько в нем тонкостей. Тесная квартирка. Да и вообще: в Гамбурге они не жили вместе и, возможно, было довольно глупо начинать совместную жизнь именно сейчас, когда ни у кого из них нет запасного аэродрома.

Пока он отказывался с ней разговаривать, а она не могла до него достучаться, через квартиру пролегла невидимая линия фронта. Спальня – территория Фрике, гостиная – Харальда. Столкновений было не избежать. Маленькую ванную они кое-как делили, даже стирали в одной машинке – только Харальд потом развешивал свое белье в гостиной, а Фрике сушила свое на крошечном балконе за спальней. Кровать стала ее опорным пунктом, ее страница в интернете – единственным пространством, где можно было выговориться. Туда Харальд не заглядывал. Он, как и Бенгт, считал, что вся эта болтовня с незнакомцами в соцсетях – полная ерунда.

А для нее эта ерунда была единственным способом не сойти с ума.