– Эбба Фрёльке. Надо же, каким ветром тебя сюда занесло?

– Ты ведь сам в книжный не заглядываешь, Оле Хансен.

Он пожал плечами.

– А зачем? Ты же сама приходишь. Я тебя уже ждал.

Похоже, и правда ждал. Он провел ее в гостиную, где стол был накрыт к завтраку на двоих.

Эбба остановилась под низкой притолокой. На столе красовался тонкий воскресный фарфор – кто бы мог подумать, что у такого старого ворчуна, как Оле Хансен, найдется подобное? С его ручищами он запросто мог бы раскрошить эти хрупкие чашечки – а тут еще и сахарница, и масленка, и молочник. Свежие булочки, тарелка с мясной нарезкой, тарелка с сыром, корзинка со свежесваренными яйцами в стеганой подставке. Джем. Мед.

– Ты и вправду кого-то ждал.

– Да, но явно не тебя. Сколько мы не виделись, Эбба?

– Порядочно. Можно сесть – или твой гость еще придет?

Он покачал головой.

– Вряд ли.

«Может, он ждал Фрике?» – мелькнуло у нее в голове. Это облегчало начало разговора.

– Меня твоя дочь тоже сегодня утром продинамила. Ушла к орнитологу. Думаю, она скоро уедет.

– Я так и думал. – Оле закашлялся, отвернувшись, но она видела, как его колотит. И как он исхудал. Раньше про таких говорили «медведь, а не мужик». Теперь от былой мощи почти ничего не осталось. Ей было больно на него смотреть. Хотелось сделать для него хоть что-то. Утешить. Не просто прислать книгу, в силу которой она и сама сейчас не слишком верила. Но вместо этого она только надавила на него.

– Тебе нужно с ней поговорить.

Он замотал головой, не переставая кашлять, потом поднял глаза.

– Мне ничего не нужно, – сказал он.

– Ну, кое-что все-таки нужно. Умереть когда-нибудь.

Оле усмехнулся.

– Раньше, чем многим другим.

– Ты говоришь так, будто уже со всем смирился.

– Нет, и ты это знаешь лучше всех.

Она встретила его случайно – восемь месяцев назад, когда он сошел с парома. Был холодный, дождливый сентябрьский день; она катила ручную тележку к пристани – ждала большую и важную посылку с книгами и не могла дотерпеть, пока ее доставит почта. Один из тех дней, когда жизнь на отшибе, вдали от всего мира, не казалась ей такой уж прекрасной.

И тут она увидела Оле. С одной дорожной сумкой – много вещей он никогда не возил. Они были знакомы. Он проводил на острове всего несколько недель в году, но в эти недели о нем судачил весь остров. Старина Хансен опять приехал. Постарел-то как. Опять травил байки в трактире. Пьет по-прежнему – и хоть бы покачнулся. Всё как всегда у старины Хансена.

Но она сразу увидела: на этот раз все было иначе. Щеки уже тогда ввалились, шаг неуверенный – он шел ей навстречу, и что-то было не так.

– Вот я и вернулся, – сказал он, и она обняла его. Осторожно, бережно. Ни она, ни Оле не были склонны к подобным проявлениям близости, но в тот момент это показалось ей единственно правильным. Ему нужна была опора. Кто-то, кто его встретит и сразу поймет, как у него дела.

Ему плохо – это она увидела с первого взгляда. Поэтому она погрузила его сумку в тележку рядом со своей книжной посылкой и медленно пошла рядом с ним к капитанскому дому. Занесла сумку внутрь, прикрыла за собой дверь, убедившись, что пока он справится сам. Потом побежала в продуктовый – попросила, чтобы старине Хансену приносили продукты, а то совсем отощает; счет посылать ей. И к доктору Тоссенсу забежала тоже, отправила его к Оле, хотя опасалась, что тот и разговаривать с врачом не станет.

Тут она ошиблась. На старости лет, да еще больной, Оле стал сговорчивее. Никто не хочет мучиться от боли на последнем отрезке пути – тем более что отрезок этот, похоже, оказался длиннее, чем все думали.

Крепкий орешек этот Оле Хансен. Был и остается.

За восемь месяцев после его приезда они ни разу не поговорили – странно, ведь зимы на острове тянутся долго, даже несмотря на верных зимних гостей, которые каждый год приезжают на Адвент, Рождество и Новый год. Но с середины января наступают тихие недели, и только беженцы от карнавала ненадолго их нарушают – в основном рейнландцы без капли юмора или вестфальцы, которых судьба занесла в Рейнланд. Времени поговорить было бы предостаточно. Но она его сторонилась. Сама не знала почему.

– Я предложила ей свой магазин. Она хорошо умеет подбирать нужные книги.

Оле тихо и удовлетворенно улыбнулся.

– Как ты? – спросил он. – У нее тоже есть этот… дар?

Она поморщилась.

– Смейся-смейся. Пойду сварю кофе, ладно? Она все равно не придет, а тебе надо поесть.

– Давай.

Он стал каким-то покладистым – и она решила не задаваться вопросом почему. Вместо этого заняла беспокойные руки делом: пока на кухне закипал кофе, она прислушивалась к его кашлю.

– Что говорит врач? – спросила она, когда они уже сидели за столом и над изящными фарфоровыми чашечками с цветочками поднимался кофейный аромат.

Оле только покачал головой.

– А что он скажет, кроме того, что мне недолго осталось? Говорит, надо ехать на материк, в клинику, попробовать что-нибудь новое. Какие-то новомодные методы, которые якобы творят чудеса. Только я в это не верю. Море ведь со мной не поедет, когда я лягу умирать.

Эбба кивнула. Рядом с его тарелкой лежала книга, которую она ему прислала. Вид у нее был потрепанный.

– Ты ее читаешь.

– Ты ведь для этого и подарила.

Они улыбнулись друг другу.

– И как нам уговорить Фрике переехать на остров?

– Может, она и не хочет. Не похоже, что она собирается здесь осесть. Что-то ее гонит – Бог знает что.

Эбба взяла из корзинки булочку и разрезала пополам. Щедро намазала маслом, положила на каждую половинку по увесистой ложке джема и размазала ножом.

Потом она поменялась с Оле тарелками.

– Каждому нужен свой дом, – сказала она.

– Может быть.

– И твоей дочери тоже. Ей нужно начать все заново. Я это вижу.

– Ты это видишь, потому что хочешь видеть? Или потому что книги тебе подсказывают?

– Книги, – сказала Эбба, хотя вдруг засомневалась. Она отложила для Фрике несколько книг, но, когда убиралась в гостевой квартире, обнаружила, что та выбрала совсем другие. Такие, которые выдавали о читателе больше, чем Фрике хотелось бы. У нее был дар – она сама чувствовала, какие книги ей нужны. Лучше, чем чувствовала Эбба.

– Поговоришь с ней? Пожалуйста.

Оле сдался.

– Если сама придет.

Эббе этого было достаточно.

– Это я устрою, – сказала она.

– Ты что, спятил?

Фрике уставилась на Бенгта с яростью. Рука сама потянулась к губам – она все еще чувствовала на них его щетину, его губы. Первым порывом было оттолкнуть его, потому что он сделал именно то, чего она хотела. Он ее поцеловал. Только что они говорили о любви. О том, как это бывает трудно. О том, как ей хочется, чтобы все было проще. И он спросил, что могло бы помочь.

Зачем она сказала «поцелуй»? И зачем посмотрела на него так, будто хотела именно его поцелуя?

– Ой. – Бенгт отступил на два шага – в тесноте вагончика это было непросто – и опустил руки. Он выглядел искренне растерянным, а потом отвернулся. – Прости, – пробормотал он. – Видимо, я неправильно понял.

«Нет, – подумала она. – Правильно». Потому что она сама подавала ему эти знаки. Сама сигналила: поцелуй меня. Обними. Ты чужой, но мне сейчас и нужен чужой – чтобы снова найти себя.

Это она сама накликала. Он ничего ей не навязывал. Не за что ему извиняться. Ей стало жаль Бенгта – он стоял перед ней как побитая собака, продрогшая от ветра и, похоже, от чувств, о которых она не подозревала. Но знал ли он сам о них?

– Мне пора, – пробормотала она. – Это ты меня прости.

Она сунула камеру в сумку и повернулась. Он не стал ее удерживать, и она была ему за это благодарна. Любое прикосновение сейчас оказалось бы лишним – она бы сорвалась, накричала на него, была бы еще несправедливее, чем уже была. Вместо этого она просто ушла. Быстро, опустив голову, а дождь все сильнее барабанил по макушке. Она продрогла до костей. И заслужила все это – паршивое самочувствие, и колотящееся сердце, и желание забиться куда-нибудь и спрятаться. Все, что происходило с ней на этом проклятом острове, было слишком. Отец. Книжный. Бенгт.

Словно эта песчаная отмель посреди моря забросила в нее абордажные крюки и теперь тянет, дергает, рвет – чтобы она наконец, черт возьми, поняла: ее место здесь.

Но ее место не здесь. Ни сейчас, ни через год.

И все же двадцать минут спустя она непонятно каким образом оказалась у капитанского дома. Она шла быстрым шагом, ни с кем не здоровалась, хотя навстречу ей попалось несколько бодрых любителей прогулок в куртках Jack Wolfskin и неизменных пáрных нарядах, и они даже приветливо крикнули ей: «Мойн». Наверняка только что приехали и приняли ее за местную – за ту, кто не просто знает тут каждый уголок, а по-настоящему здесь свой человек.

Нет, черт возьми. Она никогда не станет своей на этом острове.

Отец открыл, едва она успела постучать.

– Ты меня ждал? – спросила она с упреком в голосе.

– Сам не знал, но, выходит, да. Всю жизнь ждал.

От биологии не убежишь. От происхождения – тоже. Бенгт был прав. Рано или поздно каждый возвращается в гнездо, из которого когда-то выпал.

Оле заварил чай – не кофе. Она обхватила кружку ладонями, чтобы согреть закоченевшие от дождя руки.

– Ты писал в «КОМЕТ»? – спросила она без всякого перехода: ей нужно было это знать.

– Не-а. А надо было?

Она покачала головой. Значит, эту тайну так просто не разгадать. Но, может быть, отец ответит на другие вопросы – те, что не давали ей покоя. Новые вопросы. Раньше она их себе не задавала, во всяком случае, не так.

– Тебе было легко отказаться от меня?

Оле устало покачал головой.

– Все произошло совсем не так, как ты себе представляешь, – сказал он.

– А как?

Он пропустил мимо ушей ее агрессивный тон.

– Мы с Уте… Мы отдалились друг от друга еще до того, как она забеременела. Не хочу говорить, что это была случайность, потому что, когда она сообщила мне новость, я сразу понял: я не буду уклоняться от ответственности. Так и сделал. Она поначалу сопротивлялась. Надо было к ней прислушаться. Нет смысла жениться на женщине, которая этого не хочет. Скольких бед мы бы избежали.

– Она рассказывала, что ты вечно был в разъездах. Поэтому у вас и не сложилось.

– Это то же самое, только ее словами. Ради нее я готов был осесть на месте. Ради тебя, – добавил он. – По крайней мере, хотел попробовать. Но… Что тут скажешь. Я не из тех птиц, которым подрезают крылья. Сам я этого не понимал, а вот Уте понимала. Твоя мать отправила меня в море, потому что знала: только там я буду счастлив. Пусть даже для нас это означало конец.

Фрике долго переваривала услышанное, а он молча за ней наблюдал.

– Смотри, так и останешься с таким лицом, – заметил он.

– Что? – Она вскинула голову.

Оле постучал себя по лбу.

– Вот эта морщинка. У меня она в какой-то момент стала постоянной – слишком много думал. Или слишком часто вглядывался в небо. Старому морскому волку это придает харизмы. Молодой женщине – не очень.

– А… – Она потрогала лоб, словно только сейчас заметила.

– Меньше тревог, больше жизни.

– Звучит как название книжки из серии «Помоги себе сам».

Он хрипло рассмеялся, закашлялся, ему не хватало воздуха, он потянулся за платком:

– Может, и напишу такую. Правда, выйдет тоненькая брошюрка, да и много ли она стоит, если ее автор – человек, которому недолго осталось.

– Лучше запиши воспоминания, – тихо сказала она. – Столько всего, чего я о тебе так никогда и не узнаю.

– Зачем? – он пожал плечами. – Ты же здесь, рядом. Могу рассказать тебе все, что захочешь.

Она покачала головой.

– Биология, – ответила она. А когда он посмотрел на нее с непониманием, добавила: – Я слишком рано выпала из гнезда. Нельзя просто взять и заползти обратно.

Он понял.

– Слишком много времени проводишь с этим своим птицеведом, – только и сказал он.

Занимался рассвет, и Фрике вздрогнула, очнувшись ото сна. Она лежала на диване в гостиной, среди высоких книжных стеллажей; на груди – роман, который читала допоздна. Тот, что посоветовала Эбба.

Она нащупала смартфон. Полпятого. Пора вставать. Сегодня она уезжает.

Час спустя она сидела на диване, сумка уже собрана. Последняя глава дочитана, и, поколебавшись, она положила книгу обратно на стол. Нет, эту книгу она с собой не возьмет. Слишком много в ней взрывоопасного.

Рядом она положила камеру Виллема. Тут же стояла печатная машинка – вчера вечером Фрике напечатала на ней первый набросок статьи. Все это она оставляла здесь. И ничего из этого ей не будет не хватать – ни когда вернется в Гамбург, ни когда полетит с Харальдом в Бостон, ни когда снова заживет той жизнью, которая еще несколько дней назад, до этого острова, казалась ей вполне себе идеальной.

Она набрала номер Эммы – ей нужно было с кем-то поговорить. По-настоящему поговорить.

– Я тебя разбудила? – спросила она первым делом.

– С ума сошла? Я беременная, а не сурок. – Голос у Эммы был сонный. Значит, все-таки разбудила, но та быстро пришла в себя. – Что случилось?

– Я поцеловала орнитолога.

– О! – На заднем плане послышался шорох. Наверное, Эмма вставала с кровати. Вздох, шлепанье босых ног по паркету. Щелкнула дверь. – А он тебя?

– Нет, то есть да, в общем… – Фрике глубоко вздохнула. – Я хотела, чтобы он меня поцеловал, и он поцеловал. А потом мы оба… Не знаю.

– Статью дописала?

– Вчера вечером.

– Ты вообще спала сегодня ночью?

Эмма знала ее слишком хорошо.

– Нет, – призналась Фрике грустным голосом. – Ну, может, час.

– И теперь не можешь перестать думать.

– Да.

– Говорить ли Харальду.

– Он хочет детей.

– Ну, это не лучшее начало разговора после твоего возвращения. «Милый, ты хочешь детей? А я тут целовалась с орнитологом».

– Не целовалась, – раздраженно сказала Фрике. – Это был всего один поцелуй.

– Всего один поцелуй, надо же.

Фрике услышала вопрос раньше, чем Эмма его задала:

– Ты хочешь сказать: если это был всего лишь поцелуй, чего тогда я себе голову морочу?

– Это уже твоя интерпретация.

– Спасибо, Эмма. Очень помогла, – тихо сказала она и повесила трубку.

Паром отходил в двенадцать. У Фрике оставалось еще несколько часов. Она думала, что как-нибудь убьет это время. Но теперь у нее появилась цель. Даже несколько.

Ей нужно было выгнать этот остров из себя, пока она не начала пускать здесь корни.

Вагончик оказался пуст. Фрике этого не ожидала и растерянно топталась на ступеньке. Постучала раз, другой – но сколько можно выбираться из кровати? К тому же было почти семь, не так уж рано, разве нет?

Она нажала на ручку. Дверь открылась, и она замерла в нерешительности.

Но тут же закрыла дверь. Нет! Она не станет рыться в его вещах и не оставит записку о том, что приходила. Ей нужно поговорить с ним лично.

И она отправилась к его пестроносым крачкам. Сначала думала, что и там его не застанет. Но потом увидела: он сидел на корточках в низинке, ветер трепал волосы и блокнот на коленях. Она подошла сзади.

– Так не пойдет, – сказала она.

Он медленно обернулся. Она присела рядом и заглянула ему через плечо. Интересно, этот рисунок – часть его исследований? Две пестроносые крачки и птенец. Маленькая семья.

Она сглотнула. Куда ни глянь – семьи. Это уже начинало действовать на нервы. Хотя, наверное, просто совпадение: она видела семьи на каждом шагу только потому, что после вопроса Харальда не могла выбросить эту тему из головы.

– Что ты имеешь в виду?

– Поцелуй.

Он захлопнул блокнот, уперся руками в колено и прищурился.

– И что именно было не так?

– Всё! – она всплеснула руками. – Я счастлива со своим парнем. Я не могу просто так целовать первого встречного. Это… Я не такая.

– Я тоже не такой, – спокойно ответил он. – Если ты вдруг так подумала. Я неправильно все понял, и мне правда жаль. Может, просто забудем об этом?

Она опешила.

– У тебя есть девушка? – спросила она.

– Нет, – он решительно покачал головой. – Но тебе не приходило в голову, что этот поцелуй мог что-то для меня значить? Что я не целую женщину только потому, что она попросила?

Он смотрел на нее, не отводя глаз, а она не знала, что ответить.

– И мне, если честно, не все равно, что ты об этом думаешь, – продолжил он. В его голосе зазвучала злость. Куда делся тот спокойный, невозмутимый орнитолог, с которым она могла часами бродить по острову? – Для меня этот поцелуй что-то значил. И для тебя тоже – иначе ты бы сейчас здесь не стояла.

Ветер трепал ее кудри. Она смотрела на Бенгта, разинув рот. Неужели это правда? Неужели тот поцелуй значил для нее больше, чем она думала? Неужели поэтому она просидела всю ночь над статьей – чтобы не упустить свежие впечатления?

– Бенгт, я…

Она замолчала. Он ждал.

– Ну и ладно, – сказал он наконец. – Надоела мне вся эта ерунда. – Он поднялся. Пестроносые крачки за его спиной тоже взмыли в воздух и возмущенно закричали.

– Подожди! – крикнула она ему вслед. Бросилась за ним, но Бенгт шагал так быстро, что она не поспевала. Фрике выругалась, прибавила шагу, споткнулась и упала на колени. Тут же вскочила.

– Дурак! – закричала она ему вслед. – Идиот!

Он резко обернулся. В три шага оказался рядом и схватил ее за запястье. Не больно – и посмотрел ей в глаза. Она знала: стоит ей дернуться, отпрянуть, дать понять, что он перешел черту, – и он тут же отпустит.

Но он не перешел. Она подняла на него глаза.

– Если я сейчас попрошу тебя поцеловать меня…

– Тогда поцелую, – голос у него был хриплый. – Но тогда это будет что-то значить, Фрике.

Он убрал локон с ее лица.

Она едва могла дышать. Тогда это будет что-то значить.

«Я ошибалась, – пронеслось в ее голове. – Дело не в том, что я могу когда-нибудь пустить здесь корни. Это уже давно произошло».