Просто удивительно, какие ресурсы появляются в подобных случаях. Я сейчас только о себе. Эти ресурсы не всем по вкусу. Я говорю «всем», но говорю только о моей матери.

Через пятнадцать дней после начала ее лечения я позвонил в дверь родного дома в сопровождении маленького чемодана и моего верного рюкзака, готовый при необходимости приковать себя наручниками к батарее.

– Сюрприз, это твой самый любимый сын!

– Очень мило с твоей стороны, что ты приехал, но, знаешь ли, я пока что могу обойтись без помощи, – ответила мама.

И я вошел в дом. Потом мама мне сказала, что я появился вовремя, так как продуктов нет, и мне нужно отправиться за покупками.

– Спасибо, самый любимый сын.

И она вернулась читать на свой диван. Некоторые вещи не меняются, какими бы ни были обстоятельства. Это успокаивало.

Говоря о переменах, я понял, что мне было не так-то просто все бросить. Существуют правила. А я из тех, кто им следует. Буквально. Я из тех, кто переходит дорогу только по пешеходному переходу, даже если на улице нет ни единого автомобиля. Я обязательно смотрю сначала налево, потом направо – на всякий случай. Вместо того чтобы все бросить на работе, я подал заявление об увольнении, завершив все текущие дела, что позволило мне немного подумать о другом. Я смог побывать на дне рождения Люсьена, и мне дали понять, что я напрасно никого не предупредил, и у коллег не осталось времени, чтобы организовать для меня прощальную вечеринку. Это было лучшей новостью, которую я услышал за долгое время.

Мои оплачиваемые отпуска позволили мне уйти с работы еще раньше. В последний день я сложил все свои вещи, провел рукавом пуловера по рабочему столу, чтобы убедиться в отсутствии пыли, и воспользовался тишиной обеденного перерыва («Идите вперед, я вас догоню»), чтобы уйти по-английски. Следующий день будет обычным для моих коллег и немного другим для меня.

Маму я не предупреждал, чтобы не дать ей возможность запретить мне приезжать. Я первым удивился такому своему порыву. Я намеренно приехал в субботу, чтобы не вызвать подозрений. Чтобы мама решила, что это всего лишь визит вежливости в выходной день, а потом ее самый любимый сын вернется спасать мир (я не был уверен, что мама, как, впрочем, и я, понимала, в чем заключалась моя работа).

Материнский инстинкт, видимо, заставил ее оставить вопросы на потом, потому что она дотерпела до вторника, чтобы спросить, почему я не возвращаюсь в Париж.

– Не волнуйся, – уклончиво ответил я, дожидаясь, пока она поставит буквы в скрэбл.

Не знаю, почему я согласился играть против нее. Не помню, чтобы за всю жизнь хотя бы раз у нее выиграл.

Мама сдвинула очки на кончик носа, как будто для того, чтобы посмотреть на меня пронизывающим взглядом.

– Это не ответ.

– Нет, но все в порядке, все улажено.

По крайней мере, я мог делать вид, что очень сосредоточен на игре. Вот только маму невозможно было обмануть. Я был вынужден признаться.

Давненько я не видел маму в таком гневе. А ведь она так ослабела после лечения. Она назвала меня безответственным. В кои-то веки мне удалось посидеть пять минут на месте, а я взял и все бросил. Этот мир такой маленький, все станет известно, и я никогда не найду работу. И так далее, и так далее.

Но я знал, что поступил правильно. Я тоже имел право на материнский инстинкт. Высказавшись, мама бросила мне в крайнем раздражении:

– Ходи уже, черт подери. Не сидеть же нам тут всю ночь, пока ты не найдешь слово.

И в эту секунду я увидел ту самую потаенную улыбку, которую ей с трудом удавалось скрывать, когда она сердилась, но не слишком. Это означало, что я выиграл, могу разобрать чемодан и оставаться до тех пор, пока ей не станет лучше, пока она не сможет обходиться без меня.

Когда я вошел в мою старую комнату, чтобы лечь спать, проиграв в скрэбл, разумеется, я услышал мамин голос из соседней комнаты.

– Зайдешь пожелать мне спокойной ночи?

Это была ловушка. Не слишком изящная хитрость, чтобы заманить меня туда, куда я избегал заходить с того знаменитого дня в муниципальной библиотеке.

– Лучше ты зайди ко мне.

– Не будь смешным. Иди сюда.

Мама обладала врожденной властностью, которая подавляла все мои попытки бунтовать. Когда она использовала повелительное наклонение, она не оставляла мне выбора. Поэтому я набрался храбрости и пересек площадку лестницы.

Всей душой я ненавидел эту часть дома так же сильно, как мама ее обожала. Она продолжала проводить там долгие часы, в основном в кресле, где она теперь и сидела. Кругом были все эти книги, смотревшие на меня свысока, осуждавшие меня. Книги, которые так меня разочаровали. Моя ненависть к неодушевленным предметам может показаться смешной, но мне нужно было на что-то направить мою ярость и мое унижение. Я не мог их уничтожить, хотя такая мысль и приходила мне в голову. Я не имел на них никаких прав. И потом мама наверняка бы избавилась от моего тела без суда и следствия. Поэтому я оставил книги в покое, но навсегда повернулся к ним спиной. Я надеялся, что их особенно сильно ранит мое к ним равнодушие. Так им и надо!

Мама потягивала белое вино из бокала (ее любимый спиртной напиток) и читала роман. Я отвел глаза, чтобы не видеть ни обложку, ни название. Я не хотел доставить этой книге такое удовольствие.

– Ты мог бы сказать, что счастлив здесь?

Этого только не хватало. Не каждый день мама заводила со мной разговор на такие личные темы.

– Где здесь? В этой комнате? В этом доме? В этом городе? В этой стране?

Когда я не знаю, как реагировать, я хитрю и прикрываюсь юмором словно щитом. Я не понимал, к чему она клонит. Мне было неприятно стоять перед сидящим человеком, поэтому я сел по-турецки на ковер.

– Видишь ли, я догадалась, что в тот день, когда ты еще учился в младшей школе, произошло что-то очень серьезное. Никто не поворачивается спиной к литературе ни с того ни с сего. Но ты предпочел не говорить со мной об этом, и я уважаю твое решение.

Теперь или никогда. Все сложилось. Я всегда все рассказывал маме. То есть почти все. В любом случае после младшей школы я никогда ей больше не лгал. Даже когда она увидела, что я вернулся из библиотеки в слезах и в мрачной ярости, я не стал ничего выдумывать. Мама поняла и сказала, что я могу ей об этом рассказать в нужный момент. Этот момент так и не наступил. Я мог бы рассказать теперь, но не решился. У меня не было ни малейшего желания снова переживать тот эпизод. Думаю, что какая-то часть меня боялась, что мама сочтет мою реакцию неадекватной, а все приключение в целом достаточно смешным. Мне не хотелось, чтобы мама преуменьшала мою травму. Травма была моей. Она меня создала. Она сделала меня таким, каким я стал. Теперь я себя любил. То есть мне так кажется. Мне следовало бы подумать над этим вопросом.

– Я имела в виду это место, где ты вырос вдали от города. Я чувствую свою ответственность, ведь это я его выбрала для нас двоих.

Я обожал жить в нашей деревне. Я обожал жизнь, которую она для нас создала. Если бы все надо было начать с начала, я бы ничего не изменил. Ну разве только я остался бы в первом ряду на фото класса, чтобы меня не отправили к директрисе. Эта деревня была немного ограниченной для того взрослого, которым я стал, но для меня, ребенка, она была идеальной.

– Почему ты хочешь узнать все это? Ты прекрасно знаешь, что мы с тобой были здесь счастливы.

– Полагаю, болезнь подталкивает меня к тому, чтобы подвести итоги.

Я пообещал себе, что пройду это испытание вместе с ней, уважая ее выбор. Но не всегда было легко вести себя как ни в чем не бывало. Ком в горле помешал мне говорить, поэтому я позволил маме продолжать. Чувствуя, что атмосфера немного сгустилась, она встала с кресла с бокалом в руке и лукаво спросила меня:

– Если бы ты мог выбирать, где жить во Франции, куда бы ты отправился? Если бы у тебя было достаточно денег, никаких обязательств на работе, никакой заботы о семье…

Ничего себе вопрос. Я спокойно делал выбор в жизни. Я достаточно быстро переехал, потому что нуждался в независимости, но никогда не пытался дистанцироваться от матери. Хотя такая возможность мне представилась, когда мне предложили работать за границей. Но об этом никогда не было речи, как будто невидимая нить привязывала меня к дому. Я отметил, что мама говорила только о Франции.

– Мне и здесь хорошо. Почему ты спрашиваешь? Хочешь переехать?

– Я говорю о тебе, Вивиан, а не о себе. Что ты, в самом деле? Как будто мы с тобой никогда не путешествовали! Должно же быть место, которое тебе особенно нравится.

Она указала на карту Франции, висевшую в ее комнате. Она выглядела чужой на фоне остальной обстановки, элегантной, совершенной. Книжные шкафы были сделаны на заказ, и каждый предмет мебели, каждый аксессуар был на своем месте. Цвета и материалы, картины и несколько фотографий в рамках находились в гармонии. И все же эта старая карта с заломами всегда висела на стене. Она была утыкана булавками с разноцветными головками, каждая из которых обозначала город, в котором мы побывали. Мама часто импровизировала наши поездки в уик-энд. Для этого ей достаточно было прочитать статью о какой-нибудь далекой деревне или услышать об интересной выставке. И она брала меня с собой. Поездки редко были долгими, но они оживляли повседневность. Я спрашивал себя, насколько это способствовало тому, что я был одиноким ребенком: эти поездки на выходные обеспечивали мне повод не принимать приглашения моих товарищей. Сегодня я бы не променял эти моменты ни на что на свете. Каждая булавка на карте была воспоминанием.

Как бы там ни было, я не знал, что ответить. Просто невероятно, каким я стал домоседом, повзрослев. Я сдал на права сразу после школы, подталкиваемый мамой, которая оплатила мне курсы вождения, но у меня никогда не было автомобиля. Не уверен, что я еще помню, как водить машину, но как только мама встанет на ноги, я отвезу ее, куда она захочет. Появится еще одна булавка. Даже бесконечное количество булавок. Мне нравится понятие бесконечности по сравнению с бегущим временем.

Мама открыла ящик письменного стола и достала новую булавку.

– Так как ты не хочешь выбирать сам, я сделаю это за тебя!

Она встала лицом к карте, закрыла глаза, трижды описала в воздухе круг рукой и наудачу воткнула в карту новую булавку с оранжевой головкой. Где-то очень далеко от всего. Мама открыла глаза и засмеялась.

– Вот твое идеальное место! Лучше бы ты сам выбрал. Пусть это послужит тебе уроком.

Она изменила мою жизнь, не подозревая об этом.

Еще один раз.