– Белль, неужели ты это сделала? – воскликнул ее брат Рассел, когда она вернулась после своей встречи в высших сферах.

– Не лезь куда не просят. Если бы я не рискнула, у меня не было бы никаких шансов.

– Да, никаких шансов вырыть себе яму!

За два дня, оставшихся до назначенной даты, Белль тщательно подготовилась к встрече. Изучила квартал Мюррей-хилл, где находилась библиотека, и собрала сведения о человеке, с которым ей предстояло встретиться.

Джон Пирпонт Морган.

От Джуниуса Белль знала, что его дядя возглавляет совет директоров Метрополитен-музея и что он учредитель и меценат многих других нью-йоркских учреждений.

Еще ей было известно, что дядя Джон Пирпонт – или Джей Пи, как иногда называл его Джуниус, – питал к предметам искусства страсть, доходящую до помешательства. Интересовался всем: мебелью, драгоценностями, эмалями, китайским фарфором, римскими, греческими и египетскими археологическими находками. И, само собой, картинами и книгами. Коллекционер, снедаемый ненасытным любопытством, он увлекался решительно всеми видами искусства. Искушенный библиофил, он разыскивал инкунабулы, первые издания и средневековые переплеты. Словом, дядюшка Пирпонт жаждал завладеть всем прекрасным в мире. Скупал так алчно, что не успевал изучить накопившееся.

И этим он отличался от Джуниуса.

Джей Пи Морган был неудержимым и жадным любителем, не знавшим никаких границ. Тем не менее – если оставить в стороне его непомерные и беспорядочные приобретения – он обладал непогрешимым эстетическим чутьем. Его намерения были ясны: собрать лучшее, что есть в европейском культурном наследии, для строительства американского будущего.

Другие сведения Белль нашла в периодических изданиях, хранившихся в Ченселлор Грин. Найти их было нетрудно, газеты только о нем и писали.

Джон Пирпонт, родившийся в семье банкиров – его отец был основателем Банка Моргана, – многократно приумножил отцовское состояние, спекулируя на торговле оружием во время войны Севера и Юга. Затем он сделал ставку на передовые технологии, вкладывал деньги в железные дороги, электричество, нефть и сталь. Теперь этот человек, владелец крупных трестов, поддерживал всю экономику Соединенных Штатов. Газеты дружно изображали его страшным деспотом, угрюмым и неприступным, а порой и вспыльчивым, чья энергичность, работоспособность, яростные вспышки гнева из-за любого промаха крайне утомляли его служащих. Рассказывали, что за время строительства своей библиотеки он довел архитектора до помешательства. У бедняги и в самом деле случился нервный срыв.

Накануне встречи Белль отправилась на разведку. Она обошла вокруг квартала на пересечении 36-й улицы и Мэдисон.

Библиотека Моргана.

Беломраморный одноэтажный прямоугольный дворец красовался между особняками магната и его дочери – оба из красного кирпича, со множеством дверей и окон. Контраст между этими основательными домами и новым зданием ошеломлял. Белль понравилось гармоничное строение, напоминавшее и античный храм, и виллу эпохи итальянского Возрождения – виллу, где изысканность мельчайших деталей свидетельствовала о благородстве владельца. В глазах Джея Пи Моргана его библиотека, несомненно, знаменовала принадлежность Америки к величайшим человеческим цивилизациям.

Сложности начались в день икс, когда тревожность Белль возобладала над ее организованностью. Накануне она перемерила перед сестрами десяток платьев и окончательно выбрала наряд, но с утра трижды переоделась и в конце концов вернулась к первоначальному варианту. Ей пришлось бежать за трамваем, а потом оставшуюся часть пути пройти быстрым шагом.

И все же она успела вовремя и, внешне спокойная, поднялась по пяти ступенькам, ведущим с улицы к низкой кованой ограде. Затем по лестнице, которую стерегли две львицы. Прошла через перистиль к двойным бронзовым дверям, напоминающим вход в святилище. А там – о ужас! – ничего похожего на колокольчик или дверной молоток. Белль поискала среди колонн, рядом со статуями, в нишах кнопку звонка или цепочку, которые позволили бы ей сообщить о своем появлении. Ничего не нашла. Так в конце концов можно и опоздать! При мысли об этом она перепугалась, но тут, на ее счастье, лакей в ливрее приоткрыл дверь, выпуская человека с портфелем в руке. Тот проследовал мимо не оборачиваясь.

Она вошла в громадный вестибюль в виде ротонды. Его великолепие сокрушало. Такой роскоши Белль не ожидала. Изобилие линий, красок, материалов. Пол выложен разноцветным мрамором, стены и потолок покрыты фресками. Перед глазами развернулась вся Италия, которой она никогда не видела, Италия Рафаэля и Микеланджело – та, которую она знала по книгам и о которой мечтала.

Пока лакей забирал у Белль пальто, шляпу и шарф, она так и стояла в центре порфировой розетки, запрокинув голову к потолку. Над колоннами из лазурита в люнетах виднелись аллегорические фигуры. Она чувствовала, что эти росписи не что иное, как длинный ряд символов, значения которых она не понимала. Знакомы ей были только четыре женщины, олицетворявшие науки и искусства. Смысл остального от нее ускользал.

Теперь над всеми прочими чувствами возобладали любопытство и восторг, и она позабыла о страхе и волнении.

В ротонду выходили три двери. Лакей скрылся с ее вещами за той, что в глубине, самой низкой и богато украшенной. Вернувшись, постучал в левую дверь, монументальную, с карнизом над ней. Толкнул створку и отошел в сторону, шепнув: «Студиоло[20] мистера Моргана…»

Белль вошла. В первый момент она увидела только окна с витражами и массивный черный письменный стол, выделявшийся на фоне драпировок из узорчатой пурпурной ткани с гербом кардиналов из рода Киджи. Красные стены, красные ковры, красные кресла и диваны. И везде пустые витрины; на полу картины, повернутые лицом к стенам, ряды бюстов и церковных подсвечников.

– Как видите, я переезжаю… Простите за беспорядок!

Он появился из угла комнаты. Высокий, мощный, в сером костюме английского покроя, с сигарой во рту. Знаком предложил ей сесть и сам устроился за письменным столом.

Он был в точности таким, каким описывали его в газетах. Около семидесяти лет, безупречно элегантный: крахмальный воротничок с отогнутыми уголками, галстук-лавальер в горошек, заколотый булавкой, запонки, карманные часы и камелия в петлице. Никто не назвал бы его стариком, и он был бы красив, если бы не чудовищно изуродованный болезнью синий бугристый нос. Но Белль недолго его разглядывала. И на то была причина! Ее вниманием полностью завладела другая особенность внешности Джея Пи Моргана. Его глаза, пристально смотревшие на нее из-под кустистых бровей. Взгляд не злой, но настолько упорный и сосредоточенный, что это делало его пугающим.

– Мой племянник много говорил мне о вас, – в конце концов процедил он сквозь пышные усы.

Затушил сигару.

Она улыбнулась как можно очаровательнее.

– Хорошего, я надеюсь?

– Он уверяет, что вы – редкое сокровище, которое я не должен упустить.

– Мистер Джуниус Морган всегда проявлял ко мне величайшую снисходительность. По доброте своей он на два года взял меня под крыло. Осмелюсь сказать, что у него я научилась всему. Он посвятил меня в технику создания миниатюр, объяснил, как отличать подлинники от подделок и…

Джей Пи Морган ее перебил.

– Посмотрим, что вы об этом скажете, – он указал на большую папку для рисунков, лежавшую у него под рукой. – Я только что купил их благодаря племяннику.

Морган встал, осторожно открыл папку и позвал:

– Идите-ка сюда… Здесь сто двенадцать офортов Рембрандта.

Белль встала, обошла письменный стол и вместе с ним склонилась над гравюрами. Волнение обоих росло по мере того, как Морган осторожно перекладывал листы. Не удержавшись, она воскликнула:

– Никогда мне не доводилось любоваться такими прекрасными оттисками! До чего отчетливы мельчайшие детали!

– И это вы еще не видели всего, – ответил он. – Посмотрите, какая сила в этом лице.

– А вот это мать Рембрандта… – Белль благоговейно указала на портрет.

Дальше они созерцали гравюры в молчании, ни тому, ни другой уже не требовалось высказываться. Радость, которую они испытывали, любуясь этими прекрасными творениями, и равный восторг сблизили их. Наконец Морган заключил:

– Рисунок… Тонкость выражений лиц… Они великолепны! Это Джуниус их нашел. Как и мои гравюры Дюрера! Как и мою первую Библию Гутенберга, мои Евангелия IX века и четыре оригинальные страницы Шекспира, которые он только что мне принес. Мой племянник – гений! И если он действительно обучил вас так, как рассказывал мне и как утверждаете вы… Давайте продолжим наш разговор.

Белль села на прежнее место, и Морган снова принялся молча ее разглядывать.

– Джуниус говорит, вам двадцать два года… Но вы ведь намного моложе, да? Едва достигли совершеннолетия?

Белль впервые покраснела.

Она была одета как совсем юная девушка. «…Главное – не ходите к парикмахеру!» Ее длинные волосы спадали на спину, перехваченные лентой с большим бантом. А из одежды она выбрала самый очаровательный, но вместе с тем и самый простой наряд. Темно-синее платье в полоску, какие носят школьницы. «Делайте ставку на естественность!»

Она явно перестаралась.

Белль говорила, что ей двадцать два года. На самом деле ей было двадцать шесть. Морган дал ей восемнадцать.

Он заметил ее смущение.

– Деточка, молодость – не порок, но я ищу кого-то более опытного. Речь идет о том, чтобы принять здесь все ящики с книгами, складированные в моем доме. Я говорю не только об изданиях из моей личной библиотеки – есть еще ящики, которые громоздятся у меня на чердаке, в подвале и в хранилищах Библиотеки Ленокса.

– Я их видела, я работала в Библиотеке Ленокса.

– Да, но вы их не открывали! И я тоже. Надо будет составить опись, каталогизировать их и разместить в витринах. – Он обвел рукой полки на стенах кабинета. – И если бы дело ограничивалось этой комнатой. Есть еще и читальный зал с галереями в несколько этажей. Для выполнения этой работы мне требуется не только знаток, но и базарный грузчик. На самом деле мистер Кент, библиотекарь Клуба Гролье, примерно так и сложен… Вы знаете, что такое Клуб Гролье?

– Клуб самых ученых библиофилов Нью-Йорка, – выпалила Белль, радуясь возможности произвести впечатление на Моргана. – Назван в честь Жана Гролье де Серьвьера, великого французского библиофила XVI века.

Он кивнул и продолжил:

– Понятно, что больший интерес у меня вызывает его, а не ваша кандидатура. Мистер Кент еще не ответил согласием на предложение Метрополитен-музея, и я надеюсь, что он примет мое. Мне жаль вас разочаровывать, но я предпочитаю мистера Кента.

Эти слова нанесли Белль такой удар, что она не вытерпела:

– Только что, мистер Морган, вы говорили о молодости, – дрожащим голосом начала она. – У меня есть свойственные ей задор и энергия. Ваш племянник расскажет вам, как быстро я обучаюсь. Испытайте меня, сэр. Дайте мне полгода испытательного срока… Без оплаты!

Он пронзил ее пристальным взглядом. Впервые в жизни к нему нанимались, предлагая работать на него бесплатно. Обычно – с учетом его несметного богатства – от него и жалованья требовали непомерного, совершенно несообразно с должностью.

Ему было известно, что большинство приходящих к нему людей ищут выгоды для себя. Собеседники видели в нем лишь социальный трамплин или возможность получить деньги. На всех ступенях лестницы он оставался средством обогащения. Богатство было в центре всех его отношений с людьми. Оно искажало и уродовало любые человеческие связи.

Он сменил тему.

– Племянник сказал мне, что вы жили рядом с Колумбийским университетом.

– Да, с матерью, братом и сестрами.

– А ваш отец?

Белль сжалась. А вдруг это ловушка? Он что-то знает?

Джуниус описывал ей дядю как человека тонкого и хитрого, наделенного крепкой памятью. А ведь Джей Пи Морган встречался с Ричардом Т. Гринером, когда тот был секретарем ассоциации по созданию мемориала генералу Гранту. И очень хорошо знал ее отца в те времена, когда они вместе заседали в административном совете комитета.

– Мой отец скончался.

– Соболезную.

– Я тогда была маленькой, так что почти не знаю его.

– Вы росли в Нью-Йорке?

– И да и нет. Мое детство прошло в семье моей матери, в Виргинии. У ее родителей была там плантация, но они почти всё потеряли во время гражданской войны. Португальские аристократы родом из Лиссабона. Мои сестры и брат сейчас занимают высокие должности, они мне помогут. Я могу работать на вас без всякого вознаграждения сколько понадобится!

– Всякий труд заслуживает оплаты, дружок… Посмотрим. Я дам вам ответ после Рождества. А пока скажите моему дворецкому, чтобы показал вам Восточную комнату.

Разговор был закончен. Они встали. Джей Пи Морган учтиво проводил ее до двери своего кабинета. Они обменялись рукопожатием. Белль заметила во взгляде магната проблеск симпатии. Она знала, что он неравнодушен к женским чарам и красивой внешности. И, хотя она ни в чем не могла соперничать с женщинами его круга, она чувствовала, что нравится ему.

Но войдя в Восточную комнату и оценив размеры этого читального зала с зарешеченными шкафами на трех уровнях, с галереями и балконами, Белль расстроилась. И в самом деле можно подумать, что ее знаний и умений недостаточно для того, чтобы править этим миром. Что создавать его ей не по силам.

– Предлагать ему, что будешь работать на него задаром? Ему, самому богатому человеку на свете? Он, должно быть, принял тебя за помешанную, милая моя, – недоумевал Рассел, выслушав ее рассказ о встрече. – Блаженную!

– Или наследницу! – пошутила Белль.

Она постаралась описать этот поход к Великим с обычной своей беспечностью.

На самом деле Белль притворялась.

Потому что, видит Бог, сердце у нее билось сильнее при одной только мысли о том, чтобы работать среди Дюреров и Рембрандтов мистера Моргана. Больше того, это стало главной ее мечтой. Библиотека Моргана. Она вошла в этот рай, ощущая тревогу, знакомую всякой девушке, которая нанимается на работу. А покинула его, испытывая ужас при мысли о том, что не справилась со своей ролью. Плохо ее сыграла.

Ответ из Принстона она получила дома, в Нью-Йорке. Телеграмма пришла 31 декабря 1905 года. Три строки:

«Работа ваша точка Семьдесят пять долларов в месяц точка Библиотека мистера Моргана точка Завтра в восемь часов точка

С Новым годом!

Ваш покорный слуга Джуниус Морган».

Дикарские вопли и ритуальная пляска, последовавшие за этой невероятной новостью, вызвали живейшие протесты соседей семьи Грин.

Белль – личный библиотекарь Джея Пи Моргана!

Семьдесят пять долларов в месяц, почти вдвое больше того, что она получала в Ченселлор Грин! И втрое больше жалованья Луизы и Этель!

Полная эйфория сменилась у виновницы торжества столь же неумеренным огорчением. Завтра? Приступить к работе завтра утром? Даже не простившись с тетушкой Лотти, с Гертрудой и со всеми коллегами? Не успев их предупредить, поблагодарить, обнять. И даже уволиться.

Но как вскочить в поезд в эту новогоднюю ночь, как с ними увидеться и объясниться, если все они празднуют с близкими?

В ту ночь, с волнением встав под знамена Джея Пи Моргана, Белль впервые испытала противоречивые чувства, которые будут владеть ею много лет: упоение от того, что она чувствует себя свободной, и раздражение от того, что ей приходится покоряться тирании хозяина.

•••

Улей. Муравейник. В этом беломраморном дворце, святилище, храме с гармоничными очертаниями жизнь кипела так, что неделей раньше никто, даже его хозяин, не представил бы себе ничего подобного.

Шаги грузчиков, которые ходят туда-сюда, таская ящики, крики рабочих, отдирающих крышки, торжество подручных, когда крышки поддаются. И поверх всего этого шума – повелительный голос миниатюрной Белль да Коста Грин, запрещающей кому бы то ни было прикасаться к книгам. Только она будет их распаковывать, смахивать пыль и составлять опись. Только она будет расставлять их в шкафах в Восточной комнате или в хранилище, если сочтет слишком редкими или слишком ценными.

Отовсюду появлялись громадные деревянные ящики: их приносили не только из соседнего здания, резиденции магната, и Библиотеки Ленокса, как он говорил, но и из других нью-йоркских учреждений. Не говоря уже о складах, где они хранились, и его лондонском доме.

За десять дней аврала Джей Пи Морган оценил масштаб работы. Протеже Джуниуса одной не справиться, какой бы энергичной и изобретательной она ни была. Ему нравились живость, сноровка и смелость мисс Грин. Он и сам не из тех, кто отступает перед трудностями. Все решил окончательный отказ мистера Кента от этой должности.

Но время поджимало: в начале февраля Джей Пи уедет в Европу и, по обыкновению своему, проведет там полгода. Все следовало организовать до его отъезда, и он поспешил найти помощницу для своей библиотекарши.

Этим он нанес Белль предательский удар. И даже всадил нож в спину. Потому что его новая сотрудница – барышня по имени Ада Тёрстон – умела в сто раз больше и была на двадцать лет старше.

И в самом деле, мисс Тёрстон училась в прославленном женском Колледже Вассара, заведении для девушек из хороших семей, ничем не уступавшем Принстонскому или Йельскому университетам. Она даже осталась там еще на три года, получив диплом в 1880 году: работала преподавателем гимнастики, развивала спортивные секции, в частности бейсбольную команду. Затем прошла курс каталогизации в Институте Пратта и окончила его с отличием. Выдающаяся личность. Так что иерархические отношения между начальницей и подчиненной обещали быть напряженными.

К счастью, мисс Тёрстон обладала заурядной внешностью. Низенькая, коренастая, хотя и мускулистая, она была болезненно робкой. Ужасно боялась мистера Моргана и совершенно терялась в его присутствии. До того боялась, что не могла находиться с ним в одном помещении. Услышав, как он поднимается по лестнице из подземного хода, соединявшего его дом с библиотекой, мисс Тёрстон пряталась в какой-нибудь каморке.

Белль, с ее природной непринужденностью, встречала его со всей любезностью. Про себя она называла Моргана Большим Боссом – и нисколько не боялась его общества. Напротив. Больше всего она любила делиться с ним своими соображениями насчет обустройства галерей и обсуждать свои методы составления описи.

Одна блистала, другая скрывалась. В результате Морган первую находил очаровательной, вторую – безликой. Насчет последнего он ошибался. Потому что эти две женщины, такие разные, дополняли друг друга и служили общему делу: Библиотеке Моргана. Две природные стихии, две неутомимые труженицы, работали в полном согласии.

За месяц они окончательно сделались сообщницами. Мисс Тёрстон стала для Белль Тёрсти, мисс Грин для Ады – Булль[21], быком, рвущимся на арену.

Для полного счастья недоставало только отъезда Джея Пи Моргана. Вскоре он должен был уехать в Англию, потом во Францию, а оттуда – в Египет, оставив их хозяйничать в библиотеке.

Но до тех пор им придется за тридцать дней доказать ему, что он может отбыть, вверив им ключи от дворца.

•

Джуниус Пирпонт Морган в цилиндре, с сигарой в одной руке и с тростью в другой, стоял на пороге, между бронзовых дверных створок. В длинном, до пят, дорожном пальто он выглядел огромным и внушительным как никогда. И напряжен был тоже как никогда.

– Мисс Грин, если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к моему секретарю, Чарлзу Кингу, он все знает и поможет вам, – напутствовал Джей Пи.

На другой стороне улицы собирались зеваки, в толпу которых затесались несколько журналистов. Нельзя же упустить такое зрелище, как отъезд Моргана.

У тротуара ждала машина, которая должна была отвезти его в порт, за ней выстроились еще шесть автомобилей для свиты. Друзья, провожавшие его до трапа или отправлявшиеся вместе с ним в Европу, теряли терпение. Так они в конце концов опоздают к отплытию! Служащие – мисс Тёрстон в том числе – вышли его проводить.

Он никак не мог от них оторваться.

Управляющие из его банка и приближенные сотрудники Джея Пи, которые, как было у них заведено, пришли с ним попрощаться, мерзли на ступеньках. Они отметили, что, покидая Америку, Морган уезжает не из своей конторы на Уолл-стрит и не из дома, но прямо из библиотеки. И что распоряжения напоследок он отдает не жене или дочерям, а молодой особе и говорит таким тоном, каким обращался бы к няне, доверяя ей свое дитя. А она, совсем крошка рядом с ним, кивала, успокаивая его.

– Не волнуйтесь, мистер Морган, я про вас не забуду, буду вам писать и обо всем рассказывать.

– У вас ведь есть все мои адреса?

– Я могу идти по вашему следу.

– Главное, мисс Грин, главное – пишите мне каждый день!

•

…До июля их оставили в покое.

И на свободе!

– Тёрсти, куда подевались расписки в получении всех этих книг? – вопила Белль, размахивая листами со списком.

Она обустроила себе кабинет в третьей, задней комнате, которую называли Северной. Белль пулей вылетала из двери под рельефом Мадонны с Младенцем, и ее быстрые шаги стучали по плиткам ротонды.

– Похоже, – продолжала она, – что мистер Морган оплатил их, но так и не получил.

– Возможно, продавцы ему их не прислали, – отвечала Тёрсти, стоя на стремянке.

– Значит, надо составить новый список, чтобы определить, каких книг нам недостает. Найдите мне имена книготорговцев по всей Европе! Мы должны написать им, чтобы получить купленные тома. Я хочу, чтобы к возвращению Большого Босса все они были здесь!

•••

Задача почти выполнена. В мае 1906 года самые драгоценные рукописи и такие жемчужины коллекции, как две Библии Гутенберга и первое издание «Илиады» и «Одиссеи» на греческом, напечатанное во Флоренции в 1489 году, лежали в сейфе. А главное – Евангелия из Линдау – по названию немецкого аббатства, их сохранившего. Приобретение Джуниуса, чью зашифрованную телеграмму дяде она добавила в архив. «Tambales solmites (я могу добыть для вас), – писал он, – знаменитое Евангелие IX или X века в золотом переплете, инкрустированном драгоценными камнями. Сокровище, не имеющее себе равных. Описание прилагается». На самом деле все послания Джуниуса были зашифрованными. Парижские, лондонские и нью-йоркские торговцы следили за его реакцией, когда он рассматривал какое-либо произведение искусства. Никто не должен был знать, что он отметил, чтобы не вызвать вожделения у других и не допустить скачка цен.

…Великолепные Евангелия из Линдау: первый из шестисот тридцати иллюминированных средневековых и ренессансных манускриптов, которые пронумеровала Белль. MS M.1. Она держала его в хранилище отдельно, на пюпитре, и любила оставаться с ним наедине. Тогда она погружалась в созерцание украшавших книгу драгоценных камней и золотых горельефов, прикасалась к распятому Христу, четырем ангелам, омраченному солнцу, к надписи Hic est Rex Iudeorum – «Сей есть Царь Иудейский».

Прежде чем закрыть бронированную дверь, Белль, убедившись, что Тёрсти не застанет ее врасплох, благоговейно целовала рукопись, как священник – Писание. В окружении бессмертных текстов она испытывала прежнее волнение.

Хранилище располагалось на одном уровне со святая святых, в точности так, как Белль когда-то предложила в Принстоне, обсуждая с Джуниусом планы библиотеки. Туда попадали через кабинет мистера Моргана – роскошную Западную комнату, обитую красным шелком, где он принимал ее в первый раз.

Личные покои сеньора.

Над массивным камином, привезенным из Флоренции, Белль велела повесить «Портрет мистера Дж. П. Моргана» кисти Фрэнка Холла. Она знала: Морган до того любил этот портрет, что заказывал фотографии с него для своих друзей. Художник изобразил его одетым в черное, величественным, как благородный банкир эпохи Возрождения, убрав уродовавшую его нос ринофиму.

По обеим сторонам от очага она разместила на цоколях две роскошные подставки для дров – пару бронзовых сфинксов, созданных венецианским мастером в первой половине XVI века.

Кроме того, в углах она поставила пьедесталы для последних приобретений мистера Моргана, которые тот через своих агентов прислал в библиотеку, в том числе – для статуи Младенца Христа работы Антонио Росселино и большой терракотовой Пресвятой Девы, приписываемой Донателло.

И, словно недостаточно было заниматься убранством кабинета, Белль пополнила в ванной хозяина запас особенно нежного мыла, которое ему очень нравилось, и одеколона, выписанного ею из Парижа. Заказала несколько ящиков фирменных кубинских сигар «Регалия де Морган». И его именной чай, смесь «Эрл Грея» и лапсанг сушонга – «Морган Ти»: будет пить его, когда вернется.

И книги. Она выбрала книги в самых красивых переплетах, чтобы расставить их на полках маленьких шкафов, витрин, которые шли вокруг всей комнаты, закрывая до половины кардинальский пурпур стен.

– Ну как? – воскликнула она, обращаясь к Джуниусу, из любопытства заглянувшему посмотреть на ее работу. – Что скажете, Господин Инспектор?

– Вы незаменимы, Булль! Ведь так называет вас несчастная мисс Тёрстон, на которой вы отыгрываетесь?

Она залилась счастливым смехом.

– Уже незаменима?

– В Принстоне во всяком случае.

– Вы себе не представляете, как мне всех вас недостает! Я поспешила обнять тетушку Лотти как только смогла!

– И совершенно ее покорили. Она целыми днями только о вас и говорит.

Белль схватила его за руку.

– А вы, Джуниус? – вкрадчиво спросила она. – Вы без меня немножко скучаете?

– Я гоню от себя воспоминания о вас и молюсь, чтобы дядюшка не запутался в ваших сетях окончательно.

Он отметил превращение юной помощницы в хозяйку. Со школьными круглыми отложными воротничками было покончено. Теперь блузку украшало тонкое кружево из Брюгге, шею – маленькая аметистовая брошка, жакет – букетик фиалок. Изысканное сочетание сиреневого и серого оставалось скромным, но продуманно элегантным. Шляпка, ботинки и перчатки были явно из лучших магазинов.

А она заметила, каким взглядом – одновременно восхищенным и удивленным – он ее окинул, и весело воскликнула:

– То, что вы сделали меня библиотекаршей, еще не означает, что я должна одеваться как библиотекарша!

•••

Было бы преувеличением сказать, что возвращение Джея Пи Моргана прошло гладко.

Ураган, смерч, штормовой прилив, сметающий все на своем пути. Тёрсти снова спряталась в свою каморку. А на Белль обрушился шквал.

Большой Босс, столь же неумеренный в похвалах, как в критике, не пощадил ее нервов. Ей и в голову бы не пришло, что он поражен тем, какую огромную работу она проделала, и признателен за ее старания. Но на самом деле так оно и было. И все же Морган не удержался от нескольких неприятных замечаний.

– Этим сфинксам, стоящим на цоколях перед камином, нечего там делать. Они выглядят нелепо! Это подставки для дров, и место им – внутри очага!

– Но не отправите же вы в огонь предметы шестнадцатого века!

– Почему же?

– Потому, мистер Морган, что это их погубит!

– Не вам решать, что мне делать у себя дома! Суньте их под поленья!

Она попыталась ему объяснить:

– Эти сфинксы только недавно стали подставками для дров в камине. Изначально они украшали стойку для каминных щипцов, размещаемой вне очага. Они были соединены между собой перекладинами, которые очередной владелец убрал. По-моему, жаль отдавать такие вещи огню.

От взрыва, последовавшего за этим объяснением, задрожали даже драпировки. Град оскорблений привел в ужас весь дом. Морган знать не желает мисс Грин, мисс Тёрстон и даже Джуниуса, который привел в его храм этих мегер.

Белль выдержала нападение не дрогнув.

Джей Пи Морган привык к тому, что близкие склоняются перед его гневом, а служащие рассыпаются в извинениях и обращаются в бегство, но Белль не шелохнулась. Она просто ждала, а потом холодно заключила:

– Я повинуюсь вам и поставлю в камин эти два шедевра. Но по-прежнему считаю, что вы, мистер Морган, совершаете ошибку.

Выполнив его распоряжение, она вышла из комнаты.

Вся дрожа, Белль вернулась в свой кабинет. Ее сотрясала ярость не менее сильная, чем та, что на нее обрушилась. Как можно быть до такой степени спесивым и грубым? До чего же он глуп – хоть плачь!

Лишь через несколько минут она осознала, к чему может привести ее поведение. Мистеру Джею Пи не перечат. Упрямство дорого ей обойдется. С блаженством в Библиотеке Моргана покончено. Если ее не уволят немедленно, это случится в конце месяца. Как бы там ни было, последние полгода были лучшими в ее жизни. А худшее еще впереди.

Услышав стук и голос магната за дверью, она вздрогнула в ужасе. А когда Морган вошел, побледнела и встала.

– Сядьте, мисс Грин, – сказал он.

Сел напротив нее и объяснил:

– Меня очень утомил этот морской переход после поездки в Египет. А дома я застал семейные проблемы, час от часу не легче… Прошу простить меня за недавнюю сцену.

– Это я прошу вас извинить меня, – пролепетала Белль. – Я очень сожалею о том, что произошло.

– За время моего отсутствия вы сделали для этой библиотеки все, о чем я мог только мечтать. Спасибо вам.

Взволнованная, она робко и благодарно улыбнулась в ответ.

– Теперь надо добавить в наши каталоги то, что я приобрел в Лондоне этой зимой, – продолжал он.

Белль подхватила на лету:

– Кстати, мистер Морган, я заметила, что с годами набралось много такого, что вы купили в Европе, а продавцы не прислали ваши приобретения. Я написала им и потребовала это сделать. Некоторые мне ответили, некоторые нет. Если позволите, я покрепче возьмусь за упрямцев.

Мистер Морган вопросительно поднял бровь:

– Что вы под этим понимаете, мисс Грин? Отправите в Париж сицилийских убийц?

Она хмыкнула.

– Я нашла бы другие способы взять торговцев за горло. Но почему бы и не устроить им взбучку?

Примирение состоялось. Начиналась новая эра.

Белль даже не представляла себе, насколько новая.

•••

В апреле вернулся из Владивостока ее отец, Ричард Т. Гринер.

Его отстранили от должности и отозвали. В Соединенных Штатах ему предстояло защищаться от обвинений, из-за которых он лишился своего поста. Правительство упрекало Гринера в том, что он плохо отстаивал коммерческие интересы своих соотечественников в России. Но в первую очередь упреков заслуживало его собственное поведение, шокировавшее выходцев из Америки.

Его слабость к кричащим нарядам – он обожал розовые сорочки. Его пристрастие к водке и увлечение покером. Посещение борделей. И открытое сожительство с японкой по имени Мишио Кавашима, которая за шесть лет родила ему дочь и двух сыновей… Все эти выходки были недопустимы для представителя пуританской Америки. И тем более – для дипломата афроамериканского происхождения.

Теперь в газетах писали о его возвращении.

Рик возмущался несправедливостями, жертвой которых стал, и шумно добивался восстановления репутации. Доказывал, что нарекания его гонителей опираются лишь на расистские суждения. Клялся, что безупречно выполнял свою задачу. Уверял, что во время двух конфликтов, случившихся за время его пребывания там, – Боксерского восстания[22] и Русско-японской войны, – проявил себя так, что за честь и отвагу китайские власти наградили его орденом Двойного Дракона.

Рик сошел на берег в Сан-Франциско утром в среду 18 апреля 1906 года, в день землетрясения, которое лишило его всего – в том числе чемоданов с документами, книгами и личными вещами.

В июле Гринер приехал на Восточное побережье и поселился в Вашингтоне, где раньше жил с семьей. Он рассчитывал встретиться там с президентом Теодором Рузвельтом.

Появление Ричарда Гринера на американском континенте, да еще и так близко к Нью-Йорку, стало страшной угрозой для его жены и их пятерых детей. Все они опасались, что он явится к ним, в дом 507 по 112-й Западной улице. И Белль – сильнее всех.

Важная должность при знаменитом банкире делала ее, как и Гринера, предметом журналистского любопытства. Больше того, ею начинали всерьез интересоваться в высоких сферах. Поговаривали, что своим впечатляющим возвышением мисс да Коста Грин, вставшая во главе Библиотеки Моргана, обязана не иначе как семейным узам.

Кем еще могла быть эта таинственная особа, если не побочной дочерью магната?

•

Однако детей у Джея Пи Моргана и без того было в достатке. Три дочери и сын, чьей жизнью он управлял, расписывая как по нотам все перемещения своих отпрысков.

Сыну, Джеку Моргану, – женатому, отцу семейства – к этому времени исполнилось тридцать девять лет. Он жил в Лондоне, руководил английским филиалом банка. В отличие от отца, обрел семейное благополучие и по природе своей был скорее рассудителен. Коллекционированием не увлекался. Инстинктивно Джек больше тянулся к матери.

Зато дочери безмерно обожали отца. Особенно старшая, Луиза, его любимица. Она уже шесть лет как вышла за банкира – к счастью, он нравился Джею Пи. Для молодой четы и был выстроен особняк рядом с библиотекой.

Никаких проблем не было и со средней сестрой, Джулиет, тоже вышедшей замуж за банкира.

Но Энн, самая младшая и незамужняя, доставляла отцу немало хлопот: она и была той «семейной проблемой», о которой Морган упоминал в разговоре с Белль.

Не один год она сопровождала отца в его постоянных странствиях с Аделаидой Дуглас, его официальной любовницей, как и с ее предшественницей, Эдит Рэндольф, а теперь категорически отказалась и дальше играть роль компаньонки. И даже в Париже, а затем в Лондоне жила отдельно от него, с двумя подругами – конечно, богатыми и из хороших семей, но поговаривали, что обе держат курс на Лесбос.

Дочь Моргана в открытую поддерживает такого рода пристрастия? Позора не оберешься!

Да, у него самого любовница, и что с того? Это всегда были любовные связи, и почти никогда – больше одной за раз. И всегда с женщинами из высшего света. Никаких актрис. Никаких куртизанок. Ни даже молоденьких девушек. Зрелая женщина, вдова или замужняя, с таким же, как у него, воспитанием, такая же любознательная, разделявшая его эстетические пристрастия. Вот самая подходящая для него спутница.

В остальном он очень заботился о том, чтобы его супруги не коснулись огласка, шум и публичные унижения.

Да, он почти десять лет брал Аделаиду Дуглас с собой в Париж и везде за границей путешествовал с ней. Но официально она не жила с ним в одном номере. И даже в одном отеле. Морган останавливался в «Бристоле», а для спутницы снимал целый этаж в «Вандоме». Приличия были соблюдены.

И все же ему хотелось отделаться от плаксивой миссис Морган. Он ни в чем не упрекал супругу, кроме ее нервов, но их темпераменты совершенно не сочетались друг с другом, а сама она была нестерпимо скучной. Десять месяцев в году мистер Джей Пи жил отдельно, а жену отправлял, не считаясь с ее желаниями, лечить хандру на всех курортах Европы. Он навязывал ей эти поездки, сохраняя лишь видимость уважения.

Но он никогда не опозорил бы ее разводом и не заставил бы пережить последующее исключение из общества. В высшем свете Нью-Йорка разведенную, даже если она ничем не провинилась, больше нигде не принимали. Он не подвергнет супругу этой пытке: как была «миссис Морган» – так ею и останется. В этом отношении у него были твердые моральные принципы, из которых он не делал тайны. Даже уволил из своего банка пойманного с поличным молодого сотрудника, виновного в адюльтере. А когда тот, защищаясь, сказал, что за закрытыми дверями все так поступают, Морган ответил, что двери именно для этого и созданы.

Он мог показаться черствым, но на самом деле был очень чувствительным человеком, его трогало чужое несчастье, особенно когда речь шла о самых слабых. Его пожертвования благотворительным организациям исчислялись миллионами. Он сочувствовал страданиям женщин, интересовался научными исследованиями, посвященными женским болезням, и методами контрацепции. Более того, основал больницу для помощи незамужним матерям, где они могли рожать безопасно. И сохраняя достоинство. Его политические враги, консерваторы-южане, обличавшие крупные тресты Моргана, над этим зубоскалили. Конечно, ему требовалась больница, чтобы десятки шлюх, которых он обрюхатил, производили там на свет его ублюдков.

Только близкие знали его сентиментальную натуру. Сам он считал, что его личная жизнь никого не касается, и просил друзей соблюдать кодекс молчания. Настоящих друзей, тех, чьи верность и тактичность четверть века оставались неизменными. Таких, как врач Джеймс Марко, акушер-гинеколог, – именно он привлек внимание Моргана к ужасным условиям, в которых рожали женщины, оказавшиеся в трудной ситуации. Его старый товарищ Чарльз Д. Ланьер, один из самых крупных банкиров Нью-Йорка. И Уильям Лаффан, владелец газеты The New York Evening Sun, член совета директоров Метрополитен-музея и большой знаток восточного искусства. Это он уговорил Моргана поехать в Египет и убедил создать в крупнейшем музее Нью-Йорка отдел египетского искусства.

Много лет Джей Пи Морган встречался со своей маленькой компанией у доктора Марко, приходя туда по вечерам из своей конторы на Уолл-стрит. После неформальной врачебной консультации в кабинете на первом этаже Морган и Марко поднимались наверх, где их ждали остальные. За ужином магнат развлекал собравшихся, рассказывая множество анекдотов про самодовольных пуританских знакомых из высших финансовых кругов, высмеивал их. Когда дело доходило до сигар и ликеров, хозяйка дома, Аннет Марко, принималась отчаянно состязаться с ним в знании стихов Библии. Он постоянно ее читал. Аннет тоже. Заключались пари. Эти веселые вечера продолжались и в путешествиях. Они все вместе разъезжали по Европе.

Теперь Джею Пи Моргану незачем было бороздить мир и даже Нью-Йорк, чтобы встречаться с близкими друзьями. Он принимал их в своей библиотеке. Там собирались все. Он приглашал туда всех. Просвещенные люди приходили любоваться его коллекциями, светские – пить чай. Обязанностью Белль было их принимать и показывать дом. Люди шли непрерывным потоком, и это давало ей возможность соприкасаться с различными кругами, к которым принадлежал Морган. Так она завязывала отношения с его могущественными знакомыми: промышленниками вроде Джона Д. Рокфеллера и Генри Клэя Фрика, главными редакторами газет, хранителями музеев.

Сам Морган появлялся там в любое время дня и ночи, иногда один, иногда с гостями, и ждал от своей библиотекарши, что она всегда будет наготове. Рядом с ним. Он уже не мог без нее обходиться. Он не знал меры. Но неумеренность была той чертой, которую она могла понять.

Библиотекарша, да. Но еще и хозяйка дома, секретарша, доверенное лицо, чтица, советница и наперсница.

В течение шести месяцев пребывания в Нью-Йорке – Морган традиционно проводил там лето и осень, а остальную часть года путешествовал по Европе – он требовал, чтобы мисс Грин постоянно была в его распоряжении. И речи не могло быть о том, чтобы она бралась за какие-то другие дела: ей следовало заниматься только им. Однако работы в библиотеке хватало. Ящики с книгами продолжали прибывать из его лондонской резиденции, сотни книг, которые Белль должна была быстро описать, каталогизировать и расставить по местам, что предполагало полное переустройство стеллажей в Восточной комнате. Но Морган сразу после приезда закрывался с ней в своем кабинете, чтобы Белль читала ему газеты. Слушая про биржевой курс, он сидел над пасьянсом. Его любимое развлечение. Игра, позволявшая ему сосредоточиться и подумать. Поглощенный созерцанием карт, он мог часами раскладывать их на письменном столе, считать и перемещать их и при этом не переставал размышлять о финансовой верхушке, о своих коллекциях, о библиотеке, семье, друзьях, любовнице и о других, обо всех этих «блондинках», как презрительно называла их Белль, которые его преследовали и домогались… Потому что, несмотря на возраст и чудовищный нос, Джей Пи Морган нравился женщинам. И радовался этому.

Он прекрасно понимал, что власть, политическое и финансовое всемогущество имеют некоторое отношение к его притягательности. Но разве могущество не было самой сутью его личности?

Не устояла перед его обаянием и Белль.

Ее пленяли ум Моргана, его аура и безграничное доверие, с которым он к ней относился. Он не давал ей покоя, он совершенно ее измучил, но она с ним не скучала. Ей нравилось проводить с ним время, и она умела слушать его, как никто.

Он делился с ней сожалениями и признавался ей в своих слабостях. Он без прикрас говорил с ней о своих отношениях с Аделаидой Дуглас. Белль должна была посылать Аделаиде билеты на спектакли, которые доставили бы той удовольствие, заказывать для нее букеты цветов, особенно ее любимых белых фиалок, оплачивать драгоценности, заказанные Морганом у Картье. Белль поручалось заниматься доставкой самых ценных подарков, таких как красная сафьяновая шкатулка, прежде принадлежавшая Марии Антуанетте.

Неизменная сентиментальная игра Моргана – покупать все, чем могли владеть известные в истории Аделаиды. Например, молитвенник 1739 года, в котором молитвы были записаны рукой Мадам Аделаиды, любимой дочери Людовика XV, а также один из ее часословов в великолепном переплете. Не говоря о двух дюжинах писем, написанных в 1870 году Марией Аделаидой, герцогиней Текской, дальней родственницей королевы Виктории.

Именно мисс Белль Грин торговцы присылали счета, и ее обязанностью было их оплачивать. У нее была полная свобода снимать баснословные суммы с особого счета, который Джей Пи Морган для этого и открыл.

Он делился с Белль самыми интимными секретами, чего не делал больше ни с кем.

– Я не понимаю ее поведения по отношению ко мне, – жаловался он, говоря о младшей дочери. – Энн всегда делала что хотела. Когда она отказалась выйти замуж за графа Бони ди Кастеллана, который, на мой взгляд, был для нее превосходной партией, я согласился с ее решением… Между нами говоря, я никогда и никому своей воли не навязывал!

Белль улыбнулась, однако от комментариев воздержалась.

– Вы ведь это знаете не хуже меня, не правда ли, мисс Грин? Я предоставляю людям полную свободу. Свободу мнений, свободу выбора, свободу пристрастий… И в особенности – женщинам, к которым отношусь с глубочайшим уважением. Так почему же моя дочь так грубо со мной обходится?

Морган притворялся, будто ничего не понимает. Никогда ни одного намека на предпочтения Энн, истинную причину их ссоры, как и на разрыв, решение о котором было принято им. Несомненным было только то, что Морган от этого страдал. И его страдания трогали Белль. В нем было что-то простодушное – почти детская искренность, которую она любила. Белль чувствовала в нем, помимо жизненной силы, беспредельное одиночество. Царственный и уязвимый. Всемогущий и исстрадавшийся.

Морган признался ей, что его сломала смерть первой жены. Она скончалась от последствий туберкулеза через четыре месяца после свадьбы. Он не смог, не сумел, как ни старался, спасти любовь всей своей жизни. И от этого поражения так никогда и не оправился.

Белль же, со своей стороны, остерегалась делать хоть какие-то признания. Она рассказала Моргану о выдуманной подростковой влюбленности в преподавателя латыни, но ни одного настоящего секрета не открыла. Иногда упоминала о матери, любящей вдове, которую сама она обожала. О братьях и сестрах. Все они – высокие блондины, унаследовавшие черты ван Флитов, голландской части семьи. Она рассказывала о прабабушке, грозной маркизе да Коста, от которой Белль достались цвет лица и темные волосы – все эти ненавистные ей португальские черты. Об остальном умалчивала.

•

В феврале 1907 года, незадолго до очередной поездки в Европу, Джей Пи Морган впал в депрессию, уже для него привычную. На него напала тоска, от которой лишь доктору Марко обычно удавалось его исцелить. Но сегодня он рассчитывал на поддержку библиотекарши – не без того, чтобы засыпать ее распоряжениями.

– Мисс Грин, не забудьте послать миссис Аннет Марко на Пасху огромный букет розовых пионов от Торли, она их обожает. И непременно добавьте к этому четыре букета белых орхидей к дню ее рождения. И помните про ящик шато-лафита Ротшильда 1899 года для Уильяма Лаффана.

– Разумеется, мистер Морган, вы мне это уже сто раз повторили. Можете быть совершенно спокойны.

– Я рассчитываю на вас, вы представляете меня здесь! Отныне вы – мой мозг.

– Ваша душа… из плоти и крови. Можете на нее положиться!

•••

Evviva la libertà![23]

Наконец можно перевести дух.

Шесть месяцев напряженной работы вместе с Тёрсти, это днем. Шесть месяцев развлечений вечерами в обществе новых поклонников: Уильяма Лаффана, весьма просвещенного главного редактора The New York Evening Sun, специалиста по китайскому фарфору, и Чарльза Ланьера, банкира и компаньона Моргана. Оба были уже в годах – одному шестьдесят, другому семьдесят, оба женаты и оба говорили, что безумно влюблены в ее двадцать весен.

Поддразнивания, остроумные шутки, увертки, взрывы смеха. Театры, рестораны – каждый вечер Белль куда-то с ними ходила. Она позволяла за собой ухаживать, улыбалась старомодным комплиментам и галантности былых времен. От Ланьера и Лаффана она не ждала ничего. По крайней мере ничего определенного. Никакой материальной выгоды. Только радость от того, что открывала для себя роскошь и беспокойную жизнь Нью-Йорка.

Белль упивалась тем, что нравится им, они – тем, что она их пленяла. У каждого от этого повышалась самооценка, каждый находил свои преимущества.

Она сознавала, что учится у этих джентльменов светским манерам. Белль могла сколько угодно блефовать и держаться с уверенностью знатной дамы, но еще плохо освоилась с правилами жизни в обществе. Она ничего не понимала в винах, охоте или гольфе. Так что ее приобщали к новым удовольствиям, да еще каким: лучшие рестораны Манхэттена и лучшие напитки, премьеры в Метрополитен-опере. 11 февраля 1907 года ее пригласили в ложу Чарльза Ланьера на премьеру «Мадам Баттерфляй», где присутствовал Пуччини. После спектакля Белль ужинала с Энрико Карузо и Джеральдиной Фаррар, двумя звездами мировой музыки. В жизни своей она так не развлекалась.

И все же она держалась трех правил. Первое: никогда не оставаться наедине с одним из своих поклонников, всегда бывать в компании. И лучше всего вместе с их женами, чтобы успокоить этих дам. Второе: никогда и ни от кого не принимать никаких подарков. Ни платьев, ни драгоценностей. Разве что время от времени букет цветов. Да и то… И она не позволяла никаких вольностей в обхождении с ней – третье правило. Им нельзя было коснуться и кончиков ее пальцев, даже в перчатках. «С каких это пор, мистер Ланьер, целуют руку молодой незамужней женщине?» Белль умела заставить относиться к себе почтительно. Они это чувствовали. К тому же она «принадлежала» Моргану. Принадлежала безраздельно. Ее верность проявлялась в малейших деталях поведения. Как и в высказываниях воздыхателей Белль.

Мисс Грин была серьезной, но в выражениях не стеснялась, ее вольные речи и острые словечки и шокировали, и приводили в восторг. А ее добродетель не мешала ей заговорщически поглядывать на поклонников из-за веера и кокетливо восхищаться их познаниями. Она оставалась королевой флирта, и ее обаяние было неотразимым. Она без конца расспрашивала Лаффана о китайском искусстве и египетской археологии, Ланьера – о тайнах финансовой верхушки. И ответы, которые он ей давал, живо ее интересовали.

– Именно Джей Пи спас американскую казну от банкротства, – уверял Ланьер. – Вы этого не знали?

– Боже! Когда? Готова спорить, я тогда еще не родилась!

– На самом деле, мисс Грин, это было двенадцать лет назад, – со смехом отвечал он. – Морган исхитрился найти слабое место, пробел в праве, позволивший президенту Кливленду выпустить боны казначейства без согласия Конгресса.

– И все снова закрутилось?

– Да, благодаря Моргану. Федеральное государство смогло восстановить свой золотой запас. Ваш покровитель – великий человек… Готовый на все, чтобы спасти Америку, – даже рискнуть своим состоянием.

Никогда раньше эти бывалые любезники не чувствовали себя такими интересными, удалыми и остроумными. Никогда они не встречали столь живой юной особы. Она и мертвого могла воскресить.

Вернувшийся в августе Джей Пи Морган застал свой кружок друзей совершенно покоренным. В лице Белль да Коста Грин они приобрели настоящее сокровище. Чудо ума и очарования.

Мнения их жен и дочерей были менее однозначными.

Откуда взялось такое чудо, как называли Белль эти господа? Из какой она среды? Из какого мира?

•

– Этель, они потрясающие! – воскликнула Белль, рухнув на кровать, которую делила с сестрой.

Этель, на год младше, боролась со сном. Она хотела услышать о ее приключениях, не упустив ни слова. Узнать все раньше других. Но Белль никогда ничего не рассказывала, пока не напишет традиционное письмо своему лучшему другу, родственной душе – Артуру Апсону. Он первым должен узнать о том, какие безумные ночи она проводила и с кем встречалась. Белль без конца писала ему про Джея Пи Моргана и безраздельно ему преданных мистера Лаффана и мистера Ланьера.

– Ты влюблена в мистера Ланьера? – удивилась Этель, сидевшая, опираясь на подушку.

– Ланьер – старик! Ему семьдесят лет. Можно восхищаться людьми, не влюбляясь в них.

– Моргану тоже семьдесят. И, насколько я могу судить, ты просто помешана на этом старике с тех пор, как он вернулся!

– Ну, это совсем другая история. Про него такого не скажу.

– С этим его носом?

– Мне неважно, какой у него нос!

– И если бы он попытался…

– Будем надеяться, что он этого не сделает, – засмеялась Белль. – Потому что в его случае я ничего не гарантирую.

Брат по-прежнему считал, что Белль плохо устроилась, добившись от магната лишь скромного жалованья, но мать и сестры ее решительно поддерживали. И даже сжились с бешеным темпом ее работы и успешной жизни в обществе.

Своей элегантностью, которая так нравилась Моргану и его друзьям, Белль была обязана изобретательности Женевьевы и ее таланту швеи. Джей Пи, сам желавший нравиться, ценил все проявления прирожденного изящества подопечной. Как подчеркивал Рассел, жалованье библиотекарши и в самом деле никогда не позволило бы Белль заказывать те наряды, какие ей требовались для вечеров в театре с Лаффаном и Ланьером или в дорогом и модном ресторане Дельмонико. Так что Луиза, Этель и Тедди ночи напролет листали журналы и копировали для нее выкройки из Vogue и McCall’s.

Успех Белль подтверждал, что они были правы, сделав выбор, отрезав себя от своего прошлого, разорвав порочный круг сегрегации, ломавший крылья черной общине. Он унимал боль от разрыва с дорогими людьми из Джорджтауна и тревогу, вызванную возвращением Ричарда Гринера в Вашингтон. Жертва была не напрасной, игра стоила свеч. Одному Богу было известно, как высоко могла взлететь Белль. Даже Рассел, ворчавший, что слишком уж она увлечена Морганом, радовался ее победам. Да, одному Богу было известно, как высоко могла взлететь Белль! Мысль об этом уже не покидала их.

На самом деле ее восхождение превращалось теперь в семейное предприятие. Женевьева и ее дети трудились ради преуспевания фирмы «Грин и К^о». И ради торжества ее вдохновительницы.

•

Эхо праздников, драм и интриг, волновавших дворец на 36-й улице, не затихало в гостиной маленькой квартирки на 112-й. Но сейчас, в октябре 1907 года, происходившее в храме Белль занимало уже не только семью Грин. Слухи вокруг Джея Пи Моргана разрастались, вызывая немалый шум за пределами особняка. Весь город устремился к ограде библиотеки. Там, за этими массивными бронзовыми дверями, решалось будущее государства.

Уолл-стрит уже несколько дней была охвачена паникой, банкротства и самоубийства следовали одно за другим. Рушились банки и крупные финансовые тресты. Биржевой крах угрожал всей стране, с востока до запада. Банкиры, брокеры, крупные промышленники и представители правительства один за другим шли в Библиотеку Моргана. Они приходили с мольбой к человеку, уберегшему их от банкротства в 1895-м, чтобы тот нашел способ спасти Америку во второй раз. Встревоженная толпа напирала на журналистов, теснившихся перед зданием. Вся улица была забита машинами и экипажами президентов компаний. Люди в черных костюмах и в котелках сновали непрерывно, бегая по ступенькам вверх-вниз. Если Джей Пи Морган не сумеет как можно быстрее отыскать выход, позволяющий избежать разорения, крах доведет до нищеты миллионы мелких вкладчиков.

В том числе и семью Грин.

– Я неспособна объяснить вам, что происходит, – мне ничего не известно, – призналась измученная Белль, вернувшись домой, чтобы поспать с двух часов ночи до пяти утра, помыться и переодеться. – Я могу сказать вам только то, что мы стремительно движемся к катастрофе. Вся финансовая верхушка идет ко дну. Сегодня вечером мистер Морган создал комиссию, чтобы проверить крупнейшие финансовые тресты. Насколько я поняла, он хочет выяснить, какие из них прогнили, а какие здоровы. Предоставить тонуть тем, кому нельзя помочь, и спасти других, влив деньги. Проблема в том, что суммы для поддержки тех трестов, что все еще представляются надежными, исчисляются сотнями миллионов. И в том, что у нас в Америке нет ни одного государственного банка, который мог бы сделать это вместо него.

– Белль, ты должна поесть! – вмешалась мать, прождавшая ее всю ночь. – Ты ужасно выглядишь.

– Некогда.

– Разумеется, – поддразнила ее Тедди. – Ведь мистер Джуниус тоже проводит ночи в библиотеке!

Белль пропустила шутку мимо ушей.

– Автомобиль мистера Моргана стоит у дома, шофер меня ждет, – объяснила она. – Нам надо улаживать насущные дела, принимать президентов, направлять посетителей. Теперь я их знаю: мистера Рокфеллера, мистера Фрика, мистера Астора, мистера Кинга. Все они между собой соперничают и друг друга ненавидят. И они напуганы… Я не могу собрать их всех в одной комнате. Я необходима мистеру Моргану. Мне надо ехать туда.

Женевьева рассердилась.

– Думаю, мистер Морган все же находит время поужинать!

– Он уже который день ничего не ест. Курит одну сигару за другой и не спит. Как он еще держится – загадка! В его-то возрасте… Невероятно!

– Это не значит, что ты должна обходиться без сна и без еды.

Белль не слушала.

– Сам Нью-Йорк обанкротился, – продолжала она в сильном волнении. – Мэр выпустил облигации на тридцать миллионов долларов. Но кто сможет их купить?

– Твой драгоценный Большой Босс, – насмешливо отозвался Рассел. – Кто же еще!

На эту фразу Белль отреагировала. Испепелив брата взглядом, она на мгновение перестала суетиться.

– Откуда ты знаешь? Никто не в курсе! Да, он это сделал. Он спас Нью-Йорк от банкротства. Не болтая об этом. И три раза выручал Биржу собственными средствами. Но его щедрость может лишь на несколько часов заткнуть бреши на рынке. Этому не будет конца.

Она выбегала в ледяной туман раннего утра, садилась в машину и появлялась дома лишь к середине следующей ночи. Бледная, осунувшаяся, пыталась в нескольких фразах изложить последние новости, о которых пресса сообщала пока с предельной осторожностью.

Правительство распорядилось, чтобы пасторы и прочие священники по всей стране успокаивали своих прихожан. Президент Рузвельт для отвода глаз и ради того, чтобы умерить волнение вкладчиков, даже позволил себе роскошь поохотиться в Луизиане. Журналисту, который расспрашивал его о банковской панике на Уолл-стрит, он в ответ перечислил свои трофеи: «Мы убили трех медведей, шесть оленей, одного индюка, двенадцать белок, одну утку, одного опоссума и одного дикого кота. И всех их съели. Кроме дикого кота».

– Так, значит, ситуация не настолько трагическая, как ты ее описываешь, – заключила Тедди.

– Да ты что, это полный крах, – ответила Белль, взяв из рук Луизы нижнюю юбку.

За десять минут она одевалась и причесывалась, жевала сэндвич, запивая его стаканом воды, грызла яблоко – и все это не умолкая. Она была охвачена таким возбуждением, что больше ни о чем говорить не могла.

– Одна из тех групп, что Большой Босс считал самыми надежными, – консорциум Tennessee Coal, Iron and Railroad Company[24] – прогорел сегодня утром. Его акции упали до пятой части их стоимости. На Уолл-стрит снова беспорядки. Акционеры взяли штурмом Биржу. А в банках частные лица пытаются выколотить кулаками свои вклады. Ни у кого не осталось наличных денег. Единственный способ утихомирить людей и остановить катастрофу – чтобы мистер Морган через собственную компанию, Unated States Steel Corporation[25], купил акции Tennessee Coal.

– Это невозможно! – закричал Рассел. – Сделав это, он нарушит антимонопольный закон. Получит абсолютную монополию на сталь, уголь и железные дороги. Вся американская экономика окажется в его руках. Рузвельт который год бьется против картелей и никогда не допустит подобного! Я знаю, твой хозяин считает, будто ему все позволено, но…

– Но это возможность избежать общей паники! У меня нет времени на твои глупости, Рассел. До вечера.

На этот раз ее увлекал прочь из дома не вихрь удовольствий, а напор Истории.

•

Две недели в темпе, который невозможно выдержать. Каждая выигранная битва приводила к новой бреши в экономике, к новым потерям, к новой панике.

Мраморные статуи и фрески Библиотеки Моргана, превращенной в штаб, служили фоном для самых напряженных обсуждений хаоса, в который погружалась Америка. Эта ночь – последняя возможность найти решение. Хватит метаться туда-сюда! Хватит высказывать мнения и возражения! В воскресенье 3 ноября 1907 года высшие финансовые круги должны были договориться. К черту соперничество между главами трестов – выживание страны требовало забыть о личной выгоде. Каждой компании надлежало отодвинуть в сторону собственную политику ради государственных интересов.

Джей Пи Морган созвал пятьдесят самых могущественных деловых людей Соединенных Штатов на последнее собрание в своей библиотеке. И силой разделил их на две группы. С одной стороны – банки. Двадцать пять банковских президентов разместили в читальном зале, среди десяти тысяч томов, покрывавших стены и галереи Восточной комнаты. С другой – тресты. Двадцать пять человек в Западной комнате – кабинете Моргана.

Всем пятидесяти магнатам он отдал одно и то же распоряжение: «Постарайтесь спасти экономику страны, господа. Найдите способ на равных правах собрать двадцать пять миллионов. Сам я займусь тем, что буду вытаскивать Tennessee Coal. Пока что консорциум не согласен на цену, которую я предлагаю, а моих советников не устраивает цена, которую он запрашивает. Здесь нам тоже надо найти решение. За час, за два или за десять – но этой ночью. Если удастся сегодня договориться о покупке, которая предотвратит гибель консорциума, нужно будет еще убедить правительство в том, что эта мера совершенно необходима… Я с помощниками работаю над проектом в Северной комнате, в кабинете моей библиотекарши, это дверь в глубине вестибюля. Если я вам понадоблюсь, обращайтесь к мисс Грин. На сегодня она – моя представительница. Будет передавать мне ваши сообщения и решения. Сейчас половина десятого вечера. Вы, джентльмены, – все мы – должны сделать так, чтобы завтра настал совсем другой день».

Морган поочередно закрыл двери зала и кабинета. С сигарой во рту спокойно пересек ротонду, направляясь туда, где Джуниус, Ланьер, руководство его собственного треста и его адвокат тщательно изучали счета Tennessee Coal. Белль, ждавшая его у входа в Северную комнату, видела, как он остановился и, помедлив, повернул обратно. Тяжело прошагал к входной двери. Порылся в кармане. Извлек оттуда связку ключей. И запер каждый из трех замков на два оборота.

Он заточил в своей библиотеке всех финансовых властителей, королей железных дорог, стали, нефти и угля.

– И долго вы намереваетесь держать их взаперти? – воскликнула не ожидавшая этого Белль.

В ответ он проворчал:

– Ни один из них не выйдет отсюда до тех пор, пока проблема не будет решена. Ни один… Пока они все между собой не договорятся. Распорядитесь, чтобы им принесли кофе. Ночь будет долгая.

– Консорциум Tennessee Coal только что принял мои условия покупки, – сообщил торжествующий Морган, когда Белль в очередной раз вернулась к нему из Западной комнаты. – А как дела в моем кабинете?

– Никак… И в читальном зале тоже. Они все так раздражены, что не могут ни сидеть, ни стоять, и говорят все одновременно.

Северная комната, кабинет Белль, где Джей Пи собрал своих людей, по сравнению с этим казалась стоячим болотом. Джуниус и Ланьер молча изучали стопку досье за одноногим круглым столиком, адвокат Моргана что-то писал. Единственное проявление напряженности – два компаньона U. S. Steel, его собственной компании, сразу после телефонного разговора с Белым домом торопливо надевали пальто.

– Мистер Фрик и мистер Гэри спешат на вокзал, чтобы успеть на полуночный поезд до Вашингтона, – продолжал Морган, тасуя колоду для пасьянса.

Каминные часы пробили одиннадцать. Отодвинув бумаги Белль, он стал раскладывать карты.

– Их задача – разбудив президента, убедить его в необходимости приобретения мной Tennessee Coal. Рузвельт должен дать согласие немедленно. До того, как завтра утром откроется Биржа. Иначе все пропало! Министр финансов на нашей стороне. Но Рузвельт? Поступиться принципами, на которых он строил свою президентскую кампанию, нарушить клятву…

– А если он откажется? – спросила Белль, помнившая, что говорил Рассел про антимонопольное законодательство.

Морган пожал плечами – здесь он бессилен – и положил трефовую десятку на валета червей.

– Если президент Рузвельт откажется, он погубит Америку… Выпустите поскорее мистера Фрика и мистера Гэри. Вот ключи. И незаметно, мисс Грин. Чтобы никто не увидел, как они уходят.

– А что мне делать с остальными? Обнаружив, что вы их здесь удерживаете, мистер Кинг и его коллеги пытались выломать двери. Они в ярости. Я успокоила их с помощью сигар и ликеров, но лишь на время.

– Пусть приходят ко мне, когда найдут решение насчет двадцати пяти миллионов. А пока пусть из «Уолдорфа» доставят побольше птифуров.

– Я уже заказала.

– Хорошо. Нам остается только надеяться, что к завтраку они решатся. Сходите к ним через двадцать минут, посмотрите, как там дела.

И Морган углубился в пасьянс.

Глядя, как он переворачивает карты, Белль недоумевала, как ему удается в такой момент сосредоточиться на игре. Он не поднимал головы, даже когда его библиотекарша входила или выходила. Отрывался от карт только для того, чтобы задумчиво полистать тома переписки Линкольна – его последнее приобретение, лежавшее на столе рядом, среди бумаг Белль.

Однако она не преувеличивала, когда рассказывала родным, что Морган взвалил себе на плечи всю тяжесть кризиса. Ни минуты передышки. Прилег всего на несколько часов. В результате наутро проснулся измученный и совершенно без голоса. Пришлось срочно вызывать доктора Марко, который с тех пор пичкал его медом и сиропами.

«А теперь он карты раскладывает!» – думала Белль в изнеможении и изумлении.

И не вытерпела:

– Но почему же вы, в конце концов, не скажете им, что надо делать?

– Потому что я этого не знаю.

– Дайте им решение сами… Без вас они никогда его не найдут!

– У меня нет решения, мисс Грин. Когда мне его предложат, я смогу судить, получится из этого что-то или нет.

Белль еще не раз ходила к тем и другим. Там все кричали, курили, спорили. И чем дальше, тем меньше она верила в то, что они договорятся.

Был уже пятый час утра.

В десятый раз вернувшись ни с чем в свой кабинет, она застала Моргана стоящим в облаке дыма, с неизменной сигарой во рту, и диктующим текст своему адвокату.

– Поскольку они неспособны принять решение, мы заставим их это сделать. Идемте со мной.

Он резко распахнул дверь Западной комнаты. При виде его все замолчали. Те немногие, что до тех пор сидели, поднялись.

Повернувшись к адвокату, Морган знаком велел ему прочитать только что составленное соглашение. Несколько строк, в которых прямо говорилось, что каждый из присутствующих здесь владельцев трестов обязуется поддержать общую ссуду в двадцать пять миллионов долларов, с тем чтобы защитить самые слабые компании.

Морган положил контракт на стол и, указывая на него пальцем, произнес:

– Подписывайте, господа.

Ни один не шелохнулся. Морган выждал, оглядывая одного за другим. Никакой реакции. Ничего. Рассекая группу, он прошел шагом, от которого задрожала люстра, в глубину комнаты. Прямиком к камину, где стоял старейшина этого сборища: Эдвард Кинг. Это был внушительного вида человек, того же роста, что Морган, такой же мощный. Белоснежные бакенбарды придавали ему сходство с английским аристократом. Должность президента Нью-Йоркской фондовой биржи и избрание главой Union Trust Company of New York ставили его над схваткой.

Схватив Кинга за рукав, Морган бесцеремонно подтащил его к столу и указал на документ.

– Вот здесь, Кинг. Держите, – прибавил он, протянув ему свою перьевую ручку «Уотерман».

Кинг, помедлив, взял ручку и поставил подпись. После этого магнаты, один за другим подходя к столу, сделали то же самое.

Утром понедельника 4 ноября 1907 года, без четверти пять, бронзовые двери Библиотеки Моргана вновь открылись, выпуская на волю заложников Джея Пи.

Двумя часами позже его компаньоны Генри Клей Фрик и Элберт Генри Гэри завтракали в Белом доме с президентом Рузвельтом. К девяти они, несмотря на сопротивление некоторых из его советников, добились разрешения выкупить Tennessee Coal.

В десять Биржа, получив сообщение о согласии президента, объявила, что курс идет на повышение. А перед закрытием, в три часа дня, подтвердила возобновление работы. Назавтра все продолжилось. Биржевой курс не переставал расти всю неделю.

В следующее воскресенье, в одиннадцать утра, восторженная толпа орала под окнами библиотеки: «Да здравствует мистер Морган! Ура старику!»

Экономика была спасена.

Лорд Ротшильд прислал из Лондона открытое письмо в газеты, восхваляя спасительное и бескорыстное деяние мистера Моргана: «До сих пор каждый знал его как крупного финансиста и человека несравненного ума. Его поведение в последние несколько дней заставило каждого преисполниться уважением и восхищением».

Триумф будет недолгим.

Через несколько лет Джей Пи Морган окажется под следствием. Его обвинят в том, что он обманул президента Рузвельта и воспользовался кризисом, чтобы осуществить слияние U. S. Steel и Tennessee Coal. И даже заподозрят, что он от начала до конца организовал банковскую панику 1907 года ради личного обогащения. Ему придется предстать перед судом и доказывать обратное.

Подробность, которой его клеветники и не думали делиться, подробность, о которой Белль – одна из немногих – знала и хотела бы объявить во всеуслышание: американские компании Моргана потеряли на этом двадцать один миллион долларов.

А пока что она, откинув голову на кожаные подушки автомобиля, везущего ее домой, смотрела на нью-йоркское небо. Над ней проплывали призрачные очертания зданий. Линии, кубы, шпили. Одно за другим загорались маленькие окошки. А над всем этим улетали ввысь и исчезали в рассветных лучах клубы белого дыма. У магазинов уже стояли первые тележки доставщиков. Ржание лошадей вперемешку со звонками, треск моторов, лязг трамваев. Белль закрыла глаза и уснула.

•••

– Мисс Грин, может быть, вы приедете на несколько дней к нам в Конститьюшн-хилл? – предложил Джуниус в начале лета.

Напряженность финансового кризиса, все эти ночи, проведенные вместе в библиотеке, до того сблизили их, что социальный разрыв между ними исчез… И все же к связи, о которой мечталось, это не привело. Белль уже не тешила себя иллюзиями. Сердце Джуниуса не принадлежало ей. А кому? Тайна… Так что Белль превратила свое увлечение в дружбу, и на эту территорию он весело последовал за ней.

– Наш друг Артур Апсон порадует нас своим посещением в конце августа. Присоединитесь к нам?

Полное счастье: Джуниус, Апсон и Принстон. Трио ее мечты!

С поездками туда и обратно на поезде покончено. В феврале Джей Пи, отбывая в Европу, предоставил в ее распоряжение один из своих «Пирс-Арроу». И свою ложу в Метрополитен-опере на то время, когда его жены и дочерей нет в городе.

Белль редко встречалась с родными Моргана. Ей очень нравилось, когда за ней ухаживали друзья Большого Босса, а вот женщин из его семьи она находила смертельно скучными. Те, со своей стороны, держали на расстоянии эту маленькую библиотекаршу, ставшую очень уж необходимой.

Джей Пи дал ей доступ и к чековой книжке – для представительских расходов. Здесь она проявляла умеренность и старалась не увлекаться. Тем более что Морган вознаградил ее премией к Рождеству и осыпал подарками, среди которых был инкрустированный бриллиантами портсигар.

Ее жалованье, теперь очень приличное, даже позволило семье Грин весной 1908 года переехать и поселиться в доме 402 на 115-й Западной улице.

Из окон квартиры открывался вид на красивый парк Морнингсайд. В ней был телефон – номер 4893 Морнингсайд, но главным ее достоинством было то, что она делилась на две части с двумя отдельными входами: с одной стороны – пять комнат для Женевьевы и других детей, с другой – крохотная студия, которую Белль оставила за собой. Таким образом она по-прежнему выглядела девушкой из хорошей семьи, живущей с матерью.

«Дорогой Апсон, родная душа», – писала она ему в начале августа, как делала каждую неделю вот уже четыре года.

Несмотря на расстояние, связь между ними стала глубже, они говорили обо всем на свете. Переписка позволяла им высказываться куда более свободно, чем в их прежних шутливых разговорах. В письмах они обменивались дерзкими мыслями, смешившими обоих, саркастичными остротами, которых никогда не смогли бы произнести вслух. Со временем они даже стали поверять друг другу душевные переживания.

«Поболтаю с вами из постели, пока мне не принесли завтрак в очаровательную комнату, куда поселила меня миссис Джуниус. Дорогая Джози в конечном счете куда приятнее, чем все прочие “морганетки”. Скучноватая, как все они, но милая… Апсон, какая радость снова встретиться с моей юностью и моим обожаемым Принстоном! Сегодня мы все едем в машине на пикник с Макальпинами. Они мне совершенно не интересны, но Джуниус и его жена с ними очень дружат.

В прошлую субботу мистер Вудро Вильсон, ректор университета, устраивал у себя большой прием, и Джуниус сделал так, чтобы меня туда пригласили. Я несколько раз встречалась с ректором Вильсоном в Ченселлор Грин, а в последнее время – в Библиотеке Моргана. После ужина мы с ним поговорили наедине. Я попыталась выпытать название его следующей книги, которая всех здесь занимает. Он сказал, что откроет мне этот секрет при условии, что я окажу ему любезность. Я, разумеется, со смехом согласилась. Он желает получить факсимиле нескольких рукописей, хранящихся в Библиотеке Моргана, в частности – “Потерянного рая” Мильтона и “Фауста” Гете. Должна сказать, просьба была для меня неожиданной, но я пообещала ему этим заняться и подарить их ему. Он был в восторге, решив, что прибрал меня к рукам!

Апсон, вы себе не представляете, с каким нетерпением я вас жду! Кто бы мог подумать четыре года назад, когда вы так усердно трудились над тем, чтобы я ничего не боялась – играть в теннис, в гольф и на бильярде и ездить верхом; когда вы хотели, как вы тогда говорили, сделать из меня безупречную барышню, такую, о какой Морганы могли только мечтать, кто бы мог подумать, что этим летом мы встретимся здесь? Я так без вас скучала! Наша разлука казалась мне нескончаемой. Спасибо вам за три июньских письма, которые я получила одновременно, вместе с вашими новыми стихами. Вы можете сколько угодно говорить, что они недостаточно хороши, а мне ваш сборник «Возвышенные воды»[26] кажется не менее прекрасным, чем лучшие стихотворения Китса. Скорее, скорее приезжайте, и мы поговорим об этом! Отчего вы застряли в Миннесоте? Вы говорили мне, что хотите отдохнуть там до того, как ехать сюда. Какая глупость! Приезжайте прямо сейчас!»

В дверь постучали. Вошла горничная с подносом, нагруженным фарфором, столовым серебром и букетом чайных роз в хрустальной вазе. Белль закрыла глаза и с удовольствием потянулась. «Роскошь – это чудесно!» Между чайником и чашкой она нашла записку: ее просили спуститься, как только оденется. Впереди еще один великолепный день!

Войдя в библиотеку, она сразу почувствовала: что-то не так. Джуниус был там один, он хмуро с ней поздоровался и даже не предложил сесть. Сказал только:

– Мистер Апсон не приедет. Он утонул в озере.

Белль не откликнулась. Не сознавая, как на нее действуют его слова, Джуниус прибавил:

– Такой одаренный был юноша… Страшная трагедия!

Она оперлась на спинку кресла. Губы у нее побелели, но она не зарыдала, с них не сорвалось ни единого звука. В конце концов Джуниус заметил, что Белль вот-вот лишится чувств, бросился к ней, усадил и рассыпался в извинениях.

– Я должен был сообщить вам об этом не так резко. Простите меня! Я знаю, что вы помогали ему составлять каталог моих книг, но…

– Что случилось? – прошептала она.

– Я получил записку от книготорговца, у которого он работал. Мистер Апсон только что закончил писать пьесу. Вечером отправился покататься на лодке по озеру Бемиджи, это к северу от Миннеаполиса. Лодка перевернулась. Его тело нашли на третий день.

– Он покончил с собой.

– Да нет же, с чего вы взяли?

– Мистер Апсон – отличный спортсмен. Он прекрасно управлялся с веслами.

– Белль, это несчастный случай!

– Он скрывал свои горести. На самом деле его терзала болезнь.

Из ее груди вырвался стон. Брызнули слезы. Белль не могла ни скрыть, ни сдержать горя.

– Все его стихи говорили об отчаянии, – всхлипывала она. – Я ничего не понимала! Ни о чем не догадывалась!

Согнувшись от боли, она уткнулась головой в колени и молча, безудержно, бесконечно плакала.

Удивленный Джуниус не знал, как ее утешить, только неловко протянул ей платок, но Белль этого не заметила.

Он был потрясен тем, что Белль это так подкосило. Ему и в голову не пришло бы, что ее могут затопить подобные чувства. Во всяком случае с такой силой. Она всегда настолько беспечна… Всегда настроена на шутки, самоуверенная, блестящая.

Он никогда не думал, что у Белль может быть какая-то жизнь помимо книг. Она говорила только об одной страсти – к книгам. Должно быть, эта девушка еще многое держит при себе. Джуниус начал понимать, что, по сути, не знал ее. Не знал ничего о ней. Понятия не имел о том, что связывало ее с этим молодым человеком, Апсоном.

Джуниус горестно смотрел, как она рыдает. И не смел ее обнять.

Много лет спустя Белль признается, что Артур Апсон унес с собой немалую часть ее веры в жизнь и уверенности в себе.

Она напишет: «После его смерти настоящая привязанность почти физически пугала меня. Все глубокие отношения, какие я могла завязать, заканчивались так – разлукой, уходом, утратой. Как будто неумолимая сила, с которой я ничего не могла поделать, не могла с ней бороться, внезапно отнимала у меня тех, кого я любила».

Разлука? Ее отец. Жители Джорджтауна. Артур Апсон. Так много дорогих людей исчезли не простившись.

Конечно, ее окружали любовью. Но как со своей семьей, так и с Джеем Пи Морганом она постоянно была в напряжении. Все ждали от нее, чтобы она шла вперед, указывала путь и вела за собой. Рядом с ними Белль не могла позволить себе ни малейшей слабости. Даже недолгая передышка поставила бы их всех – ее саму, мать, брата и сестер – под угрозу. От ударов судьбы их защищал только ее боевой дух. Один неверный шаг – и карточный домик рухнет.

Что может быть слабым местом, если не ее чувства? Неумение владеть собой? Чрезмерная искренность в общении с другими?

После смерти Апсона Белль поклялась себе больше не сходиться ни с кем слишком близко. Никому, ни одному человеку она не позволит стать настолько необходимым для ее существования.

Больше никогда.

•••

Она почти три года возглавляет Библиотеку Моргана. Его коллекция каталогизирована, расставлена по местам и, главное, – упорядочена.

А что дальше?

Белль начинала лелеять мечту о том, чтобы поднять библиотеку, их библиотеку на такую высоту и придать ей такой масштаб, что соперничать с ней смогут лишь Британский музей в Лондоне и Национальная библиотека в Париже.

Как знать, может, когда-нибудь…

Когда Большой Босс был за границей и не поглощал все ее время, она ненасытно читала все аукционные и выставочные каталоги и книги по искусству, выходившие по всему миру. Кроме того, брала уроки итальянского, французского и немецкого, чтобы иметь возможность переписываться с иностранными хранителями, учеными, экспертами, коллекционерами и книготорговцами.

В остальном Белль занималась тем, что приводила в порядок покупки Моргана и обуздывала жадность его агентов. Заставляла Джея Пи отказываться от книг, которые у него уже были, которые его не интересовали или стоили слишком дорого. А продавцов принуждала считаться с рыночными ценами.

Теперь невозможно было предложить магнату что бы то ни было, минуя главного хранителя его библиотеки. Все решал он – Б. да Коста Грин. Без его согласия не обойтись, его вето – не обойти. Повсюду торговцы, которые и представить себе не могли, что имеют дело с женщиной, возмущались диктатом этого господина Грина, ужасного брюзги.

Джуниуса завораживали властность и интеллектуальная мощь Белль. Она не пропускала ни одной премьеры в опере и каждый вечер где-то бывала, а на рассвете уже приходила в библиотеку. Она была неутомима. «Да вы просто вечный двигатель!» – с ужасом и восхищением восклицал он.

Сам Джуниус подумывал отойти от дел, как своих, так и дядюшкиных. Ему претила роль банкира во время кризиса, он мечтал переменить жизнь. Удерживала только привязанность к детям. В остальном его супруга, Дорогая Джози, наскучила ему почти так же, как и коллеги с Уолл-стрит. Его брак был предельно неудачным. Джуниус только к тому и стремился, чтобы сбежать от жены и одному поселиться в Париже.

Но перед тем, как совершить этот решительный шаг, он должен был подготовить свой отъезд. И Белль могла помочь, сменив его.

В Лондоне как раз намечались крупные торги. На аукцион выставлена библиотека лорда Амхерста – невероятная библиотека, в которой были первые книги, напечатанные на английском языке. Семнадцать редчайших инкунабул, изданных Уильямом Кекстоном в XV веке, разумеется, должны были привлечь не только английских библиофилов, но и французских, и немецких, и всех американских конкурентов Моргана. Продажа с торгов у Сотби, Уилкинсона и Ходжа была назначена на первые числа декабря 1908 года. Почему бы не послать туда мисс Грин?

Для нее настало время, размышлял Джуниус, увидеться с теми, с кем она поддерживала переписку; встретиться лицом к лицу с торговцами и иностранными коллекционерами. И, воздействуя на них своими чарами, заполучить те издания, какие она только пожелает.

Предложение, которое он нашептал дяде, было серьезным. Мисс Грин будет заниматься покупками вместо Джея Пи Моргана? Вместо Джуниуса? Это означало предоставить ей полную власть над самым сердцем Библиотеки Моргана: свободу распоряжаться приобретениями.

Трудность состояла не в том, чтобы убедить дядюшку Пирпонта, что мисс Грин способна представлять его в Англии: Джей Пи нисколько не сомневался ни в ее осведомленности, ни в ее честности, он видел, как она действовала во время кризиса. Нет, проблема в том, чтобы уговорить его смириться с ее двухмесячным отсутствием, пока сам он в Нью-Йорке.

И потом, как отправить молодую одинокую девушку за океан?

На этот последний вопрос Белль ответила мгновенно:

– Здесь нет никаких препятствий. Я возьму с собой маму! Лучшей компаньонки не найти!

•

Ноябрьским утром 1908 года миссис Женевьева ван Флит да Коста Грин и ее прелестная дочь прибыли в порт. Их багаж был надежно закреплен на автомобиле мистера Моргана.

Сдвинутые набок шляпки, перчатки, в руках зонтик и ридикюль – они тщательно продумали свои наряды. Приданое, достойное двух новобрачных. Искусство Женевьевы, дополненное аксессуарами от лучших мастеров, творило чудеса. Сама она предстала в как нельзя более выгодном свете. Очаровательная вдовушка со вздернутым носиком и пышной прической. Среди золотистых волос лишь кое-где виднелись несколько седых. Ее наряд в широкую черно-белую полоску, по тогдашней моде, подчеркивал стройную, как у юной девушки, фигуру.

«Юной» миссис ван Флит да Коста Грин было шестьдесят два года, но она говорила, что ей пятьдесят. Белль было двадцать девять, а по ее словам – двадцать пять. Обратный отсчет и для матери, и для дочери только начинался: возраст Женевьевы в новом десятилетии остановится на полувеке, а Белль будет понемногу молодеть до тех пор, пока не сбросит пятнадцать лет.

По приглашению мистера Моргана они поднялись на борт «Океаника», лучшего трансатлантического лайнера компании White Star Line, главным акционером которой он был.

«Океаник» с двумя тысячами электрических ламп, с библиотекой под стеклянным куполом и столовой с панорамными окнами, за которыми открывалось море, в глазах даже самых требовательных пассажиров был квинтэссенцией комфорта и утонченности. Мать и дочь Грин путешествовали первым классом, в самой роскошной каюте, предназначенной для магната.

Переход до Саутгемптона продолжался шесть дней. Идиллическое путешествие, во время которого обе дамы нежились в мраморных ваннах, обедали за столом капитана и вальсировали с элегантнейшими танцорами.

Но все это не шло ни в какое сравнение с отелем, в котором они поселились. «Кларидж» называли «филиалом Букингемского дворца», потому что там останавливались все коронованные особы.

Когда их ботинки погрузились в ворс узорного ковра в холле, Белль и Женевьева переглянулись заговорщически и торжествующе.

Ни одна черная женщина в мире не входила в этот ослепительно сияющий подъезд.

Ни одна черная женщина в мире не расхаживала по этим салонам, благоухающим лилиями и розами.

И под изумленными взглядами посыльных, носильщиков, грумов, всех служащих отеля, которые угодливо их встречали, они безудержно расхохотались. Смеялись и смеялись, никак не могли остановиться, успокоиться… Знали бы они, все эти люди!