В тот вечер Фрике узнала о своем друге Флориане две вещи.

Во-первых, в гостевой комнате его небольшой квартиры была идеально оборудованная фотолаборатория.

Во-вторых, винный шкаф у него тоже был укомплектован идеально.

Пока пленки одна за другой проявлялись в бачке, они пили отличное красное вино и то и дело выходили на балкон. Вечер так и просился, чтобы провести его за вином и средиземноморскими закусками на свежем воздухе – один из тех редких летних вечеров, когда даже в Гамбурге бывает по-настоящему тепло.

– Мне будет этого не хватать, – сказала Фрике.

– Моей квартиры? Или меня? – Флориан отставил бокал и продолжал работать – быстро и сосредоточенно.

– Всего. – Она вздохнула. – Харальд заговорил о детях.

Флориан поднял голову:

– О своих? О тех, что уже есть? Или о тех, которых хочет завести с тобой?

И то и другое звучало настолько абсурдно, что Фрике не знала, что ответить.

– Он ведь не из тех мужчин, правда? – пробормотала она. – Которые в какой-то момент вдруг решают, что хотят семью.

– Я бы тоже так не сказал. Впрочем, я и не думал, что он когда-нибудь захочет уйти с передовой и засесть в уютном офисе, где будет возиться с таблицами и цифрами.

– Я тоже.

Оба помолчали. Наконец Фрике заговорила – осторожно, словно сама не знала, что скажет:

– Может, я когда-нибудь вернусь?

– Для тебя здесь всегда найдется место. И не только в моей квартире, если не сразу подыщешь жилье, – а в Гамбурге его найти всегда тяжело. И в «КОМЕТ» для тебя всегда будет работа.

– Довольно трусливо с моей стороны даже думать о таком, да? – тихо спросила она.

– Это… разумно. Неудачу никогда нельзя исключать. – Флориан выключил верхний свет и зажег красную лампу. – А теперь посмотрим, что у тебя получилось. Готова?

Она кивнула, хотя готовой себя совсем не чувствовала. Флориан взялся за дело. Движения его были точными и уверенными – он знал, где лежит каждый инструмент, каждая мелочь.

Двадцать минут спустя три дюжины снимков сохли на бельевой веревке. Он убрал негативы в коробку и снова включил свет:

– В редакции наверняка сделают новые отпечатки и все оцифруют.

Фрике не смогла сдержать улыбку, разглядывая фотографии одну за другой. «Бенгту это не понравится», – подумала она. Но как-то же снимки должны попасть в журнал.

А снимки получились… другими.

Не плохими – но совсем не такими, какие она обычно сдавала.

– Тебе удалось кое-что ухватить, – пробормотал Флориан. – Таких снимков ты еще не делала. Может, стоит перейти на пленку?

Она покачала головой. Не потому, что была не согласна, – ей просто нужна была тишина, чтобы рассмотреть фотографии.

На первой – Виллем: она сняла его утром, когда он объяснял, как работает камера. Легкий контровой свет, серебристый ореол волос, глаза в паутинке мелких морщинок, которых она раньше не замечала. Клетчатая рубашка, поверх – темная вязаная жилетка. Было в нем что-то очень основательное.

Дальше – солончаки. Вдали, совсем крошечный, вагончик. Тонкая струйка дыма, вьющаяся из трубы. На следующем снимке – Бенгт.

Он стоял посреди солончакового луга, руки в карманах, за спиной – вагончик. Снимок вышел кривым, горизонт опасно накренился. Фрике забрала фотографию у Флориана.

Его улыбка. Что-то блеснуло в глазах – будто он знал о ней больше, чем следовало. В каком-то смысле так оно и было, хотя в тот момент он еще не мог знать, что будет дальше. Поцелуй. Ее бурная реакция. А потом она вернулась. Они поцеловались снова, на этот раз осознанно. И она чуть не опоздала на паром, потому что одного поцелуя оказалось мало. После всего она была так растеряна, что едва не забыла забрать дорожную сумку из книжного.

– Ого, – сказал Флориан. – Пожалуй, увеличим и поставим на заставку к статье. Почти тянет на обложку «КОМЕТ», не находишь? На первую неделю августа?

Она покачала головой.

– Ему это не понравится.

– Хм, – отозвался Флориан.

Она знала, о чем он думает. Флориан окончательно превратился в того самого газетчика, каким никогда не хотел становиться. Слишком много цифр, чтобы их игнорировать, слишком мало букв. Теперь он руководствовался только максимизацией прибыли – и делал это так последовательно, что здравый смысл оставался где-то за бортом.

Спорить она не решалась: это выдало бы больше, чем ей хотелось, – не только то, что она оставила на Шпикероге кусочек сердца.

– Делай как знаешь, – сдалась она. – Меня это больше не касается.

Она почувствовала его взгляд и разозлилась на себя. Слова прозвучали слишком равнодушно – он наверняка понял: что-то тут не так.

Флориан не стал расспрашивать. Отложил снимок и продолжил работать.

Ей хотелось ему рассказать. Но это было бы неправильно. Так же неправильно, как запретить ему использовать снимок для обложки.

– Может, еще что-нибудь случится, – тихо сказал он. – Политический скандал в Берлине или теракт.

– Да, – она глубоко вздохнула. – Может быть.

Но она знала: ничего не случится. Бенгт возненавидит ее за то, что попал на обложку журнала. Она его уже достаточно хорошо знала, что быть уверенной в этом.

– И когда меня наконец оставят в покое? – пробормотал Бенгт.

Утро вторника. Кофе на ступеньке вагончика отдавал странной горечью, словно выдохся. Он наблюдал за светловолосой женщиной, которая явно знала сюда дорогу. Островитянка, стало быть, в курсе, как обходить гнездовья крачек. Хотя бы не очередная чокнутая городская.

К сожалению.

Он скучал по Фрике.

Гостья была уже совсем близко, когда он узнал Соню. Бенгт поднялся.

– Мойн!

– Мойн, Бенгт!

– Вот уж не ожидал, – негромко сказал он.

Они с Соней вместе учились в школе – целую вечность назад. После выпуска она осталась на острове, помогала отцу; образование получила заочно. Была нужна здесь. А он уехал и с тех пор почти ее не видел, даже когда изредка наведывался или уже после того, как вернулся насовсем. Сталкивались в магазине. На собрании общины. Особо не разговаривали.

– Что тебя сюда привело? – окликнул он ее.

Соня остановилась и обеими руками убрала волосы с лица.

– Фрике Хансен, – сказала она.

– Ее фамилия Вальгрен, не Хансен.

– Я не знала.

– Ее здесь нет.

– Уехала, да. – Соня подошла ближе. – А ты не знаешь, как с ней связаться? Я звонила в «КОМЕТ» – там ничего не сказали.

Он пожал плечами. Что ж, одной зацепкой меньше. Он и сам собирался позвонить в редакцию. Когда-нибудь. Когда в очередной раз пойдет на почту. Когда наскребет мелочи. Когда наберется смелости. Если к тому времени не прогонит это проклятое чувство, которое невесть откуда в нем поселилось и тихонько скулило где-то в голове.

«Скучаешь по ней, старый дурак, – подумал он с удивлением. – Для тебя тот поцелуй значил куда больше, и ты надеешься, что для нее тоже. Ты хочешь, чтобы она вернулась сама прежде чем ей позвонишь».

Соня остановилась перед ним в резиновых сапогах и мешковатых джинсах; на ней болталась древняя выцветшая толстовка с дырками на манжетах.

– Похудела ты, – сказал он, и она печально улыбнулась, словно это был не комплимент. – Дома-то всё в порядке?

– С детьми все хорошо, – уклончиво ответила она.

– А Боссе?

Она пожала плечами – как будто этого было достаточно.

– Боссе съехал.

– Вот черт. Сочувствую.

И правда сочувствовал – Соня была из тех, кого не хочется обижать. Он всегда ее любил: с ней можно было нормально поговорить. Случись у него какая-нибудь проблема – первым делом пошел бы к ней. Точно знал: даже после стольких лет, когда они почти не общались, она бы выслушала его не раздумывая. И наверняка дала бы дельный совет.

– Вот поэтому я и ищу Фрике. Это она, можно сказать, открыла мне глаза: Боссе больше не часть моей жизни. Да и никогда не был.

– Все-таки у вас трое детей.

– Это да. Но троих детей я могла бы родить и от другого.

Он не стал говорить, что тогда это были бы уже не эти дети. И что с другим мужчиной детей у нее, может, вообще бы не было. Некоторые вещи не нужно произносить вслух – это была возможность, которую она упустила.

– Жалеешь?

Она невесело рассмеялась.

– О чем именно? О браке, о троих детях или о том, что выставила его за дверь?

Он пожал плечами – не отвечая, давая ответить ей.

– Я по многому скучаю. По свободе, наверное, больше всего. И по вниманию отца. В последнее время он видел только Боссе – тот ведь вошел в дело. – Она прикусила губу. – Надо будет что-то с этим решать. Останется ли Боссе у него работать? Понятия не имею. Сказал, что хочет уехать с острова. Может, у него давно уже кто-то есть на материке. Ему вечно нужно было «на материк» – последние два года это случалось подозрительно часто. Чаще, чем раньше.

– Разберетесь как-нибудь.

Она лишь пожала плечами.

– Так ты тоже не знаешь, как ее найти?

Бенгту понадобилась секунда, чтобы понять, о ком речь.

– Нет.

– Ладно, тогда не буду больше мешать.

Она развернулась и пошла к дороге. Бенгт смотрел ей вслед.

«Ты не мешаешь. Заходи, сварю кофе. У меня еще остался вишневый штрейзель с кокосом».

Вот что он должен был сказать. Когда это темное чувство одиночества накрывает с головой, нет ничего лучше, чем поговорить с кем-то живым.

Но он не окликнул ее. Просто смотрел вслед, а когда она скрылась из виду – вернулся в вагончик и закрыл за собой дверь.

Только он и крачки.

Виллем знал свою Эббу. Если она что-то задумала – своего добьется.

По крайней мере, обычно так и случалось.

С поисками преемницы ей, похоже, не повезло.

Чего-то острову недоставало, пока медленно подступало лето. Людей становилось все больше: пансионы, гостиницы, апартаменты – все забито под завязку, каждый дом в поселке занят до последней комнатки. Эбба и Виллем встречали летних гостей, которые возвращались год за годом, как перелетные птицы. Тех, кто покупал книги для отпуска только здесь – зная, что Эбба посоветует лучшее. Тех, кто приходил с радостью – потому что не нужно было ничего объяснять, рассказывать, что случилось за год. Молодой паре, которая давно мечтала о детях, она молча вложила в руки «Мы» Дэвида Николса. А когда какая-то пожилая дама присела отдохнуть, принесла ей стакан воды и пару уютных детективов. Та поблагодарила, но книги купила лишь после долгих колебаний – дескать, «я как учительница гимназии такое не читаю». Это тоже было частью работы – подбирать книги, которые читатель сам бы в руки не взял.

И так день за днем. Они вернулись к тому, что называли буднями, и об Ирландии Эбба больше не заговаривала.

Но Виллем знал: мечта о переезде горит в ней, не угасая. Чтобы это понять, даже не нужно было смотреть на стопку книг у нее на тумбочке. «Дублинцы» Джеймса Джойса. Йейтс, Шоу, Беккет. Она была уже не здесь.

Эбба исчезла. Она оставила Шпикерог позади. И Виллема – тоже.

Стук пишущей машинки доносился из открытого окна кухни. Шиповник перед домом в этом году цвел особенно буйно, а мощеная дорожка к крыльцу заросла еще больше с его последнего визита. «Надо бы кого-нибудь сюда прислать, – подумал Виллем. – Одного из мальчишек-интернатовцев, которые вечно торчали в книжном и спрашивали, нет ли для них какой работы. Тут дел непочатый край».

– Найдется минутка для старого друга, великий поэт? – крикнул он в окно.

Стук смолк. Потом донеслось ворчание, неизменный кашель и, наконец, голос Оле – хриплый, усталый:

– Заходи, дверь открыта.

– А кофе нальешь? – Виллем вошел в кухню.

И удивился. В прошлый раз здесь было мрачно и неопрятно. Теперь даже плита сверкала, а рядом со старой пишущей машинкой, которую он притащил Оле две недели назад, стояли стакан воды и миска клубники.

– Кофе я больше не пью – от него только устаю. Но тебе сварю.

Оле поднялся. Бросил последний взгляд на лист, заправленный в машинку, – словно проверял, можно ли оставить написанное на виду, пока в комнате кто-то посторонний. Потом занялся кофеваркой.

– Что-то тебя совсем не видно.

– Занят. – Оле загремел банкой с кофе.

Виллем обернулся. «Совсем исхудал, – подумал он. – Скоро от него ничего не останется».

– Справляешься?

– Справляюсь. – Оле оперся обеими руками о столешницу, стоя спиной к Виллему. Голос тихий, но сила в нем еще была. – Я пока не умер, Виллем. По мне, так еще поживу, но доктор Тоссенс хочет сплавить меня в хоспис – мол, дома у меня нет всего необходимого. – Он откашлялся. – А у меня есть обезболивающее, и, когда совсем невмоготу по вечерам, позволяю себе грог. Мерзну постоянно, дом продувается насквозь, а от меня остались кожа да кости. Что уж, скажем как есть: старина Хансен цепляется за жизнь, потому что ему еще есть что сказать.

– И это неплохо, – заметил Виллем. – Когда есть что сказать.

Оле хрипло рассмеялся.

– Лучше бы я мог отпустить. Но тут ты натравил на меня дочь. И вот – сижу здесь. Она исчезла так же внезапно, как появилась. Не знаю, зачем приезжала. И почему уехала, тоже не знаю. Видно, от собственных детей приходится брать то немногое, что дают.

– Это если дети есть.

Оба помолчали. Два старых ворчуна – оба в каком-то смысле осиротевшие.

Виллем хотел бы иметь детей, но говорить об этом не стал. Вместо этого сказал:

– Эбба тоже хочет, чтобы она вернулась.

– Только она не вернется, верно? – Оле тяжело опустился на стул. – Она сейчас в Штатах.

– Да, она говорила. Репортаж о Бенгте Герьетсе – ее последняя работа перед отъездом.

– Так что помочь тебе я не могу, Виллем. И Эббе тоже. Она снова уехала, а мне остается только вот это. – Оле кивнул на стопку бумаги рядом с машинкой – ту, что, по подозрениям Виллема, неуклонно росла.

– Как продвигается? – спросил он из вежливости.

– Черт, до чего же трудно. Никто ведь не предупреждает, как это трудно – взять ясные мысли вот отсюда, – Оле постучал себя по лбу, – и облечь их в столь же ясные слова. Но как-нибудь справлюсь, думаю.

– Удачи тебе. – Виллем поднялся. – Если что понадобится…

– Дам знать.

Они посмотрели друг на друга. Давно это было – когда оба были моложе и горячее, – но сейчас Виллем вспомнил: он ведь немного ненавидел Оле. За то, что тот, возвращаясь из странствий по свету, первым делом заявлялся в книжный. За то, что Эбба обнимала его так, словно он был ее потерянным и вновь обретенным братом – не меньше. За то, как они потом ворковали вдвоем, будто созданы друг для друга. Рассказы Оле о большом мире снова и снова разжигали в Эббе тоску – ей хотелось уехать, вырваться с острова, – и Виллем охотно запретил бы ей с ним видеться.

Но они были взрослые люди. Он терпел. Как-то.