Она слушала гудки. Ту-ту-ту, ту-ту-ту, ту-ту-ту. «Это голосовая почта Харальда…» Сбросила. Набрала снова.

Они же договорились созваниваться, а Харальд всегда был на связи в условленное время. Тревожно.

Наконец, с четвертой или пятой попытки, в трубке раздался его голос.

– Чего? – буркнул он раздраженно.

– Привет, – голос у нее вдруг стал тоненький, почти писклявый. Она чувствовала себя маленькой и глупой. Но все равно – отлегло. С ним всё в порядке, фух! – Хотела узнать, как ты.

– Только встал.

Она промолчала. Это был не тот ответ, который ее устраивал.

– Получше, наверное. Еще немного вялый. Который час?

– Половина десятого.

Для него – поздно. Но, видимо, после вчерашнего ему нужен был сон.

– Прости, если напугал тебя. Вчера что-то накрыло. Ну и выпил лишнего, наверное.

– Напугал. Еще как. – Фрике встала и подошла к окну в маленькой книжной гостиной. Отодвинула занавеску. За ночь прошел дождь, и теперь деревенская улица внизу сияла, умытая и залитая солнцем.

– Не стоило. И уж тем более – натравливать на меня Эмму. Со мной все нормально.

– Вчера вечером так не казалось. Прости, если я перегнула.

Сама она не знала – перестаралась или поступила правильно. Слова Эммы все еще звучали в голове. «Ему нужна помощь».

Кому верить? Лучшей подруге или мужчине, которого любишь?

– Просто сейчас все как-то навалилось. Прости, что наорал на тебя.

– Да ладно, проехали. – Ей не хотелось без конца это мусолить.

– Я вел себя как последний придурок, – добавил он.

– Эмма сказала, тебе нужна помощь.

Внизу Виллем выкатил перед магазином стол и водрузил на него несколько ящиков с уцененными покетбуками. Тут же, словно из-под земли, набежали отдыхающие и принялись рыться в ящиках.

– Да Господи. Она спрашивала, кто мой терапевт. Не остаться ли ей на ночь. Пью ли я таблетки. – Он засмеялся, но как-то невесело. – Будто таблетки тут помогут.

– Есть такие, с которыми легче. На время. Не так больно.

– Отстань, Фрике. И ты туда же. Не собираюсь я глушить себя какими-то антидепрессантами. Сам разберусь.

– Ладно, – сказала Фрике, отвлекаясь на суету внизу. Какой-то покупатель тащил в магазин целую стопку книг, и ей вдруг тоже захотелось спуститься и покопаться в этих сокровищницах, так что следующую фразу она толком не расслышала.

– Мы ведь никогда не думали о детях, – услышала она.

Слова дошли до нее не сразу. И не только потому, что ящики с книгами пустели на глазах.

Дети? Он это серьезно? Разве дети – выход, когда тебе плохо?

– Ты здесь? – спросил он.

– Да, – голос стал хриплым. – Слушай, Харальд. Я завтра приеду. Поговорим обо всем, ладно? И о детях тоже.

– Поговорим обо всем, – сказал он.

– Хорошо, – она глубоко вздохнула. – Не хочу это обсуждать по телефону.

– Я тоже.

Положив трубку, она вдруг поняла, что́ было не так в этом разговоре.

Когда он сказал, что вел себя как последний придурок, она не стала возражать. Просто приняла как есть. А может, так оно и было.

Она спустилась на первый этаж. Эбба караулила за кухонной дверью – завтрак уже готов, осталось только поджарить блинчики, дело пяти минут. Она повязала фартук и распахнула дверь.

– Мойн! – весело поприветствовала она Фрике Вальгрен. – Надеюсь, хорошо спали?

Гостья едва оторвала взгляд от телефона.

– Мойн, – пробормотала она, погруженная в свои мысли, и вышла на улицу прежде, чем Эбба успела позвать ее к столу. Дверь хлопнула.

– Ты видел?

Эбба вернулась на кухню и покачала головой. Виллем буркнул что-то из-за газеты – конечно, ничего он не видел. Ему-то и здесь хорошо. А вот Эбба все сильнее мечтала о другой жизни. Другое море, другой город. Вообще – просто город. Не видеть изо дня в день одни и те же несколько сотен физиономий. Не уезжать из дома на целых два дня, если захотелось посетить театр или выставку в Бремене. В Гамбурге, воротах в мир, они не были уже четыре года!

Она включила плиту и тихонько ворчала себе под нос, пока Виллем наконец не выглянул из-за газеты.

– Ну что еще? – спросил он со вздохом.

– Да ничего.

– Ну вижу же, что-то есть.

Она усмехнулась. Прямо как в скетчах Лорио[5] – вот до чего они дошли. А она любила Лорио.

– Ничего. Просто эта Фрике…

Он снова скрылся за газетой, но потом сказал:

– Она вчера была у старины Хансена. У отца своего.

Эбба насторожилась.

– Он ее отец?

– Угу, – промычал Виллем.

– Из тебя что, каждое слово клещами тянуть? – возмутилась она. – Откуда ты знаешь?

– Что знаю?

– Что она его дочь, Господи помилуй.

– Он сам рассказал. Мол, видел ее. Имя-то редкое – вот я и понял.

– И что?

– Что «что»? – Рука его появилась из-за газеты и безошибочно нашла чашку с кофе. Годы тренировок. – Думал, тебе интересно.

– Да что толку. Через пару недель его не станет, – вырвалось у нее.

Она прикрыла рот ладонью. Блинчик тихо шкворчал и потрескивал на сковороде. Виллем выглянул из-за газеты – медленно, как древняя черепаха, поднял лысую голову в венчике седых волос.

– Как сказать, – протянул он. – Насколько я знаю, у него больше никого нет.

– Да говори уже, к чему ты клонишь? – Она начинала терять терпение.

– Дом. Вряд ли он оставит его Обществу спасения на водах.

«С него бы сталось, – подумала Эбба. – Хотя нет, не оставит. Или все-таки?..»

Тут ее осенило.

– А блины? – крикнул ей вслед Виллем, когда она выскочила за дверь. – А магазин?

Звякнул колокольчик над входом, заглушив его слова.

– Сам справишься! – весело откликнулась она.

У Эббы появилась цель. И ради нее она готова была поставить на карту все. Она зашагала на другой конец деревни.

Фрике не знала, ждал ли ее Бенгт, но от одной мысли о нем на душе становилось теплее.

Со встречей с отцом придется повременить. Потом, решила она. Сначала – закончить статью, разобраться с мыслями. Нужно скорее домой. Может, после обеда найдется время для Оле. Она надеялась, что он поймет.

Она свернула с мощеной дорожки на тропинку – ту самую, которую Бенгт показал ей вчера: по ней можно было дойти до вагончика, не вспугнув его пестроносых крачек. Из трубы уже вился дымок. Хотя на дворе был май, погода снова выкинула фокус: дождь лил как из ведра, и Фрике оказалась к этому совершенно не готова, как и к пронизывающему ветру, который хлестал водой почти горизонтально. Она промокла до нитки в одной блузке и тонкой вязаной кофточке – подарке Эммы на день рождения.

Да и внутри она чувствовала себя примерно так же – будто и там все промокло насквозь.

Когда она подошла ближе, в дверях вагончика появился Бенгт с двумя кружками кофе. Она блаженно вздохнула. Именно то, чего ей сейчас хотелось.

Это она о кофе, а вовсе не об этом чертовски привлекательном орнитологе.

– Мойн! – окликнул он ее. – Кофе?

– Мойн. – Она остановилась: какая теперь разница, промокнет она чуть сильнее или нет. – Да, с удовольствием.

Он протянул ей кружку, и они сели на ступеньки. Ничего не говорили, но молчание не тяготило. Так они и сидели: пили кофе, смотрели на непогоду и наблюдали, как время от времени над колонией взмывала стая крачек и тут же опускалась обратно.

– А что они делают в дождь? – вдруг спросила она.

– А что им остается делать?

– Понятия не имею. Чтобы защитить птенцов, в смысле. Кстати, «птенцы» – это правильно?

Он кивнул:

– Или «молодняк». Но я не понял вопроса.

– Ну, дождь же.

– Молодняк прячется под травой или в кустах. Они очень рано покидают гнездо.

– А я съехала от родителей только в восемнадцать.

Он рассмеялся.

– Ну, тут они это делают уже на второй-третий день. Хотя по-настоящему на крыло еще не встают. Остаются с родителями еще недель четыре-пять, пока не взлетят в первый раз.

– И дождь им нипочем?

Он пожал плечами.

– Такова природа. Они делают то, что делали многие поколения до них.

– Как и люди, – пробормотала она.

Вот она, опять. Эта мысль.

Мысль.

Та самая, которую она всегда гнала от себя. Всегда, всегда, всегда.

А теперь Харальд взял и бросил ее на ринг – вот так, запросто. Хотя нет, не запросто: он, конечно, что-то этим преследовал. Это был его способ увести разговор в сторону. Его способ дать ей понять, что не стоит задавать вопросов о вчерашнем срыве. О его гневе, ее тревоге, расспросах Эммы.

Ребенок? Агентство в Бостоне?

Все их планы вдруг показались ей такими же нелепыми, как и то, на что намекала Эмма своими вопросами.

Стал бы он хорошим отцом?

А кто вообще им становится?

И мысли ее снова вернулись к Оле Хансену, хотя думала она и о Мартине Вальгрене тоже. Один – неприкаянный, другой – нашедший себя. Сегодня утром, проснувшись и еще лежа в постели, она потянулась за смартфоном на тумбочке и вдруг подумала об Оле Хансене как о своем папе.

Мартин Вальгрен был ее папой.

Оле Хансен – биологическим отцом. И только.

Но у биологии, похоже, была своя власть – и посильнее прочих. Такая, что даже спустя тридцать с лишним лет рядом с другим отцом, настоящим отцом, с которым удалось выстроить прекрасные отношения, она вдруг влезала без спроса. «Эй, – говорила биология, – я тоже тут, и мне тоже есть что сказать».

«Нечего тебе сказать», – убеждала себя Фрике.

– А вы когда-нибудь думали о детях? – спросила она.

– Дети? Ох! – Бенгт допил кофе. – Еще налить?

– Да, с удовольствием.

Ну конечно, он ушел от ответа. Мужчины всегда так поступают. Это же тема, которая касается в первую очередь женщин, разве нет? Сколько ни призывай к равноправию, сколько ни пытайся делить все поровну и по справедливости, остается неудобная правда: иногда лучше, чтобы основную ношу несла женщина. Потому что мужчина больше зарабатывает. Или потому, что она кормит грудью. Или потому, что ей просто хочется быть рядом с ребенком. Причин находилось множество – и ровно столько же голосов, которые все это яростно оспаривали.

Одна коллега Фрике – не то чтобы подруга, они слишком мало общались, – как-то раз, много лет назад, за пивом после работы возмущалась царившим вокруг лицемерием.

Фрике тогда слушала вполуха. Теперь ей хотелось бы знать о семейной жизни что-то помимо той безоблачной картинки, среди которой она сама выросла. Можно было бы спросить Эмму. Нет – нужно.

Они с Харальдом были вместе уже три года. Может, сейчас самое время. Новая жизнь – почему бы не начать ее вместе с ребенком? А может, это редкостная глупость, ведь она до сих пор ни разу всерьез не задумывалась, хочет ли вообще детей.

А почему, собственно, нет?

Потому что я – как мой отец, мелькнуло в голове.

И она имела в виду вовсе не Мартина Вальгрена.

Бенгт снова вложил ей в руки кружку и со вздохом опустился на верхнюю ступеньку.

– Дети, значит? У моей сестры трое. Две девочки и мальчик. Каждое лето приезжают ко мне в гости, но только после того, как крачки отгнездятся. Так всем спокойнее. – Он рассмеялся. – Я обожаю этих сорванцов, правда. Но свои? Здесь? – Он обвел рукой вагончик, дюны, галдящую колонию. – Сложно представить, согласитесь.

– Для начала вам бы женщину найти, – она ухмыльнулась.

– Женщину. Ну да, – он не улыбнулся.

Фрике спрятала пылающие щеки за кружкой.

– Простите, – пробормотала она.

Вообще орнитолог был совершенно не тем человеком, с кем стоило заводить подобный разговор. Зачем она вообще это делает? Вечно одно и то же. Флориан называл это «Фрике на коленях у собеседника». И, пожалуй, был недалек от истины. Когда она старалась получше узнать героя для репортажа, то слишком много отдавала взамен – выбалтывала такое, чего не рассказала бы даже Эмме за коктейлем. Например, бранденбургскому отшельнику она поведала о своих туалетных проблемах; тот разразился пространной лекцией о том, в какой позе нужно справлять нужду. Эта лекция и стала отправной точкой для репортажа, который она сдала под заголовком «Назад к истокам – как какать». Заголовок был рабочим, но Флориан нашел его настолько удачным, что так и пустил в печать. Статья собрала больше читательских откликов, чем любой другой материал в том номере.

И вот она сидит на этом проклятом острове, ей еще нужно сделать фотографии и задать целую кучу вопросов Бенгту. Но быть здесь ей не хотелось, а первый вопрос, который пришел в голову, оказался самым неуместным из всех возможных. И тут же она вляпалась в очередную неловкую ситуацию, как умела только она одна.

Она даже не решалась взглянуть на Бенгта. Так и сидели молча, допивая кофе, – прямо как принято у восточных фризов. Потом Бенгт поднялся, забрал ее кружку и унес в вагончик. Оттуда донеслось громыхание – громче, чем обычно, – и Фрике живо представила, как он там злится.

Она тоже злилась – на себя. Так что их таких уже было двое.

– Идем?

Бенгт протиснулся мимо нее. Он уже был в высоких резиновых сапогах, в которых она видела его не раз. К ним – мешковатые вельветовые брюки и вчерашний темно-синий свитер, явно не избалованный частыми встречами со стиральной машиной. Впрочем, кого это тут волнует. От Бенгта пахло чистотой. Приятно. Она заметила это, когда они сидели рядышком на ступеньках, как куры на насесте.

Фрике достала из сумки камеру и пошла следом. Если не найдется повода вернуться, это будет их последняя встреча. Осторожно приближаясь к колонии, она раздумывала: может, остаться еще на день? Зачем – она и сама не могла сформулировать. Просто было ощущение, что она знает еще не все.

«А может, ты все-таки подумываешь насчет книжного?»

Бред. Ни за что на свете.

Фрике Вальгрен удивляла его все больше.

Поначалу он думал, что она просто одна из тех журналисток, которые строчат статью за статьей, лишь бы свести концы с концами. Выдвигая свои условия, он втайне надеялся ее отпугнуть.

Что ж, похоже, он просчитался.

Она осталась – и не просто осталась. Она снимала его на старую зеркалку Canon так, будто всю жизнь работала с пленкой. Если не считать первоначальных заминок. Блокнот, в который она поначалу лихорадочно строчила, быстро исчез в сумке. Возможно, зря он это допустил. Но он решил рискнуть и понадеялся, что ей можно доверять.

Вопросы она задавала толковые. Местами наивные, но все равно толковые. И пока что он на все находил ответ. Вопрос о детях – это для репортажа? Или личное? И если личное, что это значит для него? Может, она все-таки одна из этих городских барышень, которые зачитываются журналами про осознанность – теми самыми, что теперь забили полку даже в шпикерогском продуктовом? Может, она влюбляется в его «простую, чистую, деревенскую жизнь» – без техники, без связи с внешним миром?

Смартфон она, во всяком случае, доставала все реже. Вернее, сегодня утром, кажется, ни разу. Он и сам не знал, радоваться этому или тревожиться.

Может, она положила на него глаз? Интрижка с орнитологом, живущим без интернета?

Не давая этой мысли разрастись – потому что, если честно, она ему нравилась ровно настолько же, насколько пугала, – он пустился в пространный рассказ об истории колонии. Вчера он уже все это подробно излагал, но она же не записывала. Может, так лучше запомнит. Может, хоть что-то удержится в голове, пока она не сядет писать статью.

– Стойте, – прервала она его в тот момент, когда он пытался изобразить характерное «кивитт» пестроносой крачки. – Вот так, не двигайтесь.

Он замер – неловко, скованно, – а она смотрела в видоискатель. Какое-то время оба молчали; слышно было только тихое щелканье затвора и легкое жужжание перематываемой пленки.

– Хорошо, – пробормотала она.

Он не понимал, что тут хорошего: он стоит по щиколотку в солончаке, дождь хлещет в лицо. За спиной с криками взмыла стая крачек.

– Жаль, – донесся голос Фрике. – Вот бы это на видео…

– У вас же есть смартфон.

Она посмотрела на него поверх камеры – он не смог разобрать этот взгляд. Злость? Неприязнь? Скорее усталость. Словно ей взвалили на плечи весь мир – и он давил, пригибая к земле.

«Она где-то не здесь», – мелькнуло у него в голове.

И вдруг все перестало казаться таким правильным, таким хорошим, как еще позавчера. Тогда он думал: вот она, та самая, с которой он наконец обретет покой на острове. Одного репортажа об орнитологе-технофобе должно хватить.

Но нет. Она его раздражала – хотя он и обрадовался, увидев, что она идет.

– Пойдем назад? – спросил он.

Она молча двинулась следом. Он указал на крачек – те снова взмыли в воздух. Фрике вскинула камеру: щелк, вж-ж-вж-ж, щелк, вж-ж-вж-ж, щелк. Интересно, выйдет ли что-нибудь путное?

– А как здесь появилась колония? – спросила она.

– Крачек?

Она одарила его взглядом, который словно говорил: «Нет. Твоя, болван островной».

Он рассмеялся – таким суровым, таким непреклонным был этот взгляд. Тут и она усмехнулась, и он стал объяснять:

– Когда-то сюда, видимо, случайно залетела одна пара. Условия идеальные: никаких пастбищ поблизости, им даже коровы мешали бы. Первая пара вырастила птенца, и тот, повзрослев, тоже стал гнездиться здесь. Потом прибились другие. Как именно это работает – мы изучаем и тут, и в других колониях. Обсуждают ли крачки это на зимовке? Понятия не имею. В конечном счете это просто биология – от нее не уйдешь. Большинство пар возвращаются к тому гнезду, из которого сами когда-то выпали.

На лбу у нее пролегла вертикальная морщинка – даже трогательно.

– Я тоже, кажется, выпала из гнезда.

– Рано или поздно это случается с каждым.

– У меня это… было давно.

Она снова замолчала, погрузившись в тяжелые раздумья, и он несколько раз оглядывался на нее по дороге к вагончику.

– Всё в порядке? – спросил он, но ответа не получил.

В вагончике она первым делом положила сумку, камеру осторожно поставила на стол. Потом огляделась. Гости у него тут бывали редко, и еще никто из посетителей не вызывал у него ощущения, что его скудная обстановка не выдерживает чужого взгляда.

И только сейчас он осознал, как тут тесно. На нескольких квадратных метрах он разместил кровать, откидной столик на книжной полке, два складных стула, кухонный уголок и всевозможные ящики для хранения – предельно минималистично и при этом функционально. По ее взгляду он понял: она сразу заметила, чего не хватает.

– Туалет?..

Он пожал плечами.

– Солончак.

– Ага, – она нахмурилась. – А душ?

– Есть бак с водой, я моюсь из него. Душа нет – слишком большой расход воды. А так – купаюсь в море.

– И зимой тоже?

Он рассмеялся.

– Зимой я обычно живу в деревне или на материке.

– Так вы, выходит, вовсе не классический отшельник.

– Вы разочарованы? Репортаж насмарку?

– Что-то уж слишком много надежды в голосе, честно говоря. Неужели я и правда такая невыносимая?

Нет, вовсе нет. Он нагнулся, вытащил из-под кровати ящик и протянул ей чистое полотенце – вытереть мокрые кудри и лицо. Сам тоже взял свежее, на ходу вытирая лицо, – и уже стоял у плиты, готовя очередной кофе.

– А питьевая вода?

– Привозят раз в неделю. Удивительно, как мало нужно, если задаться целью.

Она оглядела вагончик. Склонила голову, рассматривая полку: рядом со специальной литературой и парой романов там стояли банки с припасами.

– Но магазина, где можно покупать продукты без упаковки, на острове, полагаю, нет?

Он почувствовал себя почти уличенным.

– Совсем без отходов не получится. По крайней мере, здесь. Но я заказываю в продуктовом большие упаковки, использую стеклянные бутылки вместо тетрапаков и сдаю их на переработку, если нельзя использовать повторно. Много готовлю из сезонных овощей. Иногда бывает непросто, особенно зимой.

Она поморщилась.

– Капуста.

– Именно, капуста, – он рассмеялся. – Но знаете, начинаешь разбираться в местных овощах и удивляешься, сколько всего можно из них приготовить.

– Их еще достать надо.

– Вот в этом и заключается главная сложность. – Он вздохнул. – На материке проще. Когда работаю во Фленсбурге, хожу там в магазин органических продуктов. А тут? Непросто. Единственный супермаркет на острове рассчитан на туристов. А туристам все равно, что их яблоки в мае приехали из Новой Зеландии. Им нужны яблоки – и точка.

Пока он варил кофе, они продолжали разговаривать. Такие беседы случались у Бенгта нечасто – уважительные, на равных.

«Хорошо бы почаще вести такие разговоры, – подумал он. – С ней».

Но мысль тут же отступила, потому что внутренний голос взбунтовался: «Хватит болтать! Она – враг! Напишет репортаж, в котором выставит тебя нелепым чудаком, который бежит от современности. Все переврет и преувеличит. И ты ее возненавидишь».

Она была бы не первой женщиной, которая его предала.

– Почему вы спросили про детей?

Так. Та часть его разума, которая отвечала за то, чтобы он не болтал лишнего, явно взяла отпуск на материке. Сидит, наверное, с тетей Метте в очереди к врачу и листает «Гала».

– Да так, ни почему. – Она покачала головой. – Помочь чем-нибудь?

Он протянул ей тарелки и приборы – накрыть на стол. А из маленькой духовки достал торт «Дунайские волны», который испек сегодня утром.

– И как это вяжется? – спросила она. – Тут же куча ингредиентов, которых здесь не достать. Или на Шпикероге есть плантация какао?

Он усмехнулся.

– Неплохая попытка увести разговор. Я никогда не говорил, что я фанатик этого образа жизни. Просто стараюсь следить за тем, что покупаю. А торт… Перед тортом я бессилен.

Она тоже усмехнулась, но тут же посерьезнела.

– Мой друг хочет детей.

Значит, есть друг. Ну да, чему тут удивляться. Она привлекательная женщина. И все же он растерялся – не знал, что ответить.

– Я никогда об этом не думала, – тихо сказала она. – Хочу ли я детей вообще. Мне тридцать три, и до сих пор этот вопрос передо мной не вставал.

– Но теперь вы об этом задумались.

– Да. И о том, тот ли он человек. Он… – Она осеклась. Морщинка на лбу появилась снова, желваки дрогнули, и она надолго замолчала.

– Вы не обязаны мне рассказывать.

– Нет, я хочу. – Она подняла глаза. Сидела на складном стуле, как-то вся сжавшись, – слишком высокая для его тесного вагончика, хотя раньше он тесноты не замечал, – и выглядела такой несчастной, что ему захотелось ее поцеловать.

Нет, нет, нет. Сама эта мысль была неуместна.

– Иногда… любовь. Поначалу все так легко. Знакомишься, смеешься над чужими причудами, узнаёшь столько нового. Решаешь пройти вместе следующий отрезок пути – неважно, какой длины. Может, даже веришь, что это навсегда. – Она подцепила вилкой кусочек торта и, прежде чем продолжить, закатила глаза и блаженно вздохнула. – А потом… в какой-то момент становится не так легко. Совсем не легко. Все не так, как ты себе представляла, и ты уже не понимаешь, знаешь ли ты этого человека вообще или все эти годы просто придумывала его. А может, это просто такой ухабистый участок вашего пути, который нужно преодолеть вместе, чтобы потом стало лучше. Чтобы вы стали ближе. Роднее. Не знаю. Мне бы хотелось знать. Или чтобы все было проще. Но тут он вдруг заговаривает о детях, и я не понимаю: это чтобы отвлечь меня от его проблем или он правда хочет детей? И если хочет – гожусь ли я для этого? Даже этого я не знаю.

– Хм, – протянул Бенгт. Он тоже попробовал торт. Получилось отменно, тут уж нечего скромничать.

– Вот именно – «хм».

– А есть что-то, что помогло бы вам? Прямо сейчас?

– Поцелуй.

– Поцелуй, – удивленно повторил он.

– Да. Чтобы я снова поняла, где мое место.

Он подался вперед. Столик почти не мешал, и когда он обхватил ладонями ее лицо и заглянул ей в глаза, то увидел в них кое-что. Никаких сомнений.

– Вот так, например? – спросил он. Его губы коснулись ее губ. Она закрыла глаза – и он тоже. Он расслабился. Этот миг мог бы длиться вечно – во всяком случае, он бы не возражал. Но она отстранилась. Словно обожглась.