– Поторопись, Вивиан, ты опять опоздаешь!

По утрам мама не отличалась большим терпением. В частности, потому, что я мешал ей читать. Она любила читать, когда я не путался у нее под ногами. Вот только я не любил торопиться и считал хлопья. Но только пока они не размокали совсем – такого мне не надо. Текстуре следовало оставаться идеальной и сохранять правильное соотношение между твердостью хлопьев и вкусом сахара в молоке. Но попробуйте объяснить это взрослой женщине. Я доел хлопья и поспешил в ванную чистить зубы, потом снова спустился вниз, нигде не задерживаясь. Мама, удобно расположившись на диване, не поднимала глаз от книги. Но я знал, что она все видит.

– И, конечно же, ты можешь идти еще медленнее.

Согласен, «поспешил» – это слишком громко сказано. Пожалуй, желание мамы увидеть, как я выхожу из дома, было обратно пропорционально моему желанию идти в школу.

Мама опустила книгу и осмотрела меня снизу вверх (на это ушло не так много времени).

– Сегодня будут делать фото вашего класса?

– Да. А что?

– У тебя на пуловере пятно от зубной пасты. Иди и переоденься.

– Это пустяки, так все будут знать, что я чистил зубы, – ответил я, разглаживая пуловер.

– Все узнают, что ты свинья. И что я отпускаю тебя в школу в грязной одежде. Какой матерью меня сочтут? Отправляйся переодеваться!

Она преувеличивала. За десять моих лет в этом мире я понял, что маме абсолютно наплевать на то, что другие родители могут подумать о ее манере управляться с делами. И этим «делом» частенько становился я. Но знал я также и то, что возражать ей не стоит. Битва была заранее проиграна.

Я поднялся к себе в комнату, вытащил из шкафа наугад другой пуловер и спустился вниз. Если верить выражению лица мамы, поднявшей глаза к потолку, «наугад» явно сделало мой день чуть более рискованным.

Мама была очень занята, но в свободное время она читала. На этот счет у меня были строжайшие указания. Я имел право жить своей жизнью (именно так), но если ей ничего не угрожало, я не мог даже подумать о том, чтобы отвлечь маму, когда она лежит на диване, голова на подлокотнике, книга на коленях. Она объяснила мне это в очень раннем возрасте, когда я сам еще не умел читать. Мне было шесть, когда она официально пригласила меня в свой кабинет в домашней библиотеке, где хранились все ее книги. Там было столько книг! Даже теперь, четыре года спустя, я едва ли знал такое большое число, чтобы их все сосчитать.

– Вивиан, я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушал.

– Да, мама.

– Ты готов?

Я понятия не имел о том, что она собиралась мне объявить. Помню, я надеялся, что не придется переезжать, так как у меня был приятель, переехавший годом раньше, и он очень грустил из-за этого. Я не хотел грустить. Быть грустным – это отстой. Ты остаешься один, если грустишь. Ну ладно, я был готов. Не такой он уж мне и приятель. Мама встала со стула, опустилась на колени передо мной, взяла меня за руку, чтобы убедиться, что я ее внимательно слушаю и осознаю важность того, что она собиралась мне сообщить.

– Иногда маме надо перевести дух, потому что ты можешь быть немного… Потому что мама устала. Да, именно так: устала. Чтобы перевести дух, мне нужно время, чтобы почитать. Ты понимаешь?

– То есть мы не переезжаем?

– Кажется, ты меня не слушаешь, Вивиан. Повторяю. Когда я устала, мне нужно что?

– Читать.

– Отлично. И чтобы читать, нужно что?

– Книги.

– Да, это правда.

Очко в мою пользу.

– Но еще нужна тишина.

Гмм. Возможно. Я сказал себе, что это слишком легко, что должна быть какая-то ловушка. Когда она читала мне историю на ночь, я не имел права говорить. Это как-то связано с концентрацией. Или еще с чем-то, я не знал.

– Поэтому, когда ты видишь меня с книгой в руках, ты ни в коем случае меня не беспокоишь. Даже если ты думаешь, что это срочно. Даже если в доме пожар. В худшем случае я это замечу. Это ясно?

– Да, мама.

Я ответил почти машинально, потому что в ту минуту, честно сказать, я представил картину: дом в огне, мама читает, а я немного паникую, но молчу, спрашивая себя, какую игрушку я могу спасти.

– Хорошо. А сейчас я научу тебя заваривать чай, как я люблю.

С ранцем за спиной я был готов столкнуться с окружающим миром. Но сначала я должен был вытерпеть наш ритуал. Мама отложила книгу, встала с дивана и подошла ко мне, чтобы поцеловать меня у двери и пожелать хорошего дня. Затем она взъерошила мне волосы, хотя и знала, что я потратил время на их причесывание.

– Но, мама, сегодня же фотографируют класс!

– Подумаешь, ерунда какая, иди, – ответила она. – Смотри не опоздай на автобус, – добавила мама, снова становясь серьезной и грозной.

Она отлично знала, что мне нравятся растрепанные волосы. Я нарочно их причесывал, чтобы она могла их взъерошить.

В школьных автобусах существует строгая иерархия. Мое место было примерно в середине. Я по-своему участвовал в сохранении равновесия в мире, постоянно эволюционируя в теплых водах жизни. Нет ничего хорошего в том, чтобы привлекать к себе внимание. Особенно когда у тебя нет средств, чтобы быть популярным.

Я отличался тем, что не отказывался от своих привычек. Быстрый взгляд по сторонам подсказал мне, что мои маленькие товарищи отлично поняли ставки дня: будущность фото, которое пошлют всем членам семьи, глядя на которое, все будут говорить (или нет): «О, какой миленький» и «Как он вырос!» (в этом возрасте важно расти быстро).

Я уселся на сиденье, не поднимая глаз от пола, и констатировал два обстоятельства. Первое. На ковролине есть след, которого я раньше не замечал. Интересно. И немного неприятно. Второе. Я надел разные носки. Мама организовала целую систему, чтобы я правильно выбирал носки. И чтобы я каждый день их менял. Иначе появятся грибы или что-то еще, я не знаю. Поэтому она мне купила разные носки, на которых – наилучшая подсказка – были вышиты названия дней недели. Нужна приличная доза нежелания, чтобы так ошибиться. Но я увидел голубой носок на левой ноге и желтый – на правой. На одном написано «вторник», на другом – «пятница». Но это был совершенно другой день недели. Я понятия не имел, как такое могло случиться. Мои порывы к бунту отличались большой сдержанностью. Видимо, я лунатик, другого объяснения не было. Впрочем, я точно лунатик, потому что мама меня видела бродившим по коридору дома и волочащим за собой одеяло. Это явно ее удивило. Но не так сильно, как тот раз, когда я телепортировался к ней в кровать. Преисполненная сочувствия, она дала мне ровно десять секунд, чтобы вернуться в мою постель. Что я и сделал, даже не потянув за собой одеяло.

Я совсем не популярный, в этом я не раз убеждался. Я заявил о себе, когда в начале учебного года меня выставили из класса. Идея была тем более нелепой, что моя тактика в школе заключалась в том, чтобы не поднимать волну. Но выбора у меня не было. Месье Пикар, учитель нашего пятого класса, объяснил, что все в жизни добровольно. Что в этом и заключается демократия. Меня его доводы не убедили, но с учителем не поспоришь, и мне нужно было написать речь и произнести ее перед всем классом. Тридцать учеников, готовых переманить на свою сторону избирателей, обещая бесплатную картошку фри в школьной столовой каждый день. День обещал быть долгим.

Должен признаться, задание меня увлекло. Когда подошла моя очередь, я торжественно поднялся на возвышение и заговорил:

– Привет, класс! Как поживаете?

В ответ оглушительная тишина. Слышно было, как Матиас ковыряет в носу. Возможно, я слишком рано спросил об этом. Утром никто точно не скажет, как он поживает. Но и продолжение оказалось таким же бесславным. Когда Матиас перестал ковырять в носу, вмешался месье Пикар, предложив мне спуститься с возвышения.

– Спасибо, Вивиан. Это было… интересно. Так, кто следующий?

Я не набрал ни единого голоса, даже собственного. Но при этом я не стал непопулярным. Надо мной никто не смеялся (во всяком случае, в лицо), и я даже мог с гордостью сказать, что на физкультуре меня выбирали не самым последним. Робкие победы, но все же победы. В конечном итоге я невидимый, но и не невидимый. Через несколько лет, когда ученики моего класса посмотрят на фотографию и увидят мое лицо и мои разные носки, многие из них не сумеют назвать мою фамилию. И даже имя. А оно у меня особенное. Оно того стоит.

Нужно было еще, чтобы я там оказался, на этом фото.

Для этого нас попросили построиться парами. Девочка рядом со мной (ее звали Камилла) предпочитала со мной не разговаривать (она едва знает, что меня зовут Вивиан). Потом весь класс послушно направился в столовую. Каждый год там, среди подозрительных запахов, делают общее фото класса. Не уверен, что я был слишком разборчив в еде. Едва ли. Мама научила меня, что с капелькой кетчупа съесть можно все. Ни с чем не сравнимый прием. В школе это не работало, потому что там кетчуп не давали, но это детали. В любом случае там пахло рыбой в сухарях. Грубовато после моих хлопьев, но это было частью школьного опыта.

Обычно мне нравилось сидеть на лавке, когда остальные стоят сзади, это было отдыхом. Но в этом году мне захотелось перемен. Чуть меньше экспозиции (все видят только тех, кто впереди). И мне хотелось, чтобы никто не заметил мои носки. Особенно мама.

– Вивиан?

– Да, месье Пикар?

– Фотограф попросил тебя сесть впереди. Пожалуйста, не задерживай класс.

Это меня совершенно не устраивало. Видно же, что я вырос и мое место сзади. По крайней мере в среднем ряду. Я не сомневался, что фотограф всего лишь посмотрел прошлогодние снимки, когда планировал план расстановки учеников. Работу он выполнил спустя рукава, никакого артистизма.

Все уже заняли свои места и как будто теряли терпение. Но повода-то не было. Не стоит забывать, что в это время никто не учится. Надо все же видеть жизнь во всей ее полноте, вместо того чтобы все время смотреть себе под ноги. Впрочем, если говорить об этом…

– Я подумал, что, может быть, в этом году я мог бы встать сзади? Разнообразия ради. Рядом с Камиллой, к примеру. Она согласна, сама мне об этом сказала, пока мы шли сюда.

Девочка ошарашено посмотрела на меня, словно видела впервые. Такое было вполне возможно в ее вселенной. Я не понимал, что со мной происходит. Мне обычно не нравилось обманывать. И не потому, что я не любил этого, а потому, что был в этом абсолютным профаном. Однажды был случай. Назовем это «случаем с фальшивой подписью». Это был не самый славный момент в моей карьере учащегося. Тогда я пообещал маме и себе самому, что врать больше не стану. Но иногда случается форс-мажор.

– Рядом с Камиллой нет ме…

– Супер! Спасибо, месье Пикар!

Не так просто принять отказ как одобрение, но меня толкала энергия отчаяния. Я перешагнул через скамью. На меня смотрел весь первый ряд. В их глазах я был тем, кто осмелился бросить вызов элементарным правилам общего фото класса. Они смотрели на меня с восхищением (когда-нибудь настанет и ваша очередь, обещаю). Потом я постарался протиснуться как можно ближе к середине. Я не слишком толстый, и если бы все отошли на несколько сантиметров, это было бы легче легкого.

Вот только это оказалось скорее игрой в кегли. Или игрой в сбивание банок. Никто не хотел двигаться, предпочитая награждать меня убийственным взглядом (никому не нравится терять свое место, особенно в середине) и образуя стену. Мне хватило бы нескольких сантиметров, немного доброй воли, капельки солидарности между средними людьми, ни слишком маленькими, ни слишком большими. Но ко мне все повернулись спиной. В буквальном смысле слова. Один из учеников резко повернулся, когда я проходил мимо него, уронив меня на моих товарищей. Получился эффект домино с оглушительным шумом.

В некоторые моменты я бы предпочел быть лунатиком.

Никто не поранился. Ну почти. Несколько ушибов, несколько синяков на голенях, но все могло быть намного хуже. Именно так мне сказал месье Пикар, хотя лично я счел это некоторой склонностью к драматизированию. Я был в центре потрясения, и со мной ничего не случилось. Значит, все хорошо.

– Скажи на милость, что тебе взбрело в голову? Ты задерживаешь другие классы.

В момент озарения я не стал ему говорить, что наш пятый класс был последним в очереди и что я никого не задержал.

– Ты заслужил бесплатный поход в кабинет директрисы. Ты сам ей все объяснишь. А я не хочу тебя больше видеть.

Я знал, что такое место существует – оно было темой многочисленных легенд, – но я не представлял, что однажды сам попаду туда. Я же из тех, кто не гонит волну. Секретарша велела мне сесть на стул перед кабинетом и не шуметь. Я не понял, чем именно могу шуметь, потому что рядом не было ничего, кроме стола, стула и фикуса в углу. Возможно, меня попросят его полить перед уходом. Я охотно послушался. Потому что для одного дня я уже достаточно заявил о себе, и к тому же я трусил. Истинным мучением было ожидание. Я подозревал, что директрисе это отлично известно.

Неожиданно она открыла дверь.

– Ты можешь войти, Вивиан.

Она знала мое имя. Я не был уверен, что это хороший знак. Должно быть, на каждого ученика у нее было досье, в которое она заглядывала, прежде чем принять его в своем кабинете. Если там сохранились сведения о моей схватке с Фабьеном в песочнице во второй группе детского сада, я пропал.

Окно кабинета выходило на школьный двор, штор на нем не было. На улице была прекрасная погода. Лучше бы я был там. Тем более что мне было в диковинку, чтобы целый двор, в этот момент пустынный, был только в моем распоряжении.

– Расскажи мне, что произошло.

Директрисе было примерно столько же лет, сколько моей маме. Но у нее был не такой строгий вид, что могло показаться парадоксальным. Возможно, это из-за того, что мама носила очки. У директрисы был очень нежный голос. Таким голосом на детей не кричат.

Мне было немного страшно, но я постарался рассказать. Выступать на публике – это одно, а объясняться перед директрисой – совсем другое. Я начал с носков, приподнял брючины, чтобы убедить ее, что я говорю правду, объяснив заодно всю историю дней недели и цветов.

– Мне придется попросить тебя перейти к сути, иначе мы будем разбираться до завтра.

Дело во мне или мягкость в ее голосе начала исчезать? Но ведь носки – это главное. Ну ладно. Сократим. Так как же объяснить все просто?

И в этот момент, пока я искал вдохновения в моем отражении в стекле, моя жизнь резко изменилась.

Она была там.

В дальнем конце школьного двора.

Сидела на скамье.

На этой скамейке никто никогда не сидел. Таким было негласное, но очень строгое правило. Разрешено было стоять на ней. Можно было использовать как трамплин или как ступеньку, чтобы достать мяч. Но на этом все. Я не знал, кто составил общие правила использования школьного двора, но мне все показалось абсолютно логичным, когда мне объяснили. Я был не из тех, кто воюет с авторитетами. Впрочем, вернемся к авторитетам.

– Вивиан?

– Да, мадам, извините.

Мне хотелось узнать, видит ли она девочку на скамейке. Вдруг это плод моего воображения? Возможно, я ударился головой и не заметил этого. Но если это ученица, то почему она не в классе? Если это не ученица, тогда что она там делает? Я не всегда обращал внимание на моих товарищей, но я был уверен, что эту девочку никогда раньше не видел. Но я не стал ничего спрашивать у директрисы. Рефлекс выживания, наверное.

Что касается инцидента, то я решил придерживаться фактов, представив их под благоприятным для меня углом. Я объяснил, что это всего лишь недоразумение, что мне разрешили встать сзади, но скамейки слишком узкие, и, как вы понимаете, падение было случайностью.

При слове «скамейки» я тайком посмотрел на улицу. Скамья на месте, девочка тоже. Ее как будто ничего не беспокоило. Она сидела в центре, совершенно прямо. Все внимание девочки было поглощено открытой посередине книгой, лежавшей у нее на коленях. С того места, где я стоял, невозможно было рассмотреть обложку. Но если судить по формату, то я бы сказал, что это роман. В любом случае книга не была похожа на учебник. Я знал, что нельзя тревожить того, кто читает (особенно если это моя мама, обладающая бесконечной властью надо мной). Но я никогда еще не видел такую степень абсолютной отрешенности, совершенного покоя из-за погружения в чтение. Правда, когда я начинал смотреть, как мама читает, она сразу откладывала книгу и спрашивала, почему я не нашел ничего лучшего, чем ее рассматривать. Я никогда не пытался узнать, что ей так нравится в чтении.

Но я решил побольше узнать о девочке на скамейке.

Похоже, она знала секрет.

Я увидел это по ее легкой, еле заметной улыбке, тронувшей уголки губ. Эта улыбка говорила, что на правило, запрещающее сидеть на этой скамье, ей совершенно наплевать. Эта улыбка заставляла время течь медленнее. Я и сам уже не понимал, где нахожусь.

И все благодаря этой книге.