Видимо, на этом острове ничего нельзя было получить без условий. Чтобы получить камеру Виллема, она должна навестить отца.

И вот она стояла перед калиткой, ведущей в заросший сад при капитанском доме. Цвел шиповник, свечи каштанов тянулись к небу, а газон под ними давно не стригли – с мечтой об ухоженной лужайке он, похоже, распрощался много лет назад. Но главное, за деревьями она видела сам домик. Типичный для здешних земель: красный кирпич, устланная камышом крыша, окна и входная дверь выкрашены белым. Краска, правда, уже облупилась, и все вокруг выглядело каким-то обветшалым, усталым.

Прежде чем войти в сад, она заглянула в телефон. На последний комментарий пришло несколько ответов. («Мне нужна аналоговая камера. К счастью, хозяин моей съемной квартиры выручает. Ура!») Она пролистала их, закрыла страницу и набрала номер родителей. Хотелось хоть как-то подготовиться к встрече с Оле Хансеном.

– Мойн, доченька, – в ухе загудел баритон Мартина, и она невольно улыбнулась. Милый, дорогой папа Мартин.

– Мойн, пап, – сказала она. – Мама дома?

– Секунду! – Шорох, а потом она услышала голос матери.

– Доченька, ты где? Я пыталась до тебя дозвониться. Ты же летишь только на следующей неделе?

«Если вообще успею», – мелькнуло у Фрике в голове.

– Все еще на Шпикероге, мама. Я же говорила.

– О!

Одного этого восклицания было достаточно, чтобы все понять.

– Ты знаешь, что с ним? – тихо спросила она.

– Секунду, дорогая, – донесся шорох, а потом она услышала светлый голос матери – такой спокойный.

– Фрике?

– Да, мама. Ты знаешь, что он болен?

Тишина – и в ней так много ответов. Так много…

– Да, – наконец призналась Уте Вальгрен.

– И ничего мне не сказала.

– На то есть причины. – В голосе матери послышалась обида.

Фрике не стала допытываться. Она и так догадывалась. Мартин был ее папой. Всегда был. Но даже женщину за тридцать может выбить из колеи известие о том, что ее биологический отец смертельно болен. Родители есть родители, даже если не знаешь об их существовании. Даже если у тебя от них осталась только фотография в ящике комода.

Поэтому она не стала развивать тему.

– У меня к тебе просьба. – Она коротко обрисовала свою проблему.

– Конечно, сделаем, без вопросов, – голос матери снова звучал почти весело. – А как ты вообще?

– Хорошо, – сказала Фрике. Ей хотелось поскорее закончить разговор, пока мать не начала задавать лишние вопросы.

– Сколько ты еще пробудешь на Шпикероге?

Она закрыла глаза. Черт. Не успела.

– До пятницы, – неохотно призналась она.

– Ты его навестишь?

– А надо? – Она посмотрела на домик. Показалось или занавеска только что дрогнула? Если он дома, то наверняка заметил, что кто-то стоит у калитки. В этой части деревни туристов почти не бывало – дальше простиралась лишь восточная оконечность острова с пологими, а местами и довольно высокими дюнами, густыми солончаковыми лугами и небольшими рощицами.

Фрике отвернулась от домика.

– Ты взрослая. Можешь делать что хочешь. – Голос матери снова звучал странно напряженно. Значит, все-таки что-то не в порядке.

– Мам, если ты не хочешь…

– Нет-нет, – мать заговорила торопливо, голос почти срывался. – Если увидишь его, передавай привет от меня.

– Передам, – пообещала Фрике и задумчиво попрощалась.

Взгляд ее вернулся к капитанскому дому. Еще не поздно было отступить. Можно вернуться в книжный, по дороге позвонить Флориану и сказать, что статья не получится, потом собрать вещи, дойти до паромной пристани – глядишь, и на полуденный паром успеет. К вечеру была бы уже в Гамбурге.

Но она стояла. А потом решилась.

Узкая дорожка из красного кирпича была вся в выбоинах, из щелей пробивались трава и сорняки. Остановившись у двери, Фрике поправила сумку на плече и убрала телефон. На этой встрече она не хотела ни на что отвлекаться.

Она подняла руку, чтобы постучать. Дверь открылась прежде, чем рука коснулась ее.

– Ты пришла, – сказал отец.

– Привет, Оле, – услышала она свой голос.

Он стоял на кухне и варил кофе, когда увидел ее в окне.

Оле наблюдал, как она говорит по телефону. Лицо у нее было как открытая книга – есть люди, которые выражают эмоции так непосредственно, что и слов слышать не надо. Руперт тоже был таким.

Только брата давно уже нет, а эта девочка, эта девушка – ей ведь уже за тридцать, неужели столько времени прошло? – идет к нему. Все эти годы он не позволял себе по ней скучать. Но с тех пор как позавчера они столкнулись у церкви, она не выходила у него из головы, и он уже подумывал сходить сегодня в книжный и спросить о ней.

Но она пришла сама.

Оле ждал, пока она закончит разговор и двинется по узкой дорожке к двери. Шаги ее казались какими-то нарочито решительными, чуть резкими. Словно она что-то в себе сдерживала. Словно вовсе не хотела здесь быть.

Но все-таки пришла.

«Сама, – подумал он. – Узнала у кого-то, где я живу». Значит, он ей не безразличен.

Оле поспешил в прихожую – так быстро, как только мог, – и открыл дверь прежде, чем она успела постучать.

Он распахнул ее настежь.

– Привет, Фрике. Доченька моя.

Она едва заметно нахмурилась – словно такое обращение было сейчас лишним. Может, и так, но куда-то нужно было деть этот клубок чувств, который ворочался у него в животе. Там, где обычно все было глухо и черно, – там, где он ощущал все, что выходило за пределы чистой мысли. Хотя он знал, что чувства рождаются в голове, ну, может, еще в сердце – если рассуждать сентиментально. В животе – это ерунда. Но он чувствовал именно так, а извиняться за собственные чувства было не в его правилах.

Фрике вошла, и в прихожей сразу стало тесно. Высокая, под метр восемьдесят, стройная. Ему понравилось, как она чуть втянула голову, когда он показал ей в сторону кухни. Он и сам так двигался по дому – в этом она была на него похожа.

Интересно, сколько сходства появляется у ребенка, который не рос с родным отцом? Что здесь воспитание, а что было заложено изначально и никакими внешними обстоятельствами не перекрасишь?

Он пошел за ней на кухню. Фрике остановилась посреди комнаты, немного растерянно. Он кивнул на угловую скамью, и она сдвинула в сторону газеты, которые он каждое утро туда складывал – до тех пор, пока не приезжала машина за макулатурой; тогда он собирал их в стопку и перевязывал бечевкой. «Скоро опять пора будет», – подумал он.

Интересно, сколько раз ему еще придется это делать?

– Уютно у тебя, – сказала она. Ее рука скользнула по красной клеенке на кухонном столе. Оле разлил кофе по двум кружкам, остатки перелил в термос. Выключил кофеварку – и был даже рад, что руки чем-то заняты: не нужно начинать разговор, который он понятия не имел как вести.

Наконец он попробовал начать с чего-то безобидного:

– Виллем сказал, ты работаешь журналисткой?

Она с готовностью ухватилась за вопрос:

– Да, в «КОМЕТ».

Журнал он знал и одобрительно присвистнул.

– Это серьезно. Расскажешь, как так вышло?

Он сел рядом. Она обхватила кружку ладонями и принялась рассказывать, а он тем временем пододвинул к ней жестяную коробку с печеньем. Она взяла одно и обмакнула в кофе. Пила черный – как и он.

«Хватит вести себя как ненормальный. Это совпадение. Если она что-то делает как ты, это еще не значит, что она все от тебя унаследовала».

Пока она говорила, он время от времени одобрительно хмыкал, задавал вопросы, она отвечала. Это дало ему возможность рассмотреть ее. Его дочь. Странное ощущение – столько лет он гнал от себя мысли о ней.

Она как раз рассказывала о поездке в Швецию, где провела несколько недель у викингов-реконструкторов, которые не только на слетах с единомышленниками, но и в обычной жизни жили так, как тысячу лет назад, – когда Оле скрутил приступ кашля.

Он попытался встать, но обессиленно рухнул обратно на стул. Слышал, как Фрике что-то спрашивает, но лишь отмахнулся. Тут она ничем не могла помочь.

Он все-таки поднялся, доковылял из кухни до ванной и схватил коробку с лекарствами со стиральной машины – там он их и хранил. В доме не было ни животных, ни детей – зачем прятать по шкафам? Эти сэкономленные пять секунд порой казались ему спасением.

«Так будет не всегда».

Фрике, несмотря на его жест, пошла следом и остановилась в коридоре. Он проглотил таблетку и, опустив голову, ждал, пока подействует. Боль отступила, ощущение неподъемной тяжести в груди ослабло. Он вытер полотенцем слюну с губ, не обращая внимания на кровь, и сунул полотенце в корзину для белья под раковиной. Только тогда повернулся к Фрике.

– Всё в порядке? – спросила она.

Их взгляды встретились.

«Ничего не в порядке, девочка моя. И мы оба это знаем. Ты не дура – это в тебе от меня. И сложить два и два ты умеешь».

Она собралась с духом и спросила, не принести ли ему воды. Он благодарно кивнул. Пока она возилась на кухне, он смотрел на стаканчик для зубных щеток, на кран – и был ей благодарен за эту передышку. Ей было неловко, что она застала его в таком состоянии, а он не любил представать перед людьми в подобном виде.

– Вот. – Она протянула ему стакан воды. Он сделал глоток – рука уже почти не дрожала. Лекарство начало действовать.

– Лучше?

– Сейчас пройдет, – соврал он.

– Я могу что-нибудь сделать?

«Да. Будь рядом. Приходи ко мне. Разговаривай со мной».

Вместо этого он сказал:

– Я бы выпил еще чашечку кофе.

Она пошла вперед, на кухню, – и избавила его от неловкости: не увидела, как он едва держится на ногах. Оле посмотрел на себя в зеркало над раковиной. Ванная была крошечной, как и все в этом доме. Белый кафель, ничего лишнего. Вещей у него никогда не было много. Но сейчас и это казалось слишком.

Особенно коробок с таблетками. Их бы он с радостью выбросил в море, закопал в ваттах – куда угодно. Лишь бы не видеть. И главное – не принимать. Но это было бессмысленно, и он это знал.

Пора сказать неприятную правду.

Фрике сидела за столом и ждала. Кофеварка уже булькала и урчала. Она обхватила кружку обеими руками, рукава блузки натянуты на запястья – словно блузка ей велика. Она похудела? Он вяло мотнул головой. От таблеток разум всегда мутнел, поэтому он старался принимать их как можно реже.

Но без них никак. Все-таки лучше ходить с затуманенным от лекарств разумом, чем сходить с ума от боли.

Фрике вскочила и долила ему в кружку остатки из термоса. Когда оба снова сели, он откашлялся.

– Ты уже догадываешься? – спросил он. Может, она достаточно умна, чтобы все понять, – тогда не придется рассказывать ей о приговоре, который ему несправедливо вынесла жизнь.

Черт возьми, ему пятьдесят восемь. Слишком рано умирать.

– Ты серьезно болен, – осторожно сказала она.

Он кивнул.

– Рак. Запущенный.

– Мне очень жаль. Неужели ничего нельзя сделать?

Оле покачал головой.

– О…

Какое-то время они сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. Оле и сам удивлялся тому, что творилось у него в голове. Он думал, что будет озлоблен, взбешен – жизнь ведь его подставила. И только теперь, когда счет пошел на недели, в лучшем случае на месяцы, он снова встретил дочь. Впрочем, он и сам никогда не пытался с ней связаться. Но ее визит был ему приятен. Уте и Мартин, видимо, многое сделали правильно – она выросла такой славной. Или просто воспитанной.

– Я вообще-то не хотела приходить, – тихо призналась она. – Виллем меня, считай, заставил. – Она усмехнулась, но смех вышел невеселым. Известие о его болезни выбило из нее всю веселость. – У него есть механическая пишущая машинка и старый фотоаппарат – они мне нужны для статьи о Бенгте Герьетсе. Ты его знаешь?

Птицевед. Конечно, Оле его знал. Остров слишком мал, чтобы не знать всех и каждого.

– Ты пишешь о нем статью?

– Да. И он хочет, чтобы я работала по старинке. Наверное, его раздражает мой смартфон. – Она нахмурилась. – Странно, меня он тоже стал раздражать с тех пор, как я здесь. Обычно я с ним не расстаюсь – сижу в соцсетях, пишу о работе…

Он не понимал ее, но ему нравилось, как во время рассказа у нее загорались глаза.

– Значит, ты здесь из-за книготорговца.

«Мог бы и сам догадаться, что она пришла не по своей воле». Его захлестнуло разочарование, которое он запил глотком кофе.

Впрочем, она здесь – и этого должно быть достаточно…

– Сколько ты еще пробудешь?

– На острове? Фух… – Она сдула локон со лба. – Понятия не имею. Вообще-то собиралась завтра уехать – на следующей неделе летим с моим молодым человеком в Бостон. Хотим открыть там агентство.

«Конечно, она не станет переворачивать свою жизнь только потому, что посидела у тебя на кухне».

– Как там… – Он запнулся. Хотел спросить «твои родители», но это вдруг прозвучало фальшиво. Все эти годы ему казалось правильным держаться в стороне. Теперь это казалось ошибкой.

– Мама с папой? Хорошо. – Она глубоко вздохнула. – Несколько лет назад у мамы был рак, но она ему здорово наподдала. Надеемся, не вернется.

– Хм. Мне уже на это надеяться не приходится.

– Угу.

Они снова замолчали, но это молчание их сближало. Хороший вышел визит. Неожиданно приятный. Ничто между ними не стояло, ничто не мешало.

– Мне, к сожалению, пора. – Фрике допила кофе и встала. – Я могу завтра зайти еще раз. Если хочешь, – добавила она.

Он хотел подняться, но она махнула рукой.

– Я знаю, где выход. Может, приду утром на завтрак. Поговорим еще.

– Да, буду рад. – Он кивнул. Остался сидеть и слушал, как она идет в прихожую, надевает куртку, как захлопывается дверь за ее спиной. Через окно на кухне он увидел, как она выходит на улицу. В руке у нее был телефон – она покачала головой, убрала его в карман и пошла.

Он бы пошел за ней, ходил бы по пятам и не отставал ни на шаг. Каждую чертову минуту, что ему осталась, он хотел провести с ней.

«Поздно, старый дурак. Ты все профукал тридцать лет назад».

Она почти бежала.

«Ну вот, приехали, – думала она. – Пообещала Оле прийти завтра. Зачем только? Времени на это совсем нет. Глупость какая».

Свернув на главную улицу, она услышала, что кто-то ее окликает. Фрике обернулась. К ней шла светловолосая женщина в норвежском вязаном кардигане и вельветовых брюках.

– Вы – та самая продавщица из книжного, – сказала она, и тут Фрике ее узнала.

Ее первая покупательница. Та, которой она продала «Эффи Брист».

– Вы вчера купили у меня книгу.

– Да-да. Я Соня, но вам Эбба наверняка уже рассказывала.

– Упоминала что-то, да.

Соня огляделась по сторонам, словно боялась, что за ней следят.

– Можем поговорить? – спросила она.

Фрике испугалась. Неужели так неудачно посоветовала книгу?

– Если вам не понравилось, Эбба наверняка примет обратно, – торопливо сказала она. – Я там просто помогала.

– Нет, не в этом дело, – Соня опустила взгляд. – Так у вас есть время?

– Я… – Черт. Этот остров был как джунгли, которые тянули к ней щупальца лиан. Сначала Бенгт, потом Эбба и Оле. Теперь еще эта женщина, которая, впрочем, настолько ей нравилась, что Фрике вполне могла бы выпить с ней вечером пару коктейлей. Но не здесь, не сейчас – у нее есть работа.

Нет времени даже на то, чтобы понять, что им всем от нее надо.

– Сейчас не могу, – сказала она с сожалением. – Мне нужно кое-что сделать.

Соня кивнула, словно другого ответа и не ждала.

– А вечером? – спросила она. – Вечером сможете? Муж уехал на материк на несколько дней, дети рано или поздно лягут спать. Я могла бы что-нибудь приготовить.

– Я… – Фрике снова запнулась: она-то думала о бокале вина в баре – на нейтральной территории! – а собеседница уже приглашала ее к себе домой. Что не так с людьми на этом острове? Она ведь где-то читала, что восточные фризы – народ замкнутый: гостеприимный, да, но личное держат при себе…

– Дело в книге, – сказала Соня. – В той, что вы мне продали.

Все-таки в книге. Но прежде чем Фрике успела что-то сказать, Соня продолжила:

– Она оказалась именно тем, что мне нужно. Вы порекомендовали ее мне в самый подходящий момент, и за это я вам очень благодарна. И… это, наверное, странно прозвучит, но я чувствую, что она нас объединяет. Будто вы знаете обо мне больше, чем я сама. Почему вы посоветовали мне именно ее?

– Не знаю, – честно призналась Фрике.

– В любом случае мне хочется вас как-то отблагодарить. Надеюсь, я не слишком навязываюсь.

Вот это уже больше походило на человека, который не спешит пускать чужих в свой дом.

– Мы можем встретиться в кафе, – предложила Фрике.

Соня испуганно замотала головой.

– Нет, это не пойдет. Во-первых, мне нужно быть с детьми, а во-вторых, меня тут все знают.

И что? Бенгту же это не помешало с ней встретиться. Впрочем, у него и не было красных пятен на щеках и таких мешков под глазами.

– Пожалуйста, – сказала Соня. – Мне больше не с кем поговорить об этой книге.

– Ну хорошо, – сдалась Фрике.

– Сегодня в восемь? Дети уже будут спать. Мы живем на Зюдерлог. Большой дом с зеленым фронтоном – не пропу́стите.

– Приду, – пообещала Фрике. Она смотрела вслед Соне, которая спешила прочь, втянув голову в плечи, – словно боялась, что ее застукают за разговором с чужачкой. Словно она совершила что-то предосудительное.

Насколько точным было это сравнение, Фрике предстояло узнать вечером.