Я опаздывал. Как всегда.

И все из-за Шарлотты, которой во что бы то ни стало требовалось узнать мое мнение по поводу поздравительной открытки для Люсьена. День рождения коллеги, с которым я взаимодействовал всего несколько раз в год (обычно для организации других дней рождений в бюро), не был проблемой века, поэтому я был не очень конструктивным. Всегда трудно принимать решения в таких вопросах, каждый боится попасть впросак. Впрочем, я не являлся исключением из этого правила. Я ни секунды не колебался при выборе общего подарка (часы, кажется, или галстук, явно что-то важное), и поэтому не понимал, как мое мнение об открытке (кстати, уродливой) могло бы изменить ход судьбы. Шарлотте нужно было закончить отчет для собрания и обязательно пройти через мой кабинет, чтобы показать упомянутую открытку до того, как мы уйдем обедать. Поэтому я ее ждал, бросая взгляд на наручные часы каждые две минуты. Эти часы не были подарком коллег, которые в последний раз предпочли подарить мне домашние тапочки с котятами.

– Это же вылитый ты, Вивиан!

Такой вывод показался мне тревожным. Но я промолчал. Достаточно мило было уже то, что они подумали о подарке (в комнате отдыха висела гигантская маркерная доска, на которой были аккуратно записаны все дни рождения, что помогало избежать обид, но обязывало многократно скидываться на подарки). И потом на работе моей целью было оставаться незаметным, не гнать волну и особенно – отделять мою профессиональную жизнь от личной.

Короче говоря, именно из-за открытки мне пришлось бежать по улице, прикрывая голову рюкзаком. Я испытывал отвращение к зонтам и никогда ими не пользовался, но был готов поспорить, что именно зонт я и получу на свой следующий день рождения.

Я не люблю опаздывать. Моя мать тоже терпеть не может опоздания, и я понимал, что она сделает мне выговор. Я должен был быть на месте еще десять минут назад, когда наконец переступил порог ресторана, промокший с головы до ног (у приема с рюкзаком есть свои границы). Я пробрался к столику, за которым меня ждала мама.

– Забавно. Ты лысеешь. Надо же, никогда этого не замечала.

Мы с ней не виделись несколько месяцев. Это была ее манера сказать мне, что она по мне скучала.

– Не знаю, в курсе ли ты, но лысина передается по наследству, в основном от матери. Так что винить ты должна исключительно себя.

Я поцеловал ее и крепко обнял. Мне тоже ее не хватало. Вот уже более десяти лет как я покинул родительский дом, и виделись мы достаточно редко. Но мама никогда меня не упрекала. Ни разу не было даже эмоционального шантажа, если я давно к ней не заезжал или не звонил ей. Мама говорила, что сама была молодой и знает, как это бывает, да и рассказывать ей особенно нечего.

Мы редко встречались с ней вне ее дома. Мама не любила далеко уезжать, особенно в большой город. Она не поняла, почему я переехал в Париж после окончания учебы. Это не был просчитанный и обдуманный выбор. Просто случай подвернулся. Мне требовалась стажировка, предприятию нужен был стажер, мы были созданы друг для друга. Когда стажировка закончилась, предприятию требовался сотрудник, а мне нужна была работа. Это был брак по расчету. Страсти не было никакой. Но мне нравилась рутина. Спокойствие. Отсутствие драм. Я не спасал жизни. Не буду впадать в мелодраму, но я даже не знал, приношу ли я хоть какую-то пользу обществу. Я двигался вперед в своем ритме, без раздумий. Даже если я остался холостяком, я, в конце концов, последовал маминому совету и перестал все время слишком много думать, все планировать и излишне усложнять себе жизнь. Миссия удалась. Моя жизнь была бесконечно скучна. И это успокаивало. Книги я навсегда исключил из своей жизни. Не уверен, что это полностью сняло с меня ощущение стыда, но это был мой способ перевернуть страницу, если можно так выразиться. Скука – та цена, которую я был готов платить.

Когда мама приезжала меня повидать, ее визит ограничивался одним днем. Мы всегда обедали в одном и том же месте недалеко от моей работы. Я много раз предлагал ей другой вариант: я возьму один день отпуска, чтобы провести его с ней, но она отказывалась. Я даже предложил приютить ее на несколько дней, но она только рассмеялась. Поэтому я дорожил временем, проведенным вместе с ней в этом бистро, выбранном из-за географической близости к моей работе. В заведении было настолько шумно, что пребывание там становилось отличной проверкой слуха.

– Прости, мама, я опоздал. Мрачная история с поздравительной открыткой, которую мне нужно было одобрить.

– Работа прежде всего! По крайней мере, ты устроен.

Да, возможно. Я не знал. Мы, не торопясь, просмотрели меню, которое уже знали, сохраняя относительное молчание. Нам всегда было комфортно молчать вдвоем. Молчание было частью нашего быта, наследием тех времен, когда я должен был вести себя как можно тише, чтобы не мешать маме читать. Это было нашей манерой общения, пусть даже немного нескладной. Взгляд, улыбка могут сказать намного больше, чем слова. Но мамины глаза в тот раз показались мне немного усталыми, она как будто избегала смотреть на меня.

– Все хорошо?

– Да, все в порядке. Так что ты будешь есть?

Что-то было не так. Это было очевидно. Моя проницательность зачастую оставляет желать лучшего, но я знал мать. Меня тревожило отсутствие сарказма после замечания о моих волосах. Она даже не попыталась узнать больше о поздравительной открытке, хотя это был богатый сюжет.

Мы обедали, меняли темы разговора. (Маме хотелось больше узнать о моей личной жизни, а я делал все, чтобы избежать этого. Что-то вроде словесного перетягивания каната. Довольно интересно.) Время бежало, и вот я уже допивал свой кофе. Верный признак того, что мне было пора возвращаться в офис. Я как раз встал, чтобы надеть куртку, когда мама удержала меня за руку.

– Вивиан, я должна кое-что тебе сказать.

Подобные фразы, особенно произнесенные с такой серьезностью, всегда меня пугали. Это было сродни «нам надо поговорить», что я не раз слышал за годы моей любовной жизни. Я бросил куртку (буквально, потому что она соскользнула на пол, и я не стал ее подбирать) и повернулся к ней. Инстинкт взял надо мной верх, приказал ладоням вспотеть, а моему сердцу биться быстрее. Я понятия не имел, что она собиралась мне объявить. Я знал только, что мне это не понравится.

– Я больна, сын. Серьезно больна.

Я и представить не мог, что в этом бистро, куда мы заходили столько раз, моя жизнь даст трещину после обычного обеда. Дождь прекратился как будто для того, чтобы приглушить шумы улицы и дать моей матери возможность сказать больше.

Все началось с небольшой потери веса, которую терапевт списал на счет грибковой инфекции во рту. Но ситуация не исправилась, мама продолжала худеть (вот это я все же мог бы заметить, у меня наблюдательность как у плесени на камне), и мама прошла другие обследования. Анализ крови. Фиброскопия. МРТ. ПЭТ/КТ. Несколько дней назад диагноз был озвучен. И ошибки быть не могло.

В этом не было никакого смысла. Я не хотел в это верить.

Первый вопрос, пришедший мне в голову: «Сколько тебе осталось?» Но я не собирался его задавать. Хотя он повис в воздухе.

– Мне очень жаль, – сказала мама, накрывая мою руку своей.

Она была не из тех, кто любит прикосновения. Иногда мама меня обнимала и много раз выражала мне свою любовь, но подобные нежные жесты часто оставляла для особых случаев. В тот раз я не понимал, почему она утешает меня, почему извиняется. Возможно, чтобы оставаться в роли матери, чего бы это ей ни стоило.

– Мама, не надо извиняться передо мной за то, что ты больна.

Мой голос дрогнул. Но заплакать я не смог. Слез не было.

– А теперь скажи мне… что мы делаем дальше?

– Завтра я ложусь в больницу, чтобы продолжить лечение.

По крайней мере, лечение было. Значит, не все потеряно. Значит, еще есть время. Но сколько? Я никогда не осмелился бы спросить об этом. Это была бы самая плохая идея. Такого рода вопросы никогда не ведут ни к чему хорошему.

– Не беспокойся, Вивиан. Меня сводило с ума, что я не знаю, в чем проблема. Теперь ответ известен. Ничего не поделаешь! – добавила мама с улыбкой.

Как она могла оставаться позитивной – загадка. Мама никогда не умела жаловаться. Я подозревал, что это как-то связано с моей бабушкой. Есть поведение, которое люди воспроизводят бессознательно. Мне нужно было только одно – не беспокоиться.

У меня не было ни малейшего желания потерять мать.

Это не было предусмотрено.

Нам надо было просто встретиться за обедом и насмехаться над поздравительной открыткой для Люсьена.