Вот и она – журналистка. Сумка наискось через плечо, сегодня явно тяжелее обычного – ее даже немного кренило на бок.

Бенгт отложил книгу. Встал и помахал ей. Она его заметила и вопросительно указала на солончаковый луг, но он жестом велел ей подождать. Не хватало только, чтобы она опять протопала мимо его пестроносых крачек. Гнездящиеся пары, насколько он мог судить, вели себя спокойно. Но через несколько дней птенцы встанут на крыло. Будет скверно, если их вспугнут.

Он двинулся по тропинке вдоль края луга. По дороге наблюдал за Фрике. В отличие от прошлого раза она не схватилась сразу за смартфон, чтобы убить время. Уже прогресс. Она оглядывалась вокруг, словно хотела рассмотреть то, что ее окружает. Удивительно все-таки, как меняются люди, стоит отобрать у них эту коробочку для связи с миром.

Для Бенгта этот уголок острова стал спасением, когда он несколько лет назад вернулся сюда. Место уединенное, вдали от людей, вдали и от морского шума – он жил на южной стороне, обращенной к ваттам. Строительный вагончик сохранился здесь с давних времен, когда на острове что-то активно сооружали, – о нем просто забыли. Бенгт попросил Зору с пони-фермы притащить его сюда на своих неутомимых исландских лошадках. Посетители? Эти заглядывали исключительно в случае острой необходимости. Здесь было ровно столько тишины, сколько нужно одному человеку.

Его сапоги чавкали по раскисшей земле. За последние два дня дождей выпало немало, и небо на западе обещало новую порцию – не пройдет и получаса. Он окинул взглядом гостью: светло-голубая блузка, темные чиносы, те же грубые походные ботинки. Она вроде бы говорила, что часто пишет такие репортажи? Явно не на море. И если она действительно из Гамбурга, то, похоже, проводит там время исключительно в помещениях и в транспорте. Иначе знала бы, что здесь, на севере, в такую погоду всегда нужно быть готовым к дождю.

– Вы пришли! – крикнул он, подойдя ближе.

– Да! – Она и правда обрадовалась – искренне. Он одним прыжком перемахнул через ручей и остановился перед ней. Она убрала локоны с лица – ветер сегодня разошелся не на шутку. Впрочем, здесь, наверху, он всегда непредсказуем. Всегда.

– Так вы нашли фотоаппарат?

Она похлопала по сумке:

– Нашла.

Ого. Но вслух он ничего не сказал – просто развернулся и зашагал к вагончику. Она засеменила следом, слегка запыхавшись: он шел быстро.

На плите – хотелось надеяться – уже закипала вода для кофе. Пока он заваривал кофе и раскладывал по тарелкам свой кокосовый пирог с вишней и штрейзельной крошкой – он хоть и жил на краю света, но духовка у него имелась, и время от времени, когда хватало солнечных часов, он пек пироги или пиццу, – Фрике сидела на ступеньке и рылась в сумке. Вытаскивала одно за другим: фотоаппарат, пленки, объективы, блокнот с карандашом. Повертела камеру в руках – словно не знала, как заряжать пленку.

– Помочь?

Он протянул ей кружку кофе и тарелку с пирогом. Она подняла глаза – лоб наморщен, лицо стало хмурым, совсем как небо у нее за спиной.

– Нет-нет, я сама справлюсь, – заявила она.

Он молча забрал у нее камеру и в несколько движений зарядил пленку. Взвел затвор, поднес камеру к лицу, выставил фокус и диафрагму, щелкнул.

– Теперь должно работать.

Она забрала камеру, щеки чуть порозовели.

– Я знаю, – сказала она и повторила за ним: камеру к глазу, фокус, диафрагма, спуск. Но тихого механического щелчка, который только что получился у него, не последовало, и складка между ее бровями стала еще глубже.

Он мягко забрал у нее камеру. Она вздохнула, пока он показывал, как перематывать пленку.

– Вот так.

– Ну да, конечно. Забыла.

– Ничего страшного.

– Вам легко говорить… – Снова этот вздох – словно мир техники тридцатилетней давности был пропастью, в которую ей пришлось нырнуть.

– Это совсем не сложно. Быстро привыкнете.

Она пробормотала что-то неразборчивое – он подозревал, что это было не «спасибо», а скорее что-то вроде «ну и требования у вас».

Он видел, что она потрясена. Нет, не то слово. Растеряна – пожалуй, не больше. Потому что при всей ее привязанности к этой коробочке-связи-с-миром, которую она всюду таскала с собой и не выпускала из рук, она все же оставалась профессионалом – и готова была принять его условия.

Хотя, возможно, это как раз говорило не в пользу ее профессионализма. Ни один из ее коллег так бы не поступил. Покрутили бы у виска и умчались восвояси. Ну и хорошо, подумал Бенгт. Пусть почувствует на своей шкуре, каково это – делать его работу. Вернее, сколько труда требуется, когда работаешь так, как он.

Он поставил все на эту карту. Почему? Сам толком не знал. Но, скорее всего, газетчики не отстанут от чудака с маленького восточнофризского острова, пока кто-нибудь наконец не добьется своего и не напишет о нем репортаж. То, что она просто взяла и заявилась сюда, его раздражало. Впрочем, его в ней раздражало вообще все. Но он тоже был профессионалом – и не подавал виду. В его работе нечасто приходилось иметь дело с раздражающими людьми. Наверное, поэтому ему и хотелось покончить со всем этим поскорее.

Только вот она не как все. Да, она раздражала – своей привычкой хвататься за телефон в любой непонятной ситуации. Но в то же время трогала – тем, как старалась.

Сейчас она взводила затвор, смотрела в объектив, поворачивая голову то влево, то вправо. Искала кадр вдумчиво – и он готов был поспорить на что угодно: с цифровой камерой она бы так не делала. Нащелкала бы наугад пару десятков снимков, потом выбрала бы один, а остальные удалила.

Тихий щелчок. Она довольно нажала на рычажок и перемотала пленку. Бенгт наблюдал за ней с легкой усмешкой. Ему казалось, он видит, как в ней что-то меняется. Суетливость отступает. А может, это он только воображал – потому что хотел, чтобы она изменилась. Отчасти он был в этом заинтересован: тогда его теория получила бы подтверждение. Да и вообще, если честно, ему хотелось ее «обратить».

– М-м-м, пирог просто потрясающий! Неужели вы всё умеете? – Фрике блаженно закатила глаза. Тарелку она держала на коленях, а кружку с кофе поставила рядом, на ступеньку. Бенгт устроился на раскладном стуле и наблюдал за ней.

– Терпение – не моя сильная сторона.

– О, вот как! – Она отставила пирог и достала блокнот. – Вы не против, если я буду записывать?

Он ухмыльнулся:

– Клинописью можете не писать, если вы об этом.

– Максимум, на что я бы согласилась, – иероглифы. Да и то лишь потому, что давно хотела их выучить.

Бенгт рассмеялся:

– Если бы вы использовали зюттерлин, было бы очень мило.

– Зюттерлин я даже читать умею, – заявила она. – Моя бабушка до последнего писала поздравительные открытки этим шрифтом.

– Ого!

– Да, она всегда говорила, что слишком стара, чтобы переучиваться.

– А вы? Вы тоже уже слишком стары, чтобы меняться?

Она ничего не ответила – только постучала карандашом по чистой странице блокнота.

– Как вы пришли к орнитологии? – спросила она.

Он обвел рукой все вокруг:

– Остров. Я здесь вырос. Большинство местных давно перестали замечать птиц. А я замечал – и постепенно они меня увлекли. Мне тогда было лет двенадцать.

– А потом? Сразу после школы – в университет?

– Я учился на биологическом во Фленсбурге. Потом несколько лет работал в университете и думал, что останусь там надолго. Но жизнь иногда распоряжается иначе. Так что я вернулся.

Она что-то пробормотала, торопливо записывая. Ее почерк напоминал ему следы чаек на ватте – беспорядочные скачки, ни одной ровной линии. Уже через несколько строк она потерла запястье.

«Вот так оно и бывает, – подумал он. – Столько всего забывается, когда перестаешь этим заниматься».

– Почему у вас нет мобильного? Компьютера, вообще никакой электроники?

Он рассмеялся. Наконец-то они подобрались к тому, что интересовало ее по-настоящему – помимо его работы. И он готов был поспорить на что угодно: лично ее технофобия привлекала куда больше, чем его исследования.

– Электроникой я пользуюсь, – поправил он. – Пирог, например, я пек не на костре. И в вагончике у меня есть свет. А вот отопление – газовое.

– Тогда почему? Почему не пользоваться всеми благами цивилизации?

Он замялся. Сказать ей правду? Всю правду? Тогда через несколько недель она появится в многостраничной статье в «КОМЕТ» и на остров хлынут чудаки – одни будут убеждать его в том, как прекрасен прогресс, другие решат, что он их гуру, раз посвятил себя делу, которое мало кто понимает.

Он выбрал золотую середину. Полуправду, но не откровенную ложь.

– Тогда почему? Почему не пользоваться всеми благами цивилизации?

Ответа не последовало, и Фрике подняла глаза. Бенгт сидел, расслабленно откинувшись на раскладном стуле, руки свободно скрещены на груди. Темно-синий свитер, джинсы, сапоги на ногах – такие же подходящие для здешних солончаков, как и ее походные ботинки. И все же она чувствовала, что слишком красиво нарядилась, и из-за этого теперь мерзла в своей блузке. А ведь прогноз обещал тепло. Про пронизывающий ветер там ничего не говорилось – как и про темные тучи, что собирались на западе.

Впрочем, она сидела под козырьком вагончика.

– Когда я вернулся на остров, у меня было задание, – неспешно начал Бенгт Герьетс. – Наблюдать за гнездованием пестроносых крачек и заодно провести перепись их популяции. – Он указал на ее телефон, лежавший рядом на ступеньке. – Раньше у меня тоже была такая штуковина – коробочка для связи с миром. Я пользовался ею постоянно, все время был онлайн. Соцсети, почта, заказывал в интернете все подряд. Фотографировал все, что видел. А потом в какой-то момент понял, что вообще не замечаю того, что происходит прямо у меня под носом. Там, где гнездятся крачки. Стоило увидеть гнездящуюся пару – и я тут же утыкался в телефон, чтобы занести наблюдение в специальное приложение.

– Довольно удобно, – пробормотала Фрике.

Он усмехнулся:

– Особенно удобными казались инструменты для анализа данных. Я убедил себя, что в них-то и есть главная ценность. Строил бесконечные графики и статистики. Вернее, не строил – за меня это делала программа.

Она торопливо записывала, но уже понимала: эти сумбурные заметки ей не помогут. Тогда она подняла голову и посмотрела на Бенгта – осознанно, внимательно. Потому что вот оно, самое интересное для ее статьи, вдруг дошло до нее. Перед ней сидел человек, который когда-то окружил себя всеми этими технологиями, работал с ними – и они дали ему так мало, что он от всего отказался.

– Как вы работаете сейчас? – спросила она.

– С бумагой и ручкой. И с калькулятором – в орнитологии без вычислений никуда. – Он выглядел совершенно довольным.

– А отчеты, значит, пишете на машинке и отправляете по почте?

Она начинала понимать принцип. Наблюдение за птицами – как у Конрада Лоренца в свое время. Хотя нет – тот ведь позволял себя снимать.

– Отправляю по факсу своей ассистентке. Она перепечатывает и присылает мне исправленный вариант письмом.

– Вы это серьезно? – она хотела пошутить. Но он, похоже, и правда был серьезен насчет жизни «без гаджетов».

– Так можно.

– Но не обязательно, – вырвалось у нее.

Бенгт рассмеялся:

– Вы, похоже, твердо уверены в своей правоте?

– А почему бы и нет? – парировала она. – За последние десять-двадцать лет компьютеры вполне себя оправдали, разве нет?

– Вы правда так думаете? А по-моему, главный итог распространения компьютеров – исчезновение человека. Вам, наверное, не понравится то, что я сейчас скажу, но мы все превращаемся в аватары. Именно этим и занимаются в так называемых социальных сетях. Создают образ. Но соответствует ли он реальности? Вы там и правда пишете о том, что думаете, о том, кто вы есть? Или изображаете себя такой, какой хотели бы быть? Какой видите себя сами? Разве мы не превратились в притворщиков, если полагаемся только на то, что демонстрируем виртуально, – а не на то, кто мы есть на самом деле?

Он говорил с жаром, и Фрике поймала себя на том, что ей это нравится. И все же в ней шевельнулось сопротивление – оно вырвалось наружу так внезапно, что она сама удивилась.

– Я – это я, – с нажимом произнесла она. – И я – гораздо больше того, что люди видят обо мне в сети. Да, я сознательно выбираю, чем делиться. Конечно. Кому какое дело до того, как я растеряна, потому что вся моя жизнь перевернулась вверх дном? Или что я прихожу в ужас от визитов к отцу? Или что мне страшно лететь на следующей неделе в Бостон, потому что иначе мои отношения пойдут под откос? Но что из этого мне выкладывать? Всё подряд? Нет, потому что это никого не касается. Лучше уж я буду постить фотографии тарелок из рыбного ресторана, где сижу с вами и выслушиваю, какая я чокнутая, раз вечно таскаю с собой эту «коробочку для связи с миром». А я таскаю ее, чтобы хоть как-то общаться с людьми. Потому что у меня с этим плохо. С общением, я имею в виду. И если уж на то пошло, людям проще смотреть на мои фотографии еды, чем на мою растерянность из-за того, что мой отец – которого я не видела больше тридцати лет, которого совсем не помню и с которым все равно почему-то чувствую связь – через несколько недель умрет от рака. А мне еще столько нужно у него спросить. О вещах, о которых я еще несколько дней назад и не подозревала. Но вы… вы выдвигаете свои красивые требования, потому что вам так удобно. Ладно, Бог с вами. Правда. Делайте что хотите. Но не надо тогда изображать, будто это единственно верный путь. Будто нельзя пользоваться интернетом и соцсетями ответственно. Будьте хотя бы честны.

Она глубоко вздохнула, взяла тарелку со ступеньки и отправила в рот большой кусок кокосового пирога с посыпкой.

– Ого, – только и сказал Бенгт.

– Что? – Она вопросительно посмотрела на него.

– Это было… мощно.

«И совершенно непрофессионально», – мелькнуло у нее в голове. Наверняка она его теперь отпугнула. Рассказала о себе больше, чем подобает журналистке. Она же хотела написать его историю, а не свою.

И все-таки ей стало легче от того, что она наконец выговорилась.

– Простите, что расстроил вас, Фрике. – Он взял ее за руку, и она не отняла ее, хотя от его прикосновения стало на мгновение неловко. Он тут же убрал руку.

– Хотите еще кусочек пирога? Он помогает от любой печали.

Она улыбнулась. И только сейчас почувствовала, какое мокрое у нее лицо – от слез, которые она выплакала, пока кричала.

Бенгт поднялся и скрылся в вагончике. Вернулся с еще одним куском пирога и огромным тряпичным платком, который протянул ей:

– Свежевыстиранный.

Фрике высморкалась, потом они вместе съели по второму куску пирога, выпили еще по кружке кофе и молча смотрели на непогоду. Когда наконец хлынул дождь – он давно уже подкрадывался с запада вместе с темно-серой грядой туч, – Бенгт сложил стул и убрал его в вагончик. Потом втиснулся рядом с Фрике на верхнюю ступеньку, и они сидели, слушая стук капель, глядя на дождь и почти не разговаривая.

– Это пройдет, – сказал он, и она не поняла, что он имеет в виду: погоду, ее слезы или все сразу.

Впрочем, какая разница. Ей нравилось, что сейчас можно было этого не знать.

После дождя они двинулись в путь – у Фрике ведь оставалось задание: пестроносые крачки! По дороге Бенгт рассказывал ей о своей работе. Почему она так важна. Почему его интересует именно этот вид. Чем примечательна небольшая колония здесь, на Шпикероге.

Всего несколько десятков гнездящихся пар – узнала Фрике. Примерно в марте птицы прилетают на лето и устраивают гнезда в небольших ямках среди дюн. В мае начинают насиживать яйца – иногда вплоть до июля. Вылупившиеся птенцы вскоре покидают гнездо, но до первого полета проходит еще несколько недель.

– В сентябре они улетают на юг, – рассказывал Бенгт. – После этого до марта у меня затишье. А вот до тех пор…

– Чем занимается орнитолог целыми днями? – спросила Фрике.

Он рассмеялся:

– В основном считает.

За этой небольшой колонией он наблюдал уже три года. Увлекательно, говорил он, видеть, как молодые птицы возвращаются и создают собственные семьи.

– Они очень привязаны к этому месту. Мы точно не знаем, как они сюда попали. Некоторые окольцованы – значит, родом из другой колонии. Например, есть колония на Нордерлоге, это у побережья Шлезвиг-Гольштейна. Но почему их вдруг занесло сюда – загадка. В этом-то и интерес.

– А вас почему занесло обратно? Вы тоже как эти молодые птицы?

Бенгт Герьетс смущенно рассмеялся:

– Может быть. – Он помолчал. – Не хотите сделать еще пару снимков? Или у вас будет статья сплошь из текста, без единой картинки?

Ах да, фотографии. После недавнего конфуза Фрике удалось сделать следующие снимки уже без приключений. Она сфотографировала Бенгта – он как раз прислонился к столбику изгороди, за которой паслись овцы.

– Ну что? Уже чувствуете, что вам нравится работать с пленочной камерой?

Он усмехнулся, и она опустила фотоаппарат. Пальцы скользнули по корпусу – не такому идеально гладкому и безупречному, как у ее современного Canon. Эта камера повидала многое. Почти никакого пластика – уже одно это было непривычно. Но не неприятно. Сравнивая AE–1 со своей современной камерой, она поняла: та какая-то… безликая. Тысячи таких же. А у этой старой модели царапины на корпусе, у нее есть история. Будет ли так с современными камерами лет через сорок? Фрике сомневалась.

– Да, это… другое, – признала она.

– Будете сами проявлять?

Она вспомнила Флориана – он предлагал расконсервировать для нее свою старую фотолабораторию. Тогда она отказалась: слишком много возни.

Но здесь, на острове, время шло иначе. За день успеваешь больше, причем удивительно легко. Время? Пожалуй, оно и впрямь относительно, как утверждал Эйнштейн.

– Наверное, так и сделаю. А знаете что? Об этом можно написать отдельную статью – как я делала материал по старинке, будто журналистка из прошлого века.

Он рассмеялся:

– Только по-настоящему, на ротапринте.

– У нас в начальной школе такие еще были, я помню, – Фрике усмехнулась. – Вы тоже нюхали эти листочки?

– Запах вызывал привыкание – он был противный и в то же время неотразимый. – Он кивнул.

Как хорошо иногда оживить прошлое. Фрике почувствовала, как сердце защемило от ностальгии, и сама не заметила, как начала рассказывать о бабушке. О послеобеденных часах в библиотеке, о еженедельных обедах, о книгах, которые та дарила ей каждый раз. Бенгт внимательно слушал. Они шли дальше. Он остановился и показал ей пестроносых крачек – те сидели в неглубоких ямках, насиживая кладки.

– Можно подойти поближе? – спросила Фрике.

– Попробуйте, на что способен ваш зум.

Она порылась в сумке в поисках нужного объектива. Постепенно все это начинало ей нравиться. Конечно, и для своей цифровой зеркалки у нее было несколько объективов, и она разбиралась в диафрагмах, выдержках и значениях ISO. Все это, кроме последнего, можно было настроить и на пленочной камере. Вот только ISO – светочувствительность пленки – здесь не поменяешь: не будешь же перезаряжать пленку после каждого кадра. Но чувствительность была стандартная, так что справиться можно.

По крайней мере, она на это надеялась.

Сменив объектив, она снова попробовала снять крачек в гнездовых ямках. Бенгт стоял у нее за спиной и смотрел через плечо, пока она наводила фокус.

– Ну что? – спросил он.

Она оторвалась от видоискателя:

– Вы же понимаете, что на пленочной камере нельзя сразу посмотреть, что получилось?

Оба улыбнулись. Этот день нравился Фрике все больше. Рядом с Бенгтом в ней пробуждалось что-то давно забытое.

– Пришлете мне фотографии, когда проявите?

– Пришлю статью. И фотографии, – пообещала она.

– Если понадобится что-то еще, приходите.

– А вдруг я уже и после одного дня сыта по горло вами и вашими причудами?

Оба все еще улыбались.

– Не думаю, – сказал Бенгт.

Фрике снова навела камеру на крачек. Одна как раз взлетела, и она попыталась поймать ее в полете. Получилось или нет – неизвестно, а второй попытки уже не будет: птица скрылась за дюнами, в сторону моря.

– Вам все это слишком нравится, чтобы уходить. Как и мне.

«Черт, – подумала Фрике, делая вид, что птицы – это самое важное на свете. – Черт, черт, черт». А ведь он может оказаться прав.

Сердце колотилось – быстро, взволнованно.

Черт, черт, черт.