«Вам не хватает одного человека» – не помню уже, кто именно это написал. Я бы не сказал, что магазин опустел, но в то утро в нем было достаточно пусто. За несколько коротких недель я не перестал злиться, но так и не понял до конца, обижен я на Алису или на себя самого. Я охотно признавался самому себе, что во мне теплилась слабая надежда увидеть ее силуэт на пороге, когда покупатель открывал дверь, тем более что летние каникулы уже начались. Но я не знал, как отреагирую на нее. Как бы там ни было, я думал, что Алиса никогда больше не осмелится вернуться в магазин. Я был слишком суров с ней. Мне стоило хотя бы выслушать ее, понять ее поступок (совершенно не понятный для меня).

Чтобы как-то компенсировать ее отсутствие, я сосредоточился на покупателях. Я осознал, что у каждого человека, с которым я встречаюсь, есть своя история. И я старался никого не судить. Иногда эта история была пресной (ладно, согласен, иногда я все-таки судил), иногда вдохновляющей, но всегда находилась какая-то особенность. И я понял, что мне нравится эти особенности выискивать. Я все же не собирался превращаться в общительного и любезного продавца (мне необходимо научиться укрощать мой бегающий взгляд), но я научился ценить встречи, тем более что каждый человек, входящий в мой магазин, скрывал в себе бесконечный потенциал. Достаточно было просто наблюдать. И уметь слушать.

Огромное количество времени я провел в моей вселенной наедине с собой. Но вокруг тоже хватает богатств. Чтение моего детского блокнота помогло мне увидеть книги под другим углом. Как будто исчезла частичка моего презрения к ним. Это стало облегчением. Я не все им простил, не будем преувеличивать, но вместо того, чтобы говорить «счастливое избавление» при продаже очередной книги, теперь я желал ей попутного ветра. Я надеялся, что это поможет мне не стать желчным старикашкой. Я хотел стать просто старикашкой.

Однажды вечером (в той моей жизни еще до слишком мягкого дивана) у меня случился приступ паники. Я проснулся среди ночи, весь в поту, с очень неприятным ощущением, что сердце вот-вот выскочит из груди, так сильно оно билось. Ничего не могло его успокоить. Если бы пришлось повторить этот опыт, я бы воздержался. Как будто все мое тело говорило мне, что нуждается в переменах. Я догадывался, откуда это. Спустя некоторое время я уже паковал вещи, собираясь переезжать в эту деревню. Я слушал мою внутреннюю белку.

К жизни в деревне я привык. Анонимность там – понятие абстрактное, особенно когда каждый рассматривает мою корзинку в минимаркете, чтобы составить впечатление о моей личной гигиене. Но когда тебя узнают, это довольно приятно. Я «продавец книг». Или, скорее, «месье книготорговец». Кроме Робера, мало кто звал меня по имени.

Удивительно, полдень был уже позади, а он все еще не появился. Я почти уже начал волноваться. Я вышел из-за прилавка, потянулся и подошел к двери. Посмотрел налево: ничего. В любом случае слева никогда ничего не происходит, потому что эта дорога ведет в деревню, и, при всей моей скромности, мой магазин на ней первая интересная остановка, так сказать. Я посмотрел направо. Меня заметил голубь и продолжил заниматься своими делами, а именно подпрыгивать на месте.

Наконец-то!

Робер шел медленно, сунув руки в карманы длинного плаща, не поднимая глаз от тротуара. Даже на расстоянии пятидесяти метров он выглядел расстроенным. Я едва его узнал, потому что у него не было привычной сигареты, свисающей с губы. Это было совершенно не похоже на моего Робера.

Стыдно признаться, но я втайне надеялся, что он опоздал, потому что несет мне кусочек того знаменитого рисового пудинга, о котором я не переставал ему говорить после нашего первого совместного обеда. Я не так легко испытываю энтузиазм, но ради еды делаю исключения.

– Я не должен был бы тебе об этом рассказывать, – однажды признался мне Робер, принесший очередную порцию пудинга, –   но моя добрая жена никогда в жизни не делала столько рисовых пудингов! Что-то мне подсказывает, она делает их больше для тебя, чем для меня. Но главное, что я этим пользуюсь.

Он похлопал себя по внушительному животу и добавил, что не ему на это жаловаться, и если от риса полнеют, то так тому и быть.

Забавно, что жители деревни охотно приносили мне еду в книжный магазин. Видимо, я похож на неспособного нормально питаться, неприкаянного холостяка, который покупает себе исключительно готовое табуле[11] в пластиковом контейнере и чипсы. А на самом деле мне нравится готовить. Не то чтобы я был прирожденным кулинаром, иногда я порчу самые простые рецепты, но мне нравится пытаться. Но мне бы не хотелось выдавать мой секрет: всего за несколько месяцев мне подарили шоколад, цветок в горшке (нет, это не едят), рагу, лазанью (несколько раз), снова шоколад (традиции начала года имеют свои плюсы), йогуртовый торт, а еще тыкву и корневой сельдерей. В деревне ничто так не говорит о том, что вам рады, как корневой сельдерей.

– Привет, Робер, – поприветствовал я его, встречая у входа в магазин. –   Ты припозднился, кофе будет холодным!

(Не знаю, банально это или нет, но Робер оказывал на меня влияние.)

В обычное время он бы улыбнулся в ответ на мои слова. Или хотя бы кивнул. Но в то утро Робер отреагировал неожиданно:

– Привет, Вивиан. Нет, никакого кофе после двенадцати часов, иначе он действует на мой желудок. И к тому же я плохо сплю ночью.

Он говорил монотонно. Но в характере Робера не было места для монотонности! Что-то случилось. Меня не обманешь. Я почти научился тонко чувствовать поведение людей.

Не переступая через порог магазина, Робер порылся в кармане, достал пачку сигарет, машинально протянул ее мне, словно предлагал тянуть жребий.

– Э… Нет, спасибо.

Я никогда в жизни не курил. Курение меня никогда не интересовало. Я понимал его социальную значимость, чтобы влиться в группу крутых парней, сначала в коллеже, а потом и в лицее, но в число моих амбиций это не входило. Однажды – мне тогда было лет девять – мы проходили по улице, соседней с нашей, и мама показала мне полностью выгоревший дом. От него остались только стены.

– Здесь жила семья. Я их иногда встречала, когда ходила за хлебом. Они все погибли. Даже мальчик твоего возраста.

Я переживал период «привидения существуют» и едва не потерял сознание. Мама умела рассказать историю.

– И всего этого можно было бы избежать, если бы мать не курила в постели. Вспомни об этом, когда тебе предложат первую сигарету.

– Хорошо, мама.

И я взял ее за руку. На всякий случай.

Спустя много лет, когда я заговорил о том доме, чтобы больше узнать о сгоревшей семье, мама даже не поняла, о чем я говорю. Когда целыми днями читаешь романы, можно впасть в крайности. Мне годами снился маленький мальчик, который приходил ко мне в комнату, чтобы с помощью спички сжечь мои уши изнутри. Весьма необычный ночной кошмар. Я старался не проходить мимо того дома и, конечно же, даже не думал о том, чтобы закурить. Надо отдать должное маминым творческим воспитательным приемам.

А вот Робер никогда не слышал историю о сгоревшей семье, поэтому он закурил между двумя приступами кашля (замечание о вреде для пассивного курильщика я решил оставить до другого раза).

– Я только что от врача. У Мари-Анны проблемы.

Он никогда не называл жену по имени. Она всегда была для него «моей доброй женушкой» или «моей маленькой женушкой». Новости были тревожными. Я бы никогда не заподозрил, что она больна.

– Пока никто точно не знает, что с ней, – добавил он, –   но это ненормально. Моя добрая женушка не из тех, кто жалуется.

– Робер, я…

– Не паникуй. Я уверен, что это ерунда, – прервал он меня. –   Просто надо съездить в город на обследования. То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Так, кажется, говорится в этих твоих книгах?

– Да, то есть…

– Ладно, аперитивом угостишь? Мне сейчас очень нужно выпить.

У меня не было спиртного в магазине. Очень редко я сам могу выпить стаканчик чего-нибудь ферментированного, но связанное с этим растормаживание не является моим любимым видом спорта. Меня нельзя назвать сыном ночи беззастенчивости. Странно, но моя мать не рассказывала мне травмирующих историй, связанных с алкоголем. Объяснение пришло извне. Меня не отвергали мои одноклассники и другие подростки, но меня нельзя было назвать особенно интегрированным. Я был «игнорированным», так будет точнее. Меня игнорировали, поэтому редко приглашали на праздники. Это помогало не поддаваться искушениям. Ни один человек не является островом. На моем острове нас было по меньшей мере двое.

Но я мог пригласить Робера на обед, чтобы дать ему небольшую передышку, одну из тех, которые заставляют время бежать быстрее, когда кажется, что оно неожиданно остановилось. В деревне у меня как раз есть любимый ресторан. Ладно, согласен, он тут единственный и, как сказала мне булочница при нашей первой встрече, открыт только в обеденное время. Но там есть буфет. Как только Робер входит в зал, завсегдатаи хором кричат: «Робер!» Эта деревня полна завсегдатаев.

– Сходим в «Таверну Али-Бабы»? Я как раз проголодался. Я тебя приглашаю.

Должен признаться, что название ресторана вызвало у меня улыбку, когда я впервые его увидел. Обычно такое сочетание слов заставляет меня поднять глаза к небу. Решительно, Робер плохо на меня влияет.

– Но тебе рано закрывать магазин.

– Я оставлю объявление на двери.

Некоторые вещи могут подождать.