Надежда – это наркотик. Я ею питался. День за днем я искал признаки улучшения, за которые мог бы уцепиться. Но я отлично видел, что мама слабеет. Она стала худенькой, как птичка. Я пытался заставить ее есть, готовил вкусные блюда. Я находился на стадии отрицания. Врачи воздерживались от того, чтобы приводить статистику и определять сроки. Они говорили, что никто не может знать наверняка, все может быть, и человеческое тело обладает удивительными возможностями. Я цеплялся за малейшую успокаивающую информацию и вечер за вечером продолжал проигрывать в скрэбл. Мама отказывалась сидеть взаперти и настаивала даже на автомобильных поездках. Я предлагал сесть за руль вместо нее, но по ее взгляду понимал, что это не вариант. Она сказала, что разберется сама, что она к этому привыкла.

Мама довольно быстро уставала, поэтому все эскапады оказывались недолгими, но для нее они были настоящим спасением. Она ходила все медленнее, но отказывалась брать меня под руку. Ее раздражало собственное тело, понемногу предававшее ее, тогда как ум ее оставался по-прежнему живым. Мне бы хотелось ей помочь. Я был бы готов обменяться с ней телами. Нет, конечно же, это было бы странно. Но мне бы хотелось ее утешить и страдать вместо нее.

Накануне мы сидели с ней на скамье на краю леса лицом к пруду, наслаждаясь свежим воздухом. Приближалась осень. Этот период года я люблю больше всего. Из чувства противоречия, определенно, потому что это не так банально, как любить весну или лето, но еще и потому, что в это время природу можно ощутить в последний раз перед зимней спячкой. Природа знает о своем величии, она вернется через несколько месяцев и перед этим дарит нам самые красивые свои краски. Лично я в этом не всегда уверен, поэтому пользуюсь последними яркими днями. Когда я был подростком, я в душе верил, что солнце может погаснуть в любой момент и мы погибнем (то есть я точно). Этот огромный шар водорода там наверху, от которого мы зависим, не казался мне надежным. Поэтому каждое утро, проснувшись, я сразу бросался к окну, раздвигал шторы, чтобы убедиться, что светило, огромная кипящая штука, на месте. Существование человечества держится на тоненькой ниточке. Жизнь мамы тоже. Сидя на скамейке, мы не разговаривали, а просто смотрели перед собой. Мама неожиданно опустила голову мне на плечо в наивысшем жесте нежности и сказала, что любит меня. Не помню, ответил ли я ей, настолько у меня перехватило горло. Меня обуревали сильные чувства, я и понятия не имел, что сердце может быть настолько переполнено. Я знал, что мама меня любит. В моем детстве было достаточно нежности, но она никогда не произносила эти три слова вслух.

Я люблю тебя.

Я тоже тебя люблю, мама.

Еще накануне мы были на природе, и вот теперь мы в больнице.

Утром мне пришлось вызвать скорую. Мама потеряла сознание, когда пила чай. Врачи предупреждали меня, что, как только такое случится, я должен сразу везти маму к ним. Она быстро пришла в себя и запретила мне звонить врачам. В подобных случаях я делаю то, что в интересах ее здоровья, а не подчиняюсь ее власти.

Уже в больнице, когда я шел рядом с маминой каталкой, я сказал ей, что это всего лишь обычный контроль и что она через несколько часов вернется домой. Я уже приготовил доску для скрэбл и надеюсь наконец-то выиграть. Даже если придется для этого жульничать. Мама улыбнулась. Она знала, что непобедима.

В тот день она не вернулась.

И в следующие дни тоже.

Мамино состояние ухудшилось, и она должна была находиться под наблюдением врачей.

Мне было странно находиться в доме одному. Это место перестало быть частью моего настоящего. Без мамы это всего лишь оболочка, полная воспоминаний. Поэтому я предпочитал проводить дни в больнице рядом с мамой. Если бы я мог, то и ночевал бы там. Несмотря на запах. Несмотря на шум. Несмотря на постоянно мигающие лампы дневного света. До больницы было больше часа пешком. Я мог бы доехать на машине или на автобусе, но я предпочитал ходить пешком. Ходьба приводила мои мысли в правильный порядок. Идти туда мне было легче, чем возвращаться. Когда я уходил из больницы, проведя весь день в сражении с маминой болезнью, утренняя перспектива увидеть маму уступала место печали. Я был бы рад отрицать очевидное, но реальность от этого легче не становилась.

Чтобы помочь маме проводить время, я не нашел ничего другого, кроме как принести ей книги из ее библиотеки. Мне пришлось столкнуться с тысячами, миллионами страниц, которые смотрели на меня с высоты. Все эти романы, все эти лживые истории, которые люди себе рассказывают. В ярости я швырнул одну книгу о стену. Как будто это могло исправить несправедливость того, что маму отнимали у меня, принести облегчение, когда моя душа разлеталась на куски. Я уселся в кресло, посмотрел на карту Франции и заплакал. Я даже не думал, что могу так плакать. Возможно, мое горе слишком долго оставалось запечатанным, а потом вырвалось на свободу. Засовы моего отрицания начали постепенно открываться.

Я встал, поднял книгу, которая мне ничего не сделала, и поставил на место. Потом сложил в рюкзак десяток книг и понес маме в больницу. Не знаю, в чем заключался символизм этого и был ли он вообще, но мне было важно чувствовать их вес на своих плечах. Мышцы сказали мне спасибо, когда я освободил их от этого груза после долгого пути пешком. Мама, как мне показалось, обрадовалась тому, какие книги я выбрал, хотя я действовал наугад.

– Видишь ли, наугад срабатывает очень редко, когда выбираешь книги. Они не просто так оказались в твоем рюкзаке. Надо же, ты принес «Куджо»[17]. Тебе обязательно нужно это прочесть, тебе понравится.

Я сидел рядом с ней, а мама читала с перерывами. Когда она была в форме, то читала часами напролет, не останавливаясь. Такая способность сконцентрироваться, такая поглощенность чтением меня всегда завораживали. Именно этот секрет я хотел раскрыть с помощью девочки, читавшей на скамье. Как ее звали? Я уже и не помнил. После начальной школы я больше ее не видел. Мы пошли в разные коллежи. Думаю, что она вскоре опять переехала.

Я поймал себя на том, что наблюдаю за мамой, переворачивающей страницу за страницей. Я никогда не обращал внимания на то, с какой скоростью она читает. Настоящий автомат. Я бы даже пробовать не стал наблюдать за ней дома. Ни за что на свете. Когда мама засыпала над книгой, то, просыпаясь, улыбалась, видя меня у своего изголовья, и продолжала читать с нужного места, протерев перед этим очки. Мне хотелось спросить ее, думает ли она о книгах, которые никогда не сможет прочесть, но я не осмелился. Не смог. Я знал ее ответ: значение имеет только настоящее, и она унесет с собой тысячи историй. Призраки в условном наклонении ее не интересуют. И это было правильно. Я сосредоточился на настоящем. Будущее ничего хорошего не сулило.

Накануне я смог поговорить с маминым лечащим врачом. Я был в ее палате, держал маму за руку, пока она спала, когда он пригласил меня на разговор. Отдельное помещение. С закрывающейся дверью. Удобные кресла. В больнице это редко бывает добрым знаком. До этого мне удавалось получить информацию, поймав его в коридоре между пациентами. Я на лету ловил обрывки фраз, произнесенные на очень большой скорости, которые не всегда понимал. Когда я сел в кресло, мои чувства обострились. Что-то было не так. Врач говорил очень медленно, тщательно выговаривая слова. В тумане тревоги я понял главное. Врачи и мама пришли к общему решению: лечение надо прекратить. Оно оказалось неэффективным, и его продолжение принесет только лишние страдания и дискомфорт. Пришло время для паллиативной помощи. Врач выразил свое сожаление, спросил, есть ли у меня вопросы, и старался не смотреть на свои часы каждый тридцать секунд. Известие меня ошеломило. Не каждый день у вас отнимают надежду. Разумеется, у меня была тысяча вопросов, но я не осмелился его задерживать. Возможно, у кого-то еще оставалась надежда, и этот человек нуждался в помощи врача.

Я пользовался каждым мгновением, каждой секундой. Я копировал настроение мамы, которое, казалось, оставалось всегда хорошим. Не знаю, откуда она брала силы и храбрость. Думаю, это и помогало мне держаться. Я вел себя так же, как она. Когда мама улыбалась, я тоже улыбался. Атмосфера оказалась менее тяжелой, чем я ожидал. Мы говорили обо всем и ни о чем. Я даже принес доску для скрэбл на всякий случай. Но мама была слишком слаба, чтобы играть. Я видел, как ее состояние ухудшается с каждым днем. Но я не снимал шоры и смотрел только вперед. Моя роль заключалась только в одном – быть с ней рядом. Мама говорила, что у нее ничего не болит, и персонал это подтверждал. Уже хорошо. Когда я от нее уходил часом раньше, я наклонился, чтобы ее поцеловать, стараясь не запутаться в трубках, мама тихонько прошептала мне:

– Все будет хорошо.

Я не знал, говорила она о себе или обо мне. Я улыбнулся ей и ответил:

– Я знаю.

Говорил ли я о ней или о себе, я и сам не понял. В действительности, что в одном случае, что в другом, я понятия ни о чем не имел. В любом случае мама всегда знала лучше, чем я.

Тем утром я с тяжелым сердцем собирался, чтобы идти в больницу. Погода была ненастная, и мысль о пешем путешествии под холодным дождем совсем не радовала. Но главное, это был еще один день. И тут зазвонил телефон.

Звонили из больницы.

Все было кончено.

Эти последние недели, последние месяцы научили меня, что невозможно подготовиться к горю. Чтобы это узнать, надо это горе прожить, прожить это сочетание ежедневной тревоги и желания воспользоваться каждым моментом, зная о неизбежном конце. Я могу только сказать, что никогда еще я не чувствовал себя таким близким матери и что она стала неотъемлемой частью меня.

После похорон я занялся текущими делами. Административные вопросы меня не беспокоили. Я люблю логику ее механизмов. Пока заполнял бумаги, я ни о чем другом не думал. Я быстро понял, что было бы абсурдным оставаться в этом доме. В нем накопилось столько воспоминаний, и он был слишком большим для меня. Поэтому я начал его освобождать. Постепенно. Один предмет мебели за другим. Вилка за вилкой (просто поразительно, сколько столовых приборов накопила мама, никогда не принимавшая гостей у себя). Ковер за ковром. Дом быстро опустел, комнаты как будто уменьшались на глазах. Дом лишился души. Удивительное дело, это не вызывало во мне никаких чувств.

Ну почти.

Оставалась библиотека.

Скажите на милость, что мне делать с тысячами книг?

Я поднялся на второй этаж и направился к маминому святилищу. Рискую повториться, но я ненавидел эти книги. Я проходил мимо них каждый вечер, отправляясь спать. Я знал, что должен ими заняться. Самым простым было бы их отдать. Выставить все тома на тротуар под табличкой «Сжальтесь, заберите». Но я не знал, хватит ли в этой стране коробок, чтобы сложить столько книг. Если бы я ставил их друг за другом, думаю, я обогнул бы земной шар. Но на тот момент у меня не было ни малейшего желания совершить пешее кругосветное путешествие. Поэтому я тянул время. Я открыл дверь, вздохнул, потому что надо было браться за дело, и тут заметил мой рюкзак с романами, которые я носил маме в больницу. Я забрал их вместе с остальными ее вещами, действуя словно автомат на складе, и совершенно об этом забыл. Слово «бросил» подошло бы лучше на самом деле. Я достал книги из рюкзака, чтобы поставить их на место. В этом не было никакой логики, но меня раздражало, что они лежат не на месте. Когда я ставил «Куджо» на полку с романами Стивена Кинга, из книги выпал сложенный вдвое листок, перевернулся в воздухе и приземлился на ковер. Должно быть, это была мамина закладка. Я развернул листок и увидел почерк мамы. Текст был написан крупными печатными буквами. В последнее время мама уже не могла писать как обычно, потому что у нее дрожали руки. Поэтому она выводила буквы по одной, немного неловко, медленно, с трудом.

ОНИ ТВОИ. ВСЕ. ДОВЕРЬСЯ ИМ. Я ДОВЕРЯЮ ТЕБЕ НАЙТИ ДЛЯ НИХ МЕСТО.

Я сел на пол и долго плакал. Не знаю, сколько времени я провел, заливая слезами библиотеку, но, когда поднялся на ноги, оказался нос к носу с той самой невероятной картой Франции, расцвеченной булавками. А именно с той булавкой с оранжевой головкой, которую мама воткнула последней.

Именно в ту минуту у меня появилась идея.

Я немного порылся в комнате в поисках того, что могло бы мне помочь осуществить мой безумный проект. Открыв нижнюю дверцу книжного шкафа, я нашел то, что стало моей главной ценностью: десятки блокнотов, стоявших в идеальном порядке с точными указателями. Резюме целой жизни чтения.