Женевьева, думавшая, что в Лондоне ее ждут такие же удовольствия, как на «Океанике», быстро разочаровалась.
Изнурительными – такими были три первых дня в Англии. Изнурительными! Плотно заполненными. Воистину, сетовала Женевьева, воистину Белль рассчитывала за несколько дней справиться с задачей, которая требовала нескольких месяцев. Так методично она организовала поездку, что, по обыкновению, не предусмотрела в своем расписании ни минуты передышки. За ней не угнаться, такого темпа не выдержать. В первый же вечер, сразу как приехала, Белль уже назначила встречи с множеством незнакомых людей, которых решила поочередно принимать в роскошном ресторане «Клариджа». Между двумя встречами она вскакивала в фиакр, чтобы подхватить где счет, где пакет для Библиотеки Моргана, затерявшиеся при пересылке или на таможне. У Женевьевы от этой гонки осталось лишь впечатление черного, закопченного города, забитого повозками и экипажами. Автомобилей меньше, чем в Нью-Йорке. Меньше электрического света, меньше рекламы в витринах и на омнибусах. Но в том вихре, в который втянула ее дочь, она в конце концов перестала что-либо видеть и ощущать.
К этому времени London bookmen[27], как называла Белль своих посетителей в «Кларидже», уже знали, что агент самого могущественного банкира Америки – женского пола. Бесконечной вереницей книготорговцы, эксперты и хранители – все очень солидные и все в годах – шли засвидетельствовать ей свое почтение.
При каждой встрече повторялся один и тот же ритуал. После очередной поездки запыхавшиеся дамы Грин вместе входили в зал и, чуть помедлив под люстрами, решительным шагом направлялись к столику в углу, за которым, среди золоченой лепнины и растений в кадках, сидел их гость. К своему столику, номер которого соответствовал номеру их апартаментов. Миниатюрные, стройные, выглядевшие немного экстравагантно в шляпках-ток с эгретками, они быстро шли к гостю для неофициального разговора за завтраком, обедом, чаем или даже ужином.
Поднимаясь им навстречу и представляясь, джентльмен неизменно обращался к более почтенной из них. Разумеется, к матушке. Заведовать учреждением, принадлежащим мистеру Моргану, могла лишь супруга или вдова некоего мистера Б. Грина… И все же странно представить себе даму, управляющую библиотекой! Даму, с которой они встречались в отеле! Конечно, речь шла о «Кларидже» и его лучшем в городе ресторане, посещать который любому из этих господ чаще всего было не по карману: они оказывались здесь только на подобных встречах, сопровождая своих клиентов-миллионеров. Но представить себе, что посланница мистера Моргана – не эта дама, а другая, молоденькая, свежая, розовощекая девушка, надушенная девчушка, которая настаивала на том, что она их приглашает, и платила по счету, и расписывалась… Обычно им требовалось некоторое время на то, чтобы привыкнуть к этой мысли. Решительно, Америка – это не Англия! И нравы американских женщин никогда не перестанут изумлять британцев.
Женевьева, взявшая на себя роль компаньонки, считала, что обязана присутствовать на всех переговорах, и после десятой встречи должна была признать, что ей становится скучно. Одно дело – любить литературу, обожать Диккенса, Китса и Теккерея. И совсем другое – слушать бесконечные рассуждения о кодексах и инкунабулах. Беседовали только о редких книгах. И о лорде Амхерсте, чью библиотеку в середине недели выставят на торги, распродадут по частям. Белль постоянно к этому возвращалась и у каждого из собеседников выспрашивала разные подробности.
Ее давний метод: вытягивать сведения.
История этого лорда оставалась бы интересной, думала Женевьева, если бы она не выслушала ее двадцать раз. Лорд Амхерст был выдающимся египтологом и одним из величайших библиофилов всех времен. Его коллекция насчитывала около тысячи томов, чьи история и красота восхищали и пробуждали вожделение… К несчастью, этот страстный любитель книг стал жертвой мошенничества, и это вынуждало его расстаться с плодами труда всей его жизни. Поверенный лорда – человек, который вел его дела в течение почти полувека, его доверенное лицо, управляющий его замками и землями, – воспользовался его именем и его деньгами, предаваясь порокам игрока. Рулетка, покер, затем скачки. И, наконец, Биржа, в надежде поправить дела. Поверенный все проиграл и покончил с собой. Это произошло два года назад, в 1906-м. Он оставил после себя долгов почти на триста тысяч фунтов стерлингов, о чем его наниматель ничего не знал.
Но, поскольку эти долги были сделаны от имени лорда Амхерста, честь и закон обязывали последнего их выплатить. Помимо сокровищ библиотеки, он вынужден будет расстаться со своими гобеленами и большей частью произведений искусства, которые намечено выставить на другие торги, в январе и марте следующего года. Если за все проданное выручат недостаточно, лорду Амхерсту придется пожертвовать и чудесным замком Дидлингтон.
Чтобы дамы Грин в полной мере оценили размер долга, их собеседники не ленились перевести огромные суммы в американскую валюту: почти миллион пятьсот тысяч долларов!
Что касалось инкунабул, интересующих мисс Грин, – лорд Амхерст сначала попытался продать свою библиотеку целиком государственному учреждению. Обратился к крупнейшему в Лондоне торговцу редкими изданиями, мистеру Бернарду Куоричу, с просьбой найти покупателя. Но цена тысячи томов была такой, что за два года никакое государственное учреждение, ни один музей не смогли предложить свою кандидатуру. Пришлось смириться с тем, что книги уйдут по отдельности.
Кредиторы лорда Амхерста делались все настойчивее. До торгов оставалось три дня, они начнутся в назначенный час в четверг третьего декабря и продлятся до понедельника седьмого.
Бесценное собрание будет рассеяно меньше чем за неделю.
– Мы должны их получить, мы должны их получить, мы должны их получить! – твердила Белль, в тысячный раз листая роскошный каталог, изданный аукционным домом «Сотбис».
Две спальни, которые мать и дочь занимали в апартаментах, выходили в салон – обитые розовым шелком кресла-бержер в стиле Людовика XV, инкрустированные столики, рояль.
Каминные часы пробили полночь. Белль не раздевалась, она сидела по-турецки на кровати, держа на коленях открытый каталог.
– Ты уже разговариваешь сама с собой? – спросила Женевьева из будуара, где она, уже в ночной сорочке, вынимала шпильки из прически перед зеркалом на туалетном столике.
Она чувствовала себя утомленной, очень устала за день от суеты. Белль задала совершенно, совершенно непосильный темп! Ну, держись, Женевьева. А сейчас надо пятьдесят раз провести по волосам щеткой, чтобы оставались крепкими, потом заплести косу на ночь. Господи Боже, ну и денек! Кроме встреч с обычными bookmen еще и этот невероятный визит в особняк мистера Моргана на Принсес-Гейт. Поднимаешься по ступенькам, будто входишь в обычный дом. Но за порогом открывается дворец. Столовая – размером с зал Конгресса, стены от пола до потолка в шедеврах английской живописи. Рейнольдс, Ромни, Гейнсборо. Великолепный портрет Джорджианы, герцогини Девонширской, и все эти изображения предков кисти Ван Дейка. Мебель из версальского дворца. Некоторые комоды и секретеры из Малого Трианона принадлежали лично Марии Антуанетте. Шпалеры мануфактуры Бове. Севрский и саксонский фарфор. Венецианские люстры. Китайские вазы. Богемские зеркала. И сотни безделушек в витринах… И еще коллекции миниатюр, бонбоньерок и табакерок, теснившихся на круглых одноногих столиках.
Не сводя глаз с зеркала, в котором отражалось ее лицо, Женевьева пыталась вспомнить предметы, которые особенно ее поразили. Их было так много! Слишком много. Вселенская страсть мистера Моргана ко всем видам искусства восхищала и ошеломляла. Ей понравились картины Веласкеса и Рембрандта на втором этаже. И большой холст Ван Дейка с изображением стоящей женщины в красном, с ребенком. И маленькая гостиная, полностью отданная «Стадиям любви», циклу из четырех панно Фрагонара, заказанных Людовиком XV для мадам Дюбарри.
Даже в Метрополитен-музее, который Женевьева несколько раз посещала еще с Риком и куда потом приводила ее дочь, не было столь прекрасных работ. Белль говорила, что мистер Морган намеревался перевезти все это в Нью-Йорк и открыть доступ для публики, чтобы его соотечественники могли ими любоваться, но пока что это невозможно из-за таможенных пошлин. Америка облагала каждый предмет сбором в двадцать процентов от цены, по которой он был куплен. Так что, пока мистер Морган не добьется изменения законов, его сокровища останутся в Лондоне.
Белль распалило посещение этого дома. Она знала, что ее хозяин ненасытен и не знает меры. Теперь ей открылся настоящий ценитель. Конечно, она догадывалась, что в этом скоплении есть подлинное и фальшивое, есть хорошее и есть что похуже. Но она отметила и верный глаз, и вкус Моргана. Он не только ненасытен и любознателен, но и настоящий эстет. Белль не могла опомниться, и ее радость, ее восторг перед тем, что делал Большой Босс, только возросли. Она не только не чувствовала ни малейшей усталости – она не могла угомониться.
Женевьева ошибалась, если думала, что ей дадут передышку.
Прямо с Принсес-Гейт они отправились в Музей Виктории и Альберта. Четыре часа на ногах перед фаянсом и фарфором, под бесконечные объяснения большого друга мистера Моргана – некоего мистера Фицгенри, – показывавшего им свои коллекции делфтских тарелок. История этой керамики так увлекла Белль, что та еще с час засыпала его вопросами.
Затем – посещение нового книжного магазина Бернарда Куорича в доме 11 на Графтон-стрит.
Из всех книготорговцев мистер Куорич понравился Женевьеве больше всего. Уравновешенный и неторопливый человек, знавший цену вещам. Хотя и самый молодой из bookmen: около сорока. Слишком высокий, слишком толстый, с глазами навыкате и черными усами, которые он носил заостренными, на манер Наполеона III. Впрочем, его, царствующего в мире библиофилов, и называли Наполеоном книготорговцев. Его отец, Куорич-старший, руководил всеми продажами книг во второй половине XIX века, до самой своей смерти в 1899 году. Он давал советы Джуниусу Моргану, нашел Вергилиев для его коллекции. Джуниус оставался учителем Белль – и Джуниус ценил обоих Куоричей. С сыном он даже подружился. По его словам, тот еще больше, чем отец, был вхож к европейским аристократам, хотевшим купить или продать. За его любезностью скрывался лютый хищник. Искусный и несравненный боец в залах «Сотбис», «Кристис» или «Друо».
Женевьева сочла, что мистер Куорич восхитительно галантен. Ее покорил энтузиазм, с которым он показывал им свой удивительный книжный магазин: он только что в него перебрался, разместив там двести пятьдесят тонн книг. Кроме того, он с удивительным терпением объяснял «обворожительной матушке мисс Грин» премудрости, связанные с некоторыми из его самородков. Золотой прииск на трех этажах.
Куорич любил женщин – ни малейшего сомнения. Белль его покорила. И это было взаимно. Он предложил ей свои услуги: у него была возможность провести ее в выставочные залы «Сотбис» до того, как туда ринутся толпой другие коллекционеры. До торгов оставалось два дня, и аукционный дом готовился распахнуть двери перед публикой.
Женевьева и на этот раз последовала за дочерью. Она достаточно хорошо ее знала, чтобы понимать: беспечно фланируя среди стеллажей под руку с Куоричем, Белль на самом деле анализировала, сравнивала, оценивала инкунабулы лорда Амхерста и с глубочайшей сосредоточенностью изучала качество переплетов или бумаги. Не подавая виду, почтительно листала тома, не останавливаясь при этом на одном дольше, чем на другом. В Лондоне только и говорили, что о неограниченных средствах американского коллекционера, которого она представляла, и никто, даже сам Куорич, не должен был знать, на какие произведения зарится Морган, чтобы цены на торгах не взлетели до небес.
Медленная прогулка среди принадлежавших лорду реликвий была самым волнующим моментом этого дня. И, несомненно, самым напряженным. Хотя на взгляд Женевьевы – наименее интересным. Она прекрасно знала, что эти старые непонятные книги – «единственные в мире», как нашептывал Куорич на ушко Белль, и от этих слов – «единственные в мире» – у обоих загорались глаза и дрожали руки, но у самой Женевьевы все эти латинские названия не вызывали никаких чувств.
А теперь, в полночь, «обворожительная матушка мисс Грин» сдалась. Несмотря на ее цветущий вид, годы давали о себе знать, и она запросила пощады.
Однако Белль и не думала ложиться.
– Я отсюда тебя слышу, дорогая моя! – сказала Женевьева, встав и направившись в спальню дочери. – Что ты там бормочешь?
– Я говорю, что должна их заполучить.
– Это я прекрасно поняла. Ты даже во сне это твердишь, и твоя одержимость начинает всерьез меня тревожить. Что именно заполучить?
– Семнадцать инкунабул Кекстона.
Женевьева упала в глубокое кресло рядом с постелью.
– Белль, для меня это китайская грамота.
– Первые книги на английском языке, напечатанные британским негоциантом Уильямом Кекстоном. Может быть, ты этого не помнишь, но когда я приводила тебя в Библиотеку Моргана, я показывала тебе его портрет в одном из люнетов потолка. Мистер Морган считает, что Уильям Кекстон почти так же значителен, как Гутенберг.
…Держись, Женевьева, держись.
Надо покориться своей участи и попытаться понять, отчего близость «семнадцати инкунабул Кекстона» пробуждает у Белль такое страстное желание.
Интересоваться. Задавать вопросы.
– Я полагала, что Гутенберг был великим изобретателем книгопечатания? – елейным тоном спросила Женевьева. – Во всяком случае так ты мне всегда говорила. Что до него книги писали, переписывали и иллюстрировали от руки.
– Да, монахам требовалось много лет, чтобы создать один иллюстрированный текст. Псалтыри, литургические календари или молитвы святым. Но в 1450 году в Майнце Гутенберг изобрел печатный станок с подвижными буквами и впоследствии за несколько месяцев напечатал десятки экземпляров Библии. Большой Босс – обладатель двух из них. Ты и представить себе не можешь, как они прекрасны. Невероятные Библии Гутенберга. Сокровища! Но эти сокровища были напечатаны только на латыни. И через двадцать лет англичанину Уильяму Кекстону пришла в голову мысль модернизировать метод Гутенберга и издавать светские тексты на живом языке. Напечатанные Кекстоном книги – памятники литературы. Они утвердили английский язык, который до тех пор был лишь собранием диалектов. Уильям Кекстон изменил все. В истории книг он занимает такое же важное место, как Леонардо да Винчи в истории искусств.
Белль сделала паузу, дав матери время задуматься о величии этого персонажа.
– Знаешь, – снова заговорила она, – этот франко-британский каталогизатор, с которым мы вчера завтракали, составил опись библиотеки лорда Амхерста…
– Тот, со сложной фамилией?
– Сеймур де Риччи. Он постарался зарегистрировать все издания Кекстона в Германии, во Франции и здесь, в Англии. Крайне редкие экземпляры неслыханной ценности. В коллекциях графа Пемброка и герцога Девонширского есть несколько таких томов, украшающих их библиотеки в замках Уилтон и Чатсуорт. В Британском музее хранятся два, в Национальной библиотеке Франции – один. А у лорда Амхерста – семнадцать, и превосходных.
– А у вас в Библиотеке Моргана их нет?
– Есть. Но недостаточно. И не в таком хорошем состоянии. Для того чтобы «Кекстоны» мистера Моргана действительно составляли единое целое, нам надо купить все.
– Это возможно?
– Не на аукционе. Там я получу два, возможно, три… И борьба предстоит жестокая. Конкуренты мистера Моргана тоже будут в четверг на торгах: хранители Британского музея, ученые, книготорговцы и, разумеется, наши приятели, американские коллекционеры. Каждый хочет получить хоть одного «Кекстона». Особенно чудо из чудес, «Собрание повествований о Трое», первый экземпляр первой книги, напечатанной на английском языке. Цена будет безумной. Если допустить, что книга останется за мной, я выйду за рамки бюджета, предназначенного для остального.
– Если это самая ценная книга, может быть, стоит пожертвовать остальным? – примирительным тоном предложила Женевьева.
– Никогда не стоит способствовать распылению коллекции.
– Там видно будет… А теперь, душенька, пора раздеваться и спать.
Белль не сдвинулась с места. Немного подумав, она отчеканила:
– Мне нужны не только «Повествования о Трое». Я хочу получить все семнадцать «Кекстонов». Разом.
– Ты бредишь. Ставишь планку еще выше, чем мистер Морган.
– Мы стараемся собрать произведения, достойные Британского музея, с тем чтобы сделать библиотеку монументом, о котором он мечтает.
Женевьева нахмурилась и заговорила другим тоном.
– Монументом, о котором ты мечтаешь, – сурово поправила она. – Насколько мне известно, мистер Морган ни разу не просил тебя приобрести для него все семнадцать книг!
– Неважно, все равно они мне нужны.
– Судя по твоим словам, нечего и надеяться, что ты их получишь… Так что забудь про свою навязчивую идею и ложись спать!
Женевьева приподнялась из кресла.
– Мне надо увидеться с лордом Амхерстом наедине, – продолжала Белль, – поговорить с ним с глазу на глаз… Проблема в том, что сейчас его нет в Лондоне. По словам Куорича, он вернется только в среду. Через два дня. В последний момент. Вечером, накануне торгов.
– Почему так поздно?
– Ты сама слышала, как он настрадался. Разорение и необходимость расстаться с библиотекой его подкосили. Семья опасается за здоровье лорда Амхерста и старается оберегать его от волнений. Жена и шесть дочерей стоят на страже, отказываясь принимать кого бы то ни было. Сейчас они все в Дидлингтоне, их норфолкском замке в семидесяти километрах к северу от Кембриджа.
– Далеко, – зевнув, отозвалась Женевьева. – А теперь – в постель!
– Три часа поездом до станции Брэндон. А оттуда с десяток километров в машине до замка.
– Ты же не собираешься туда ехать? – воскликнула ошеломленная Женевьева.
Она так и взвилась. Белль с вызовом посмотрела на нее.
– Почему бы и нет?
– Потому что не полагается врываться к людям без приглашения! – рассердилась мать.
– Мне нет дела до того, что полагается и не полагается.
– Мы с тобой в Англии, не у дикарей. Но даже у зулусов тебе пришлось бы проявить хотя бы минимальное умение себя вести и вежливость.
– Надо знать, чего хочешь. Я это знаю точно. Я хочу «Кекстонов».
– Не для того я тебя воспитывала, чтобы ты вела себя как солдафон, который вламывается в дом к людям, оказавшимся в отчаянном положении… И уж тем более – к такому знатному аристократу, как достопочтенный барон Уильям Тиссен-Амхерст!
– Но ведь я же эмиссар самого богатого коллекционера во всей Америке.
Женевьева, встав, молча смерила ее взглядом.
– Белль, ты сошла с ума!
– Лорд Амхерст встречался с Джуниусом, и они прекрасно поладили.
– Когда это было? Два года назад! Ты сама мне сказала, что сейчас он никого не принимает.
– Я звонила в за́мок, их шофер завтра во второй половине дня приедет за мной в Брэндон.
– Ну нет, ты этого не сделаешь.
– Никому ни слова, мама.
Женевьева попыталась успокоиться и рассуждать здраво.
– Хочу тебе напомнить, что мистер Куорич и хранители Британского музея дают в твою честь парадный обед в отеле «Савой» послезавтра в половине седьмого.
– Я вернусь раньше, не волнуйся. Если Куорич или кто-нибудь еще будет обо мне спрашивать, говори, что я простужена и сижу дома, чтобы к вечеру среды выздороветь. А ты оставайся здесь и отдохни.
Женевьева сдалась.
– Я поеду с тобой, дорогая моя. Конечно, я поеду с тобой! Я не позволю тебе совершить такую поездку без спутницы. Что подумает лорд Амхерст?
– Я отправлюсь туда одна.
Промерзший вагон катил через английские равнины. Белль не смотрела на пейзажи, ни одного взгляда на них не бросила. Закрыв глаза, опустив голову, пряча подбородок в меховой воротник, она подробно вспоминала историю семнадцати «Кекстонов». Лорд Амхерст согласится уступить их ей до торгов – потому что таков план Белль: выкупить все издания до аукциона, – только если сочтет ее достойной их приобрести. Она знала, что для коллекционера такого склада жизненно важно передать свои сокровища человеку влюбленному, способному их оценить. А значит, надо произвести на лорда впечатление своими обширными познаниями. Упомянуть в разговоре дату издания книги, размер, сорт бумаги, имя переплетчика и, разумеется, ее провенанс. Взять, к примеру, «Собрание повествований о Трое». Список прежних владельцев. Она знала его наизусть, но твердила про себя: «Книга оставалась в семье Фэйрфакс до середины XVIII века. Затем она была продана в Лондоне – лот 2026 – Фрэнсису Чайлду в 1756 году. Ее унаследовал седьмой граф Джерси, который, в свой черед, продал ее на аукционе «Сотбис» 6 мая 1885 года… И человеком, купившим на этом аукционе лот 967, был не кто иной, как ваш собственный агент, милорд, отец вашего нынешнего книготорговца: ее приобрел для вас Бернард Куорич-старший».
Хорошо. Если говорить о книгах, то она всезнайка. Но одной эрудиции недостаточно, чтобы выиграть сражение.
Надо подумать, какую цену она может предложить. Настолько высокую, чтобы лорд Амхерст поддался искушению.
Куорич говорил, что Амхерста разоряет необходимость выплатить деньги тресту, принадлежащему родственникам его жены, но этот долг, сделанный поверенным от имени лорда, еще может подождать. Есть другая, еще более крупная сумма, взятая тем же мошенником: двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. И ее надо выплатить срочно: кредиторы загнали Амхерста в тупик, требуя рассчитаться с ними до конца года и угрожая тюрьмой. Если Белль предложит лорду десять процентов, то есть двадцать пять тысяч фунтов… Она вытащила из ридикюля записную книжку, уже заполненную вычислениями – сложение, умножение, пропорции для перевода английских фунтов в доллары. Подсчитала: «Кекстоны» обойдутся ей в сто двадцать пять тысяч долларов. И все же это меньше бюджета, выделенного ей Морганом. Предложив Амхерсту двадцать пять тысяч фунтов, она еще сможет купить в четверг на аукционе много других маленьких сокровищ… И тем не менее сто двадцать пять тысяч долларов! Число было настолько громадным, что не вмещалось в сознание.
Не удержавшись, Белль хихикнула: она готовится потратить за полдня сто двадцать пять тысяч долларов, а в Принстоне на первых порах зарабатывала пять долларов в неделю.
Она убрала записную книжку и достала чековую. Пристроив ее на коленке, нацарапала цифры и сунула чек в фирменный конверт «Клариджа».
Теперь надо повторить сведения, которые ей удалось собрать о семье… Характеры лорда и его близких.
Он окружен множеством женщин, и каждая из них – яркая личность. О его дочерях говорили даже, что они избрали для себя необычные занятия. Старшая ездила с отцом на раскопки в Египет и нашла в Куббет-эль-Хава рядом с Асуаном тридцать две гробницы. Одна из младших привезла с Востока и разводила салю́ки, великолепных персидских борзых – кочевые племена охотятся с ними на антилоп. Пятая по старшинству издавала научные книги об английских садах. Одному Богу известно, чем занимались остальные!
Изначально сестер было не шесть, а семь. Самая младшая умерла во Франции от брюшного тифа. Она скончалась в тот самый час, когда в Дидлингтон прибыли саркофаги, приобретенные лордом Амхерстом на различных аукционах, и мумии, которые его дочь-археолог извлекла из раскопок в Куббет-эль-Хава. Тот и другая разместили свои трофеи в парке замка, даже построили там большое здание, которое называли музеем.
Пересказывая ей эти подробности, один из хранителей Британского музея позволил себе слегка улыбнуться: теперь норфолкские крестьяне болтали, что это египетские трупы барона навлекли на лорда беду. Что с тех пор, как их привезли, в стоящей на его землях часовне Святого Михаила обитают призраки: в полночь, хотя никто не трогает колоколов, раздается похоронный звон, и пастор уже не решается служить там литургию.
Конечно, текст одного из драгоценных папирусов Амхерста угрожал смертью осквернителям гробниц. Но все же вообразить, будто мошенничество его управляющего и разорение семьи приключились из-за проклятия мумий…
Как бы там ни было, дочери оберегали отца. Некоторые из них доказывали, что он не обязан выплачивать долги, которых не делал, а одна даже яростно сопротивлялась продаже его коллекций. И в особенности – продаже его библиотеки.
Что касается самого лорда Амхерста, Белль не смогла получить его отчетливого психологического портрета, но все же поняла, что он – воплощение достоинств английской аристократии. Со всеми ее принципами и предрассудками.
Куорич очень осторожно объяснил ей, что милорд относится к американцам с крайней подозрительностью и полнейшим презрением. В его глазах они – хамы и невежды, эталон которых представляет собой Джей Пи Морган: грубые, жадные, считающие, будто им все позволено, потому что они богаты, и грабящие Англию к выгоде своей дикарской страны.
Короче говоря, лорд Амхерст глубоко ненавидел завоевателей-янки.
Шофера, который должен был отвезти ее в замок, на месте не оказалось. У Брэндонского вокзала – ни одного фиакра и ни одной машины. Людей тоже не видно. Битых полчаса Белль выясняла, как добраться до Дидлингтона. Ей сказали, что она могла бы нанять крестьянский шарабан. Но сейчас, в самом начале декабря, дороги так развезло, что через лес напрямик не проехать, и путь в десять километров, отделяющих городок от поместья, займет весь день. Белль уже начинала злиться, но с грохотом подкатившая наемная машина решила проблему. Оказалось, что автомобиль лорда Амхерста отправили в другое место, и хозяин Дидлингтона прислал из Суоффема кеб, владелец которого не принадлежал к числу его слуг.
Машина с открытым верхом медленно двигалась по лесной дороге. Белль дрожала от холода даже под тяжелым одеялом, которое делила с водителем. Несмотря на автомобильные очки, перчатки и шапку, которые он дал ей для защиты от ветра, воздух обжигал горло, а падавшие с деревьев льдинки таяли за шиворотом.
Если считать все эти неудобства предсказаниями дальнейшего, день был многообещающим.
Машина въехала в ворота. Белль разглядела в тумане зубчатые очертания, напомнившие ей башни в Принстоне.
А дом, открывшийся во всем своем великолепии, вызвал в памяти Конститьюшн-хилл с его эркерами и кирпичными стенами, французскими садами и лужайкой, полого спускавшейся к озеру… Перед ней был оригинал здания, скопированного Джуниусом, дома, который он видел и о котором мечтал. Еще более сказочного в этом английском пейзаже, больше похожего на сновидение. В замке баронов Амхерст было около восьмидесяти комнат, в том числе «королевская спальня», бальный зал и роскошная библиотека с потолком, расписанным фресками.
Но настоящее потрясение Белль испытала при виде черных гранитных исполинов, украшавших фасад. Статуи египетской богини Баст, с кошачьей головой, свысока смотрели на посетителей.
Дворецкий забрал пальто у растрепанной, взъерошенной Белль и, не дав ей времени привести себя в порядок, властным тоном, таким же холодным, как лабиринт коридоров, которыми он ее вел, предложил следовать за ним в зимнюю гостиную – там ее ожидала семья милорда.
Белль внезапно остановилась. Она заметила за приоткрытой дверью остов громадной библиотеки: все стены от пола до потолка – в черных, пустых полках. Несколько секунд она не могла отвести глаз от этого трагического видения. Зрелище запустения и смерти: библиотека, лишившаяся книг.
Наконец они пришли в зимнюю гостиную, уставленную столиками-бюро и диванами, обитыми вышитой тканью. У камина, в котором потрескивали горящие дрова, сидели дамы. Старшая из них встала навстречу Белль, остальные только разглядывали ее из глубины своих кресел, ограничившись легким кивком в знак приветствия.
Белль не сомневалась, что идущая к ней особа – леди Амхерст. Представительная дама лет пятидесяти, старомодно, как ей показалось, одетая. На шее бархатка, на плечах – шаль с узорами, сколотая на груди крупной камеей.
– Матушка скоро спустится, – сказала она.
Вот как. Значит, это старшая, археолог с тридцатью двумя гробницами: леди Уильям Сесил, которую королевский указ только что сделал наследницей титула. После смерти отца она станет второй баронессой Амхерст из Хакни. Исключение из английских правил преемственности, по которым титул наследуется по мужской линии. Но у лорда Амхерста нет родственников мужского пола, и пэрство перейдет к старшей дочери, а та должна будет завещать его своим сыновьям.
– Отец немного нездоров и просит вас его извинить, – прибавила леди Уильям Сесил.
Говоря это, она подняла глаза на большой портрет мужчины с ярко-синими глазами и аккуратно подстриженной седой бородой, удобно сидевшего в кожаном кресле. На коленях он держал раскрытую книгу. Белль мгновенно узнала ин-фолио с золоченым обрезом: «Собрание повествований о Трое». Лорд Амхерст позировал для потомства с самым драгоценным из своих «Кекстонов».
Это сообщение застало Белль врасплох, она не знала, как реагировать на отсутствие коллекционера. Ей и в голову не приходило, что сделку будут обсуждать без него, бессознательно она даже рассчитывала на симпатию, которую вызывала у стариков. Тем более – у библиофила, чью страсть разделяла.
Но вести переговоры с женщинами?
Хозяйки дома смотрели на нее с некоторым любопытством, смешанным с неодобрением. Удивляет ли их ее молодость, как лондонских bookmen? А может быть, им не нравится ее слишком современный наряд? Или духи?
Готовясь к этой встрече, Белль позаботилась обо всем, кроме одного: как одеться. Отступив от своих привычек, она даже на секунду об этом не задумалась. А ее облик рядом со строгими прическами и твидовыми юбками этих английских аристократок должен был казаться очень экстравагантным. Она и рта не решалась раскрыть – так боялась, что ее американский акцент будет странно здесь звучать.
В довершение ко всему вошла старая леди Амхерст. Она выглядела в точности как ее дочери, только на двадцать лет старше.
Подали чай. О деле не заговаривали – только об ужасной декабрьской погоде и о том, что поезда ходят медленнее из-за мороза.
В конце концов Белль пришлось начать.
– Миледи, когда мы вчера беседовали по телефону, – она толком не знала, к кому должна обращаться, к матери или к дочери, – я сказала, что у мистера Пирпонта Моргана есть для вас предложение. Я буду говорить прямо: он предлагает вам двадцать пять тысяч фунтов – и сразу – за всех «Кекстонов».
Одна из дочерей, самая младшая, та, что сидела у огня, возмутилась:
– За все семнадцать? Но мы послезавтра получим за них намного больше!
– Возможно, – непринужденным тоном откликнулась Белль. – А может быть, и нет.
Именно эту минуту выбрал для своего появления достопочтенный барон Уильям Тиссен-Амхерст. Дверь внезапно распахнулась, пропуская его кресло на колесах, которое дворецкий провез по лабиринту коридоров.
От вельможи с красовавшегося на стене портрета остался лишь маленький старичок с закутанными в клетчатый плед ногами. И на коленях он держал уже не книгу, а старую собаку, которую машинально поглаживал, – белого пуделя, почти такого же облезлого, как борода его хозяина.
И все же взгляд у лорда был живой, а речь внятная. Он приказал, чтобы ему помогли встать, дойти до любимого глубокого кресла у огня и в нем устроиться, и женщины тотчас захлопотали вокруг.
Когда его ноги снова завернули в плед и пудель вернулся к нему на колени, старшая дочь напомнила о существовании гостьи и пересказала суть разговора. Лорд молча выслушал леди Уильям Сесил, тоже ограничившись кивком в сторону Белль вместо приветствия. Однако он подчеркнуто не вмешивался в беседу, предоставив остальным продолжать без него.
Его молчание недвусмысленно указывало на недоверие и враждебность. А по замкнутому выражению лица было ясно, что́ он думает о присутствии «посланницы американца» в своей гостиной.
– Отец, нам предлагают двадцать пять тысяч фунтов за семнадцать ваших «Кекстонов», – проговорила дочь, сидевшая ближе всего к огню. – И нам кажется, что это намного меньше той суммы, в которую вы их оценили.
– Мистер Морган предлагает вам эту сумму наличными, – объяснила Белль. – Здесь и сейчас. Вы хотели продать вашу библиотеку целиком. Он готов откликнуться на ваше желание, приобрести и сохранить собрание ваших «Кекстонов», чтобы они не разлетелись по всему свету. Он платит наличными, – повторила она, – чтобы жемчужины вашей коллекции не ушли с торгов по отдельности.
Никакой реакции. Лорд Амхерст, глядя в одну точку, молча поглаживал собаку, как будто разговор его не касался. Наверное, для него это было настолько тягостно, что он предпочел отстраниться. Белль решила, что должна растолковывать подробнее.
– На самом деле, милорд, если вы не примете предложения мистера Моргана, он не появится на аукционе «Сотбис». И его отсутствие произведет неблагоприятное впечатление. Это понизит ценность ваших коллекций. Могут подумать, что они его не интересуют. Кроме того, вам известно, что аукционный дом берет двадцать процентов и предоставляет приобретателям отсрочку. В распоряжении таких книготорговцев, как мистер Куорич, есть полгода, а хранителям музея дают год. Если вы примете весьма щедрое предложение мистера Моргана, – продолжала она, вытащив из сумки конверт, – деньги будут у вас прямо сейчас. Я оставляю вам чек. Если не хотите его брать – порвите. А если согласитесь, получите по нему всю сумму завтра же.
Белль положила конверт на стол.
Леди Уильям Сесил, ее мать и сестры оторопели от этой речи и финального жеста. Первым опомнился лорд Амхерст.
– Ваш наниматель поймет, что я не могу принять этот клочок бумаги.
Он вновь сделался надменным аристократом, и голос его словно исходил не от того сломленного человека, которого вкатили сюда в кресле на колесах.
– Приберегите свой чек для других покупок, – презрительно сказал он.
Лорд перестал гладить собаку, теперь его рука неподвижно застыла на голове животного. Леди Уильям Сесил сделала за него то, до чего лорд даже не снизошел бы. Она встала, выпрямившись во весь рост, взяла со стола конверт и протянула его Белль, взглянув на нее так холодно, что та смутилась. Убрав конверт в ридикюль, Белль тоже поднялась.
– Могу ли я хотя бы попросить, чтобы вы уведомили меня о вашем решении? – слишком торопливо проговорила она.
– Ваш наниматель поймет и то, что я не могу принимать решения такого рода, не обсудив их с леди Амхерст и моими дочерями. И сам я должен всерьез это обдумать. А также посоветоваться с моим книготорговцем, мистером Куоричем.
Белль не стала уточнять, что мистер Куорич работал и с мистером Морганом.
– Разумеется, – согласилась она. – Неожиданное предложение, сделанное в последнюю минуту, надо обдумать… Но если бы вы его приняли, у нас осталось бы очень мало времени для того, чтобы действовать. Я имею в виду, чтобы снять с торгов семнадцать «Кекстонов». То есть официально убрать из каталога. До часу дня в четверг… Так что это довольно срочно, – настаивала она.
– Вы получите мой письменный ответ.
– Письменный? Но срок наступит уже послезавтра!
– Я не люблю говорить по телефону.
– Могу ли я в таком случае надеяться, что вы сообщите мне о вашем решении телеграммой в отель «Кларидж»?
– Мое молчание скажет вам больше, чем любая телеграмма.
– Для того чтобы избежать каких бы то ни было недоразумений, лучше всего, как вы сами сказали, милорд, письменный ответ. Достаточно будет каблограммы[28], одного вашего слова – «нет» или «да». Не стану больше вас утомлять.
Белль попрощалась. Никто и не думал ее удерживать. Все же леди Уильям Сесил была настолько любезна, что проводила гостью до порога, не забыв подчеркнуть, что кеб из Суоффема ждет ее, чтобы отвезти обратно на станцию.
Катастрофа. В вагоне, на обратном пути в Лондон, Белль осознала, насколько грубой была ее выходка. Недопустимо грубой. Она торговалась, как на восточном базаре. Низкий шантаж, которого мистер Морган устыдился бы. «Если не примете наше предложение – мы не появимся на торгах, и наше отсутствие произведет плохое впечатление».
Хуже, чем грубо: бездарно.
Она слишком желала «Кекстонов». И даже не сомневалась, что получит их, оттого и забыла про границы, которые должен установить для себя всякий покупатель.
«Все погубило отсутствие лорда Амхерста в начале разговора, – горевала она. – Если бы я смогла поговорить с ним наедине… У меня не было никаких шансов с этими семью окружавшими его тетками, этими чопорными и надменными англичанками. Замороженные рыбины… Все пропало».
А Куорич? И с ним, с ним она тоже наделала ошибок. Ей надо было все ему рассказать, попросить ее представить. И поехать в Дидлингтон вместе с ним.
Она решила действовать в одиночку на незнакомой территории и потому пренебрегла даже самыми очевидными фактами. Это ему, Куоричу, лорд Амхерст в свое время поручил продать всю свою библиотеку целиком. И первым, кому книготорговец ее предложил, был мистер Морган, не принявший предложения. Теперь Куорич поддерживал продажу на аукционе «Сотбис», которую сам и устраивал.
По обыкновению, некоторые его клиенты-коллекционеры – те, кто не мог присутствовать на торгах или хотел сохранить анонимность, – уже отдали ему распоряжение покупать вместо них. Вероятно, у Куорича уже есть для каждого тома покупатель и максимальная цена, которую тот может заплатить. Книготорговец выплатит эту сумму из собственных средств, а потом получит комиссионные. За свои услуги он выставит счет: случайным клиентам – десять процентов от окончательной цены лотов, которые остаются за ними; самым верным, например мистеру Моргану, – пять. Белль три года расплачивалась по счетам хозяина – кому, как не ей, это знать. Куорич работал одновременно на покупателя и на продавца.
Попытавшись его обойти, она сама сплела веревку, на которой только и осталось повеситься.
«Все пропало».
Как Белль ни старалась себя убедить, признать и принять свое поражение, весь следующий день она ждала ответа. Напрасно.
«Мое молчание скажет вам больше, чем телеграмма».
Она попыталась встретиться с Куоричем, объясниться с ним. Его помощник, некий мистер Дринг, очень любезно ответил, что того в магазине нет. Он в аукционном доме. Белль перезвонила. Ее заверили, что мистер Куорич вернется к концу дня и непременно заедет за ней в отель в шесть часов.
Когда настало время готовиться к вечеру в «Савое», к этому ужину, который устраивали для нее bookmen, у Белль не было сил даже умыться и переодеться. Тревога парализовала ее.
Женевьеве пришлось ее одеть, причесать и привести в холл.
Белль согласилась покинуть «Кларидж» лишь после того, как упросила посыльного, если придет каблограмма, отправить ее в другой отель. К счастью, оба заведения принадлежали одному владельцу, передадут без промедления.
Когда дамы выходили, известий по-прежнему не было. «Несомненно, все пропало».
В автомобиле Белль попыталась что-нибудь выведать у Куорича, который с обычной своей галантностью рассказывал «мисс Грин и ее обворожительной матушке» о людях, что будут их принимать, – о поклонниках, с которыми они увидятся снова, и о тех, с кем сегодня познакомятся. Белль старалась подольститься к нему, рассказала о своей поездке в Норфолк и призналась, что у семьи Амхерст потерпела неудачу. Куорича это не только не задело, но даже не удивило. Он согласился, что поступок был довольно смелым, да, конечно. Но ничего плохого в этом нет. Кто не рискует, тот не выигрывает, правда? Он успокоил Белль, сказав, что предложенная ею цена вполне приличная и лорд Амхерст непременно если и не согласится на нее, то по крайней мере примет во внимание. Куорич напомнил ей, что лорд – завсегдатай аукционов. И даже изобразил его опасным противником на переговорах. Послушать Куорича, так пошатнувшееся здоровье барона не затронуло его умственных способностей и не изменило его характера: он знал свое дело и знал, чего хочет… или не хочет.
В остальном Куорич притворялся, будто ему ничего не известно. Да, днем он действительно очень ненадолго встречался с лордом Амхерстом, когда семья вернулась в Лондон, но никаких разговоров не слышал. Единственное, что точно известно, – ни малейших изменений в списке лотов нет.
«Но, дорогая моя мисс Грин, я, как вы сами убедились, не посвящен в тайны будущего, – легкомысленно и насмешливо заметил он. – А значит, могу лишь, чтобы доставить вам удовольствие, скрестить пальцы и постучать по дереву».
«Кларидж» произвел сильное впечатление на мать и на дочь, но в «Савое» они оценили, на что способны англичане, желая продемонстрировать роскошь и этикет.
Ресторан «Ривер» с его красными лаковыми колоннами и золоченой лепниной, десятками люстр, расписанными фресками потолками, а главное – высокими окнами, выходившими на Темзу, великолепием превосходил бальные залы самых прекрасных дворцов. Отель, только что отремонтированный и задуманный как театр, подходил для проведения любых приемов. Его парадный двор можно было превратить даже в лагуну с плавающими в ней гондолами, а гриль-бар и ресторан – в базилику Святого Марка или Дворец дожей. С открытия обновленного отеля аристократы устраивали там костюмированные праздники, декорации к которым оставались незабываемыми.
Что же касается меню, то Suprême de volaille Jeannette, fraises Sarah Bernhardt, pêche Nellie Melba, Bombe Néro[29] – фирменные блюда, созданные шеф-поваром Эскофье, – по-прежнему составляли гордость заведения. И каждый вечер лучшие оркестры Лондона играли там под сурдинку модные мелодии.
В жизни своей Женевьева не видела столько украшений и перьев. В публичных местах Нью-Йорка не выставляли напоказ бриллиантовые ожерелья в шесть часов вечера. И там носили шляпы. Здесь выходили в свет с эгретками и глубокими декольте. Она благословила небеса за то, что выбрала для себя роскошный наряд цвета сливы, а для Белль – платье из зеленой с серебром парчи, то самое, которое Луиза с таким трудом скопировала с модели Ворта. И что заставила дочь прибавить к этому белую соболью накидку и жемчужное ожерелье, рождественский подарок мистера Моргана.
Гвоздем программы был стол в центре зала – длинный, овальный, уставленный цветами. К нему и вели их Куорич и метрдотель. Около стола дам ждали тринадцать мужчин во фраках. Белый галстук-бабочка, белый пластрон, белая камелия в петлице. Все стояли, положив руку на спинку стула.
Глядя на двух американок, приближавшихся к этим господам, посетители «Савоя», не удержавшись, начали перешептываться. Они, конечно, много где побывали к концу этого 1908 года – в Санкт-Петербурге, Берлине, Венеции – и много чего повидали… Но такого – никогда! Две дамы во главе стола ужинают с четырнадцатью мужчинами, которые не доводятся им ни отцами, ни мужьями, ни сыновьями, ни братьями. Немыслимо. Даже в Нью-Йорке! Авантюристки? Слово переходило из уст в уста. Куртизанки? Недопустимо. Здесь, в «Савое», не встречались с дамами полусвета, как в отдельных кабинетах парижских «Золотого дома» или «Лаперуза»!
Однако спутники этих американок пользовались такой солидной репутацией, были настолько респектабельными, выглядели настолько приличными и серьезными, что никто не посмел подумать дурного. Оставалось лишь теряться в догадках насчет социального положения незнакомок.
Едва Белль почувствовала себя в центре всеобщего внимания, к ней вернулась уверенность. Мгновенная реакция, давняя привычка. Почти инстинкт: в ту же секунду, как оказалась на свету, вскинуть голову, тщательно спрятав от глаз окружающих свои переживания и секреты.
Она непринужденно поздоровалась с каждым из сотрапезников и сосредоточила внимание на соседе справа, самом старшем из всех – лет пятидесяти – и самом значительном. И смотреть на него было особенно приятно. Высокий представительный джентльмен с пышными усами – воплощение английской красоты, – он подчеркнуто наклонялся, чтобы лучше слышать собеседницу.
Чарльз Геркулес Рид знал, что как внешность, так и остроумие делают его неотразимым. Он обладал чувством юмора и в самом деле умел смешить. Кроме того, он был председателем Лондонского общества антиквариев, а главное – заведовал средневековым отделом Британского музея. Именно он рассказал Белль о проклятии мумий Амхерста. Рид поддерживал друга и коллегу Альфреда Полларда, который хотел купить «Кекстонов» для отдела печатных книг.
Обычно ни тот ни другой сами ничего не приобретали на аукционах «Сотбис». Они отдавали распоряжения Куоричу, официальному агенту английских государственных учреждений, в частности – Британского музея и Общества антиквариев. Но в случае с продажей коллекции Амхерста, где Куорич был судьей и участником, они считали более благоразумным торговаться самим. И оба ухаживали за Белль, своей самой опасной соперницей, чьи средства – во всяком случае средства мистера Моргана – намного превосходили суммы, выделенные их начальством.
Никто не упоминал о завтрашнем аукционе, но все о нем думали. И Белль знала, какую опасность представляла собой эта коалиция охотников, нацелившихся на ту же дичь, что и она. Можно держать пари, что они уже сговорились взаимно не перебивать цену, чтобы купить каждого из семнадцати «Кекстонов» за ничтожную сумму. Совершенно незаконная практика, к которой лондонские bookmen прибегают без зазрения совести. Затем они организуют тайную продажу и поделят между собой трофеи.
– Вы знаете, что во Франции никто уже не читает? – нашептывал ей на ухо сосед слева, огромный Бенджамин Маггс, прямой соперник Куорича. – Я недавно был в Париже, и у Плона мне сказали, что автомобиль погубил торговлю книгами. Прежде всего – из-за цены этих ужасных машин. А затем – из-за того, что их содержание требует времени и сил. Эта новая мода не оставляет людям и часа для того, чтобы хоть что-то прочесть.
– Как вы правы, – усмехнулась Белль, – да здравствует поезд!
Куорич, сидевший с другой стороны стола справа от Женевьевы, следил за их разговором. Ему совершенно не хотелось, чтобы этот пройдоха Маггс увел у него такого прибыльного клиента, как мистер Морган, и потому он делал все возможное, чтобы самому управлять беседой.
– Надо признать, что в иных нынешних книгах лучшее – только корешок и обложка, как писал когда-то наш национальный автор.
– Это слова Диккенса, если не ошибаюсь, мистер Куорич? – предположила Женевьева.
Рид наклонился к уху Белль.
– Дорогая мисс Грин, пообещайте мне не торговаться против Британского музея за «Собрание повествований о Трое» и «Кентерберийские рассказы».
Белль, насторожившись, следила взглядом за грумом, который шел через зал с какой-то бумажкой на серебряном подносе. Сердце у нее едва не выпрыгнуло из груди.
Грум направлялся к ней. «Каблограмма для мисс Грин». Мужчины умолкли. Она заставила себя улыбаться направо и налево и даже сказать: «Это, несомненно, ответ от моих родных». И даже прибавила, что было уже излишним: «Я сообщала им, что благополучно прибыла в Европу».
Взяв каблограмму, Белль распечатала ее так хладнокровно, как только могла, но, открывая, нечаянно надорвала.
Прочитать три слова было недолго:
Предложение принято.
У нее перехватило дыхание, и ни от кого не укрылось, как она взволнована.
– Надеюсь, ничего страшного? – спросил Рид.
Белль постаралась аккуратно сложить бумагу дрожащими руками и сунула ее в вечернюю сумочку.
– Благодарю вас, ничего страшного. Напротив, очень хорошая новость.
Она улыбнулась самой своей обворожительной улыбкой, и Рид повторил прежним тоном, тоже используя все свое обаяние:
– Можете обещать мне, что не будете завтра набавлять цену на эти две книги?
– Да.
– Правда?
– Правда, мистер Рид, я могу вам это обещать.
И снова лукаво улыбнулась ему, отчего он совершенно растаял.
– Торжественно обещаю вам, что не буду завтра набавлять цену против вас.
Куоричу пришлось чуть ли не драться с остальными тринадцатью, добиваясь чести проводить дам.
Обе знали, что он сгорает от любопытства. Что было в телеграмме? Женевьева удержалась от вопроса.
В машине Белль длила пытку. После долгого молчания он, с заблестевшими глазами, решился спросить:
– Итак?
Она рассмеялась.
– Вы лучше меня знаете, мистер Куорич, что мы выиграли. И я – как и Библиотека Моргана – крайне вам обязана.
– Не будем преувеличивать.
– Да как же! Вы сделали все необходимое, поговорили с лордом Амхерстом и спасли положение.
– Я не знал, чем все закончится.
– Если бы не вы, если бы не ваше вмешательство…
– Возвращаю вам комплимент, мисс Грин. Если бы не ваша смелость…
– Ничего бы не вышло… Само собой разумеется, мистер Куорич, вы получите свои комиссионные.
– Не будем об этом говорить.
– Напротив, будем. Я не знаю, как вас благодарить. Вы совершили чудо!
– Верность такого знатока, как мистер Морган, для меня драгоценна. Для меня очень важно исполнить его желание. Я так много лет ему служу… А его посланницы так прелестны!
Машина остановилась у подъезда «Клариджа».
В холле Белль позволила Куоричу поцеловать ей руку и, встав на цыпочки, шепнула ему на ухо:
– Завтра никто не должен знать, кто покупатель.
– Договорились, – прошептал он. – Мы сохраним это в тайне.
Так они скрепили договор, который будет действовать до конца жизни книготорговца, и тогда же началась их дружба.
Дом № 13 по Веллингтон-стрит, близ Стренда, аукционный дом господ Сотби, Уилкинсона и Ходжа, никогда прежде не знал такого наплыва посетителей. Библиофилы и агенты, которых привела в Лондон продажа «Кекстонов», толпились у подиума. Здесь были мистер Баэр из Франкфурта и мистер Хирсман из Лейпцига, мистер Гилхофер из Вены и мистер Розенбах из Филадельфии. И, конечно, здесь собрались представители парижской Национальной библиотеки и всех международных учреждений, в виде исключения приехавшие на торги. Англия же блюла собственные интересы, заботилась о своем наследии. От нее было немало претендентов: хранители Британского музея; мистер Гинзбург, ученый, крупный специалист по изучению Библии; британский адвокат и коллекционер мистер Джастис Ридли; книготорговцы мистер Маггс и мистер Куорич.
Все они были знакомы между собой, друг друга ненавидели и горячо друг друга приветствовали. Казалось, в библиотеке устроили светский коктейль: вдоль стен были расставлены книги, а зал напоминал банкетный. Два длинных стола тянулись параллельно один другому от возвышения до двери, на всю глубину зала. За ними сядут в ряд участники аукциона. Зрителям предоставят тесниться позади. А служащие будут снимать книги с полок и показывать их в свободном пространстве между столами.
На подиуме, рядом с конторкой аукциониста, возвышалось большое красное бархатное кресло, предназначенное для лорда Амхерста. Хотя владельцы аукционного дома были против присутствия в зале продавцов, переживания которых пробуждали у покупателей чувство вины, и это мешало торгам, – для барона сделали исключение.
Его появление под руку с мистером Куоричем вызвало смятение, которого и опасались устроители. Несравненно элегантный – вся грудь в наградах, – лорд Амхерст смотрел с надменностью, достойной его ранга. Но, видя, с каким трудом он поднимается по ступенькам, те, кто знал его прежде, могли судить о глубине поразившего его несчастья.
У Белль сердце сжалось при мысли, каково будет старому джентльмену присутствовать при разрушении того, что составляло смысл его существования. Ему придется поочередно терять то, что поддерживало в нем жизнь.
Пока же она, что было ей совершенно несвойственно, держалась скромно и старалась затеряться в толпе.
Но остаться незамеченной ей бы не удалось. Дамы Грин и на этот раз были единственными женщинами среди собравшихся. И все здесь знали, что Белль – агент сказочно богатого мистера Моргана. Так что вчерашние сотрапезники бросились уступать им место. Сколько ни добавляли стульев, их все равно недоставало – некоторым покупателям придется торговаться стоя.
Белль отметила особенную услужливость Чарльза Геркулеса Рида, его нежный и заговорщический взгляд. Он властно усадил ее за стол участников аукциона рядом с собой и тем самым вызвал повышенный к ней интерес. Именно этого она и старалась избежать, но смирилась и приняла его знаки внимания.
До начала аукциона Белль позавтракала с Куоричем в уединенном месте, и они обсудили последние детали снятия с торгов и оплаты «Кекстонов». Условились, что Куорич собьет всех со следа, скрыв личность приобретателя, оттеснит ее на второй план.
Сам он покупал от имени многих коллекционеров, и те, кому предназначались его трофеи, оставались анонимными. Так что она поручила ему покупать. Он добудет для нее последний лот, на который она положила глаз: Кембриджскую Библию, принадлежавшую Карлу I, королю Англии. Уникальная книга с объемной вышивкой серебром на переплете: лев и единорог, герб Стюартов. Подумать только, вероятно, эту самую Библию король Карл поцеловал на эшафоте перед тем, как Кромвель его обезглавил… Она мечтала заполучить ее для Библиотеки Моргана. Ни слова об этом! Она притворится, будто упорно охотится на другую, более мелкую, дичь – «безделки», по ее собственному выражению, по сравнению с Кембриджской Библией.
Ровно в час пополудни оценщик, мистер Ходж – один из владельцев аукционного дома, – занял место на возвышении и объявил открытой продажу «великолепной библиотеки достопочтенного лорда Амхерста из Хакни».
Он торжественно зачитал устав:
– Для того чтобы избежать всякой ошибки в приобретениях, ни один лот не может быть снят с торгов до их окончания. – И прибавил: – Но господа Сотби, Уилкинсон и Ходж по особой просьбе лорда Амхерста сняли с аукциона лоты сто двадцать четыре, сто семьдесят девять, сто восемьдесят…
Это объявление взволновало публику. Каждый лихорадочно листал свой экземпляр каталога: «Кекстоны»!
У подиума раздались первые недовольные возгласы. Мистер Ходж, не обращая на них внимания, монотонно продолжал:
– Сто восемьдесят один, двести пять, двести двадцать девять, триста сорок пять, триста девяносто пять, четыреста сорок девять, пятьсот сорок два…
Его голос потонул во взрыве негодования:
– Позор!
– Недопустимо!
– Мы пересекли Ла-Манш ради «Кекстонов», и в самый день торгов нам сообщают, что они уже проданы!
Все вскочили с мест, возмущаясь и требуя назвать имя покупателя. Белль переглянулась с Куоричем.
Ходж на манер судьи во время заседания постучал молоточком:
– Тише! Или я отложу торги.
И снова:
– Шестьсот семь, девятьсот девяносто два, девятьсот девяносто четыре, девятьсот девяносто шесть…
Дойдя до конца списка, аукционист заключил:
– Библиотека лорда Амхерста, которую мы сейчас начнем продавать, представляет собой историю книгопечатания от самых его истоков. Нам остается лишь надеяться, что редкие книги и прекрасные манускрипты – некоторые из них принадлежали королю Генриху Восьмому, королеве Екатерине Арагонской, королю Карлу Первому – останутся в Англии.
Белль уже не слушала. Она глаз не сводила с лорда Амхерста, скорбно возвышавшегося над схваткой.
– Это вы? – спросил Чарльз Геркулес Рид, нагнав ее на улице. – «Кекстонов» купили вы!
Уже темнело. Торги продолжались три часа и должны были возобновиться назавтра. Последние несколько дней выдались такими напряженными, что Белль не только торжествовала, но и чувствовала себя опустошенной. Ей хотелось скорее вернуться домой.
Стоя лицом к лицу, они некоторое время мерили друг друга взглядом. Начал моросить мелкий ледяной декабрьский дождь. Белль не обращала на него внимания. Женевьева ждала ее, стоя под зонтом поодаль.
Вскинув голову, Белль смотрела Риду в глаза, и ее прямой взгляд обезоружил его.
– Это ведь вы, правда? – повторил он.
Она не стала отрицать.
– Но вы же мне обещали…
– Не набавлять сегодня цену против вашей. И я сдержала слово.
Пауза. Рид, сам не собиравшийся покупать «Кекстонов», вздохнул:
– Бедный мой друг Поллард, которого я обнадежил… Он так страстно желал купить «Собрание повествований» и «Кентерберийские рассказы» для своего отдела печатных изданий!
– Я закажу превосходные факсимиле, – серьезно сказала она. – И ваши исследователи смогут в любой момент изучать и «Собрание», и «Рассказы». И потом, мистер Рид, – любезным тоном прибавила Белль, – на рынке появятся другие «Кекстоны». Теперь у Библиотеки Моргана их достаточно для того, чтобы я больше не вмешивалась в торги, интересующие мистера Полларда.
Он улыбнулся.
– Я вам не доверяю.
От самого Рида всегда можно было ждать подвоха, и он знал, что успех на торгах зависит от трех достоинств: упорства, хитрости и самообладания. Он признавал их наличие у этой юной особы. Браво!
Кроме того, Джон Пирпонт Морган всегда проявлял великодушие по отношению к Британскому музею и даже не раз отступался, позволяя хранителям получить желаемое.
Сам Рид поддерживал хорошие отношения с американским магнатом, не теряя надежды когда-нибудь напроситься на его корабль в роскошное плавание по Нилу.
И как знать, может быть, работодатель мисс Грин когда-нибудь подарит или завещает Англии своих «Кекстонов»?
Хорошо понятая выгода лучше любой тяжбы. Рид предпочел зарыть топор войны. Инцидент был исчерпан.
Они рука об руку направились к «Клариджу» в приятном обществе матери Белль.
Чарльз Геркулес Рид – вскоре посвященный в рыцари и сделавшийся сэром Геркулесом Ридом – и Белль да Коста Грин будут постоянно переписываться в течение двадцати лет: обмениваться профессиональными сведениями, поддерживать друг друга, давать друг другу советы и флиртовать.
На следующий день все газеты только и писали что о торгах.
Ночь выдалась нелегкой. Женевьева спала беспробудным сном, но Белль не сомкнула глаз. Успех пьянил ее, давал упоительное ощущение могущества и прогонял все страхи. Задача была выполнена. Она ликовала при мысли о том, что оправдала доверие мистера Моргана. Но успокоиться не могла. Нервы были натянуты, лихорадочное возбуждение не спадало. Она раз за разом прокручивала в памяти сцены сражений. Встреча с лордом Амхерстом в Дидлингтоне, обед в «Савое»…
«От специального корреспондента The New York Times в Лондоне, – вслух читала она за завтраком. – Поговаривают, что цена, уплаченная за “Кекстонов”, составляет пятьсот тысяч долларов…»
Она опустила газету.
– Эти репортеры болтают невесть что! Пятьсот тысяч?! Совсем спятили! Сто двадцать пять тысяч долларов – уже огромные деньги… Бедный лорд Амхерст! Если он это прочтет, его удар хватит.
И продолжила:
– «…цена, которая не была бы чрезмерной для такого сокровища, по словам торговцев, присутствовавших вчера на аукционе. Ни один из них не сомневается в том, что покупатель – мистер Джей Пи Морган.
Всю вторую половину дня самые ценные лоты доставались мистеру Куоричу. В частности, он получил книгу, за которую шла особенно упорная борьба, – Кембриджскую Библию короля Карла I – за тысячу фунтов стерлингов[30], его австрийский соперник сдался на сумме в девятьсот восемьдесят.
Мистер Ходж закрыл торги, выразив свое изумление и удовлетворение. Общая выручка за этот первый день составила более десяти тысяч фунтов стерлингов, не считая стоимости “Кекстонов”. Большая часть книг ушла по ценам, в три или четыре раза превышающим суммы, которые заплатил за них раньше лорд Амхерст. Его светлость, должно быть, доволен».
– Остается пожелать ему, чтобы так и продолжалось всю неделю, – вздохнула Женевьева.
– А нам тем временем здесь больше делать нечего. Мы получили что хотели. Сматываем удочки! – Белль спрыгнула с кровати.
– То, что мы здесь одни, не означает, что ты должна выражаться как извозчик. Говори пристойно!
– Мы едем во Францию.
– Во Францию? Дорогая моя, это невозможно. «Океаник» выйдет в море отсюда, из Саутгемптона.
– Туда и обратно. На три дня, до конца торгов. Вернемся в понедельник… Обязательно. Седьмого декабря я встречаюсь в Кембридже с хранителем музея. Но до тех пор, maman, Париж принадлежит нам с тобой!
Поездка на трое суток в Город света. Немыслимое приключение для американок на заре ХХ века. В полдень поездом Южной железной дороги с вокзала Виктория в Дувр. Морем до Кале на пароме, который назывался The South («Юг» на английском), когда шел из Англии во Францию, и Le Nord («Север» на французском) – на обратном пути. Переправа в том и другом направлении занимала всю ночь. Из Кале – экспресс до бульвара Маджента. И обратно в Лондон.
Порой Белль казалась невыносимой, но Женевьева не могла не признать, что восхищается дочерью. Та была воплощением жизненной энергии, Женевьеву покоряли ее энтузиазм и любопытство ко всему на свете. Она помнила эту яростную жажду жизни по тем временам, когда была с Риком, пока все не обернулось плохо. И ей нравился этот темп.
А теперь? После «Клариджа» и после «Савоя» – «Ритц»!
Но Женевьева снова ошибалась, если надеялась безмятежно наслаждаться покоем и роскошью на Вандомской площади. Теперь – в предместье Сент-Оноре, к Леону Грюэлю, старому парижскому переплетчику мистера Моргана. Белль рассчитывала поручить ему реставрацию некоторых «Кекстонов» и хотела лично забрать часослов мадам Аделаиды, дочери Людовика XV, который Морган собирался подарить своей любовнице Аделаиде Дуглас. И, наконец, надо было заказать к следующему Рождеству подарок, который сама Белль мечтала преподнести Большому Боссу: шкатулку для сигар в виде книги, точную копию ин-фолио Жана Гролье, самого утонченного библиофила Ренессанса, чьи переплеты превосходили красотой все когда-либо созданное. Дорогой подарок, выражающий всю ее признательность и восхищение благодетелем.
Оттуда – к торговцу предметами искусства Андре Селигману, в его галерею на улице Лилль. Там нужно забрать подвеску – женские часы, украшенные эмалями XVII века, и две бронзовых статуэтки школы Фонтенбло. Она провезет их, спрятав среди нижнего белья, чтобы не платить пошлину в двадцать процентов, которую таможенники требовали за произведения искусства. Эта контрабанда могла привести к бесповоротной конфискации предметов, принадлежащих мистеру Моргану, предупредил ее пятнадцатилетний Селигман-младший.
Отца на месте не было, а подростка очень беспокоили незаконные намерения мисс Грин. Нью-йоркские таможенники такими вещами не шутят. Когда мисс Грин прибудет в Америку, в ее чемоданах будут рыться, как и в багаже прочих путешественников. И обыщут всерьез. У них там глаз наметанный. Они знают, какого рода имущество везут из Европы пассажиры первого класса.
Юный Жермен Селигман твердил, что она немедленно попадется и ей придется заплатить не только пошлину, но и штраф, размер которого зависит от стоимости предметов, а значит, будет огромным. Статуэтки слишком велики для того, чтобы остаться незамеченными, а украшение слишком впечатляющее! Он очень советовал ей передать их через официальных агентов заведения, с таможенной декларацией и подтверждением счетами.
Чтобы отвлечь мальчика, она купила у него несколько «сувениров», велела пометить их как хрупкие и тщательно упаковать: три фарфоровых попугая и несколько китайских безделушек украсят новую квартиру семьи на 115-й улице. Прелестные декоративные вещицы, дорогие, но не ценные. Джуниус назвал бы их побрякушками в сравнении с бронзой. Белль все забрала с собой.
День закончился долгим посещением дома моделей месье Пуаре. Какого черта, надо добавить немного легкомыслия!
На этаже, зарезервированном на улице Паскье – стоило произнести «Ритц», как их тут же сочли богатыми американками, заказывающими себе платья дюжинами, – мать и дочь дали себе волю. Они велели показать им каждую модель и неутомимо листали альбом «Наряды Поля Пуаре в рисунках Поля Ириба», который модельер рассылал самым красивым женщинам мира. Мадам Вьонне, его компаньонка и первая мастерица, не преминула об этом напомнить: месье Пуаре одевал Габриэль Режан, Айседору Дункан и русских княгинь.
Белль выбирала дневные платья для торгов и вечернее для ложи мистера Моргана в оперном театре. Мать и дочь развлекались как девчонки, просили показать аксессуары и дать им примерить образцы.
Женевьева, которой прежде швейное мастерство помогало прокормить себя и детей, подробно изучала все: крой, ткани, линии… Белль наслаждалась: творения модельера идеально облекали ее тело. Такая миниатюрная – никакой надобности в корсете. Отмена корсета – великая дерзость Поля Пуаре, вызывавшая полемику и возмущение всех матерей. Только не Женевьевы. И уж тем более не возражала Белль. Прямые платья с завышенной талией, как в эпоху Директории; шелковые набивные муслины в японском стиле; отороченные мехом пальто-кимоно: ей удивительно шел стиль Пуаре.
Больше никаких жакетов с басками, блузок с кружевцем и крохотных гранатовых брошей. Покончено с сиреневым и серым… Она нашла свой стиль, решительно современный. Яркие цвета и причудливые украшения. Вместо бриллиантов от Картье, которых у нее все равно нет, – эмали от Лалика: павлиньи перья, стрекозы, змеи, летучие мыши. Все материалы и формы подсказаны природой: животными и цветами.
Она перестанет пудриться, укрощать волосы и прятать экзотичность своей красоты.
Напротив, она будет ее использовать. Выставлять напоказ.
Никому не придет в голову, что женщина, которая по закону считается черной, рискнет явиться великосветскому нью-йоркскому обществу в нарядах, напоминающих африканские или азиатские. Только белая женщина позволит себе восточные аксессуары.
Пуаре же нашел ту, что идеально представит его модели в Новом Свете.
Ни тот ни другая времени терять не могли: Белль назавтра покидала «Ритц», и потому они быстро все уладили. Нарушая все обычаи подгонки по фигуре, он согласился продать ей свои образцы без дальнейших примерок. Ни Ворт, ни любой другой известный модельер не согласились бы на это. Досрочное появление готовой одежды.
«То, что я библиотекарша, еще не значит, что я должна одеваться как библиотекарша», – слова, в шутку сказанные Джуниусу несколько лет назад, обретали новый смысл.
Белль вернется из Европы музой роскоши, иконой последней парижской моды.
Последние дни в Лондоне прошли так, как и обещала первая неделя. Дружеские отношения, завязавшиеся до торгов, только упрочились: Белль сплела сеть библиофилов на будущее.
«Сегодня у меня в Кембридже побывала хранительница книг мистера Моргана, – записал в своем дневнике 7 декабря 1908 года выдающийся ученый Сидней Кокерелл. – Прежде всего я показал ей наш музей Фицуильяма, затем наше собрание манускриптов. После этого я повел ее в хранилища библиотек колледжей Святого Иоанна, Тринити, Клэр, Королевского […] Мисс Грин совершенно прелестная и очень умная женщина, весьма и весьма увлеченная рукописными книгами».
Высшая похвала, вышедшая из-под пера всемирно известного специалиста по иллюминированным кодексам.
Что касается возвращения в личной каюте мистера Моргана на «Океанике»… Женевьеву и Белль вновь ждали мраморные ванны, концерты, бридж и ужины за столом капитана. Мечта. Их европейские приключения не продлились и месяца, но перевернули их представление о мире. Это путешествие пробудило в них ностальгию, утолить которую сможет лишь новая поездка.
По-настоящему увидеть Париж. Посетить Флоренцию и Венецию.
Прибытие в Нью-Йорк: возвращение к реальности.
– Дамы и господа, путешествующие первым классом, пожалуйста, вернитесь в свои каюты, приготовьте документы и откройте чемоданы.
Белль, как примерная ученица, с готовностью выполнила распоряжение. Она понимала, как сильно рискует, не задекларировав привезенные ею ценные предметы. Женевьеву била дрожь.
Как знать, не начнется ли расследование из-за контрабанды Белль? А вдруг выяснят, что они живут под чужими именами, выведают их настоящий возраст и настоящую личность? А там доберутся и до их семейной связи с Ричардом Гринером, и до рождения в черном квартале Джорджтауна?
Мать и дочь говорили об этом. Белль, обычно такая предусмотрительная, отказалась обсуждать возможную опасность. «Мы с тобой больше не запуганные женщины и не цветные. Ты должна думать как белая. Иначе ты в конце концов не сможешь жить… И в любом случае страх – плохой советчик».
Она осознала свою неосторожность, лишь увидев, как побледнела и перепугалась Женевьева, когда таможенники пошли по проходам. И посоветовала матери подождать снаружи, в коридоре или на палубе. Она займется багажом обеих. Женевьеву не надо было уговаривать.
Белль приготовилась к испытанию, но сердце у нее отчаянно колотилось. Ей передался страх матери: как бы этот обыск не привел к катастрофе.
Она выложила на стол драгоценный молитвенник Мадам Аделаиды, Кембриджскую Библию и несколько «Кекстонов», не отданных переплетчику Грюэлю. За эти книги можно быть спокойной, не боясь таможенного досмотра. Американский закон не считал их ценными предметами и не облагал налогом. Так что они останутся в своих уютных, выстланных шелком оловянных коробках, защищающих от сырости лучше, чем дерево.
С этими сокровищами никаких проблем не будет.
Что же касается остального, коллекционных часов и бронзовых статуэток, привезенных из Парижа… Белль вытащила драгоценную подвеску из футляра и сунула ее к другим своим украшениям, к горсти побрякушек, в беспорядке сваленных в ее шкатулке. Две ренессансные статуэтки бросила как попало среди ботинок, лежавших в отделении для обуви ее пароходного чемодана. На виду и без упаковки.
Зато попугаев и китайские безделушки она тщательно запрятала среди самых интимных деталей туалета. И даже старательно закопала каждую вещицу в самую глубину нижних юбок, в вороха кружев.
Когда оба таможенника наткнулись на свертки – а юный Селигман упаковал все это как произведения искусства, – Белль изобразила сильнейшее смятение. Давно привыкшие к такого рода волнению таможенники не усомнились, что нашли нечто ценное. Тем более что Белль, глядя, как они крутят свертки в руках, не удержалась и вскрикнула.
– Осторожно, это хрупкие вещи!
Высвободив попугаев из шелковой бумаги, таможенники попросили показать счет.
– Это памятные семейные вещицы, я получила их от бабушки.
Они переглянулись: «Расскажите это кому-нибудь еще!»
– Она завещала их мне много лет назад. Смотрите, они все побитые, – твердила Белль, притворяясь, будто путается в обвинениях и лжи.
– Мадам, это нисколько не уменьшает их ценности. Напротив… Кроме того, мне кажется, эти фарфоровые статуэтки в превосходном состоянии. Помните ли вы, сколько за них заплатили?
– Я вам уже сказала, что не покупала их.
Пауза. Один из таможенников ненадолго вышел из каюты и вернулся с начальником. Этот последний, вежливо поздоровавшись с Белль, нанес удар:
– Полагаю, мадам, что нам, к сожалению, придется оставить ваш фарфор у себя до тех пор, пока его не оценят наши эксперты.
– Оставить у себя? Вы шутите!
Белль притворилась, что у нее перехватило дыхание и она совершенно растерялась. Затем взяла себя в руки, успокоилась.
– Если надо, я готова заплатить небольшой штраф, – жеманно проговорила она.
– Вы уплатите его позже.
Белль притворно огорчилась:
– Вы отнимете у меня бабушкины подарки?
– Нам очень жаль, мадам, но так положено. Если вы не можете представить счет, мы должны конфисковать эти предметы. Мы сообщим вам, когда и при каких условиях вы получите их обратно.
Когда таможенники собрались изучить бронзовые статуэтки, Белль истерически завизжала:
– Заберите их! Но только не моих попугаев!
Желая избежать скандала и нервного припадка в каюте мистера Моргана, таможенники благоразумно удалились, прихватив с собой все китайские безделушки.
– Неплохо получилось! – воскликнула она.
Белль только что рассказала Моргану, какую комедию разыграла для таможенников, и торжественно выложила перед ним на большой стол, который именно для того и велела здесь поставить, великолепных «Кекстонов» и Кембриджскую Библию.
Оба стояли в Западной комнате, склонившись над ее трофеями. Теперь пришел черед купленного для Аделаиды Дуглас часослова, принадлежавшего дочери Людовика XV, бронзовых статуэток и часов в старинном футляре.
Джей Пи, с трудом обуздывая радость, вспомнил о том, чем Белль пожертвовала ради того, чтобы привезти ему эти сокровища.
– Но вы-то потеряли ваш фарфор и все сувениры для родных.
– Попугаев? Вот уж чего не жаль! Ничего особенного в них нет. К тому же у меня есть счет с описанием. И, поверьте мне, в сравнении с вашими статуэтками цена невысока. В любом случае она намного ниже той, что навоображали себе те кретины. Таможне придется вернуть мне мое имущество с нижайшими извинениями.
– Вот это по-нашему! – со смехом воскликнул он. – В жизни не встречал такой хитрюги!
Он ликовал при мысли о том, как она провела таможню, которая годами его мучила, вынуждая оставить свои сокровища в Лондоне. Подумать только, американское государство предпочитало лишить свой народ дивных предметов, лишь бы не упустить двадцать процентов пошлины на ввоз. Победа над дураками! Морган издал воинственный клич, яростно забарабанил по письменному столу, а потом понесся в зажигательной пляске по всей комнате. Белль, в полном восторге, присоединилась к нему и мчалась следом, распевая во все горло.
Мисс Тёрстон даже из своей клетушки слышала их вопли и топот.
В январе 1909 года эта дикая тарантелла, столь необычная для чопорного мистера Моргана, навсегда скрепила их тайный союз.
Тесная, неразрывная связь.
Поверх преград – возраста, среды, богатства и темпераментов, поверх всего, что их разделяло, – «единение душ», идеальная любовь, о которой каждый мечтал на свой лад.
Белль разбирала почту, сидя перед грудой писем, дожидавшихся ее на столе.
– Вы видели? – спросила Тёрсти, протягивая ей The Times. – Лорд Амхерст умер.
Белль окаменела. Побледневшая, с остановившимся взглядом, она даже не протянула руку за газетой. Тёрсти, не ожидавшая, что эта новость станет для нее таким ударом, развернула перед ней страницу со статьей, и Белль наконец прочла:
«Из Лондона, 18 января 1909 года.
Нам сообщают о смерти лорда Амхерста из Хакни. Ему было семьдесят три года. Общеизвестно, что мошенничество его доверенного лица и последовавшая за этим продажа библиотеки разрушили его здоровье и приблизили кончину.
В декабре прошлого года лорд Амхерст присутствовал при распродаже великолепных и редких книг, которые собирал всю жизнь. И все же он вернулся отпраздновать Рождество в свой замок Дидлингтон.
В прошлую пятницу лорд Амхерст снова приехал в Лондон, где продолжился аукцион. Коллекция была выставлена на торги у господ Сотби, Уилкинсона и Ходжа. Похоже, путешествие утомило лорда больше, чем всегда, и вскоре он ушел.
Утром он выглядел отдохнувшим, но за завтраком ему стало плохо. Врач ничего не мог сделать. Сердце не выдержало.
Уильям Амхерст Тиссен-Амхерст, барон Амхерст из Хакни, скончался у себя дома, № 23 на Куинс-Гейт-Гарден, вечером в субботу 16 января. Он родился 25 апреля 1835 года. Титул по особому разрешению унаследует старшая дочь».
Белль так и не отозвалась. Не произнесла ни слова – взволнованная и в той же мере растерянная.
– Печальная участь, – заключила Тёрсти. – Будем надеяться, что с нами не случится того же самого, – неловко прибавила она. – Я имею в виду, с мистером Морганом…
Чувствуя, что наговорила лишнего, она сменила тему.
– После того как в газетах написали про ваши подвиги в Англии, все светские знакомые мистера Моргана просили показать им библиотеку. Они шли сплошным потоком. Мы принимали по десятку ценителей каждый день. Не говоря уж о любопытных… Сами увидите, если заглянете в книгу почетных гостей.
Белль заставила себя отвлечься, слушая рассказ о событиях, происходивших в ее отсутствие. Она листала Amicorum, толстый альбом с золотым обрезом, в котором расписывались почетные посетители. Здесь были росчерки дочерей и зятьев хозяина. Подписи поклонниц, бывших любовниц или тех, кого он еще завоюет, – его блондинок, как называла их Белль. Герцога де Монпансье, графини де Галифе, европейских аристократов, прибывших в Нью-Йорк. Вдруг ее взгляд остановился на одном из имен.
– Надо же, Тёрсти, я вижу здесь подпись Бернарда Беренсона!
– Ой, только не говорите мне о нем. Он приехал из Европы в начале декабря и дважды приходил в библиотеку с супругой. И оба раза был невыносимым.
– Возможно, Тёрсти, возможно. Но его сочинения – настоящие шедевры. Не читала ничего лучше об итальянских картинах Возрождения.
Белль оживленно продолжила, захлебываясь от восторга:
– Мне было пятнадцать лет, когда я открыла для себя его первый труд о Венеции. Он так меня очаровал, что по выходным и на каникулах я не вылезала из Метрополитен-музея. Так что у этого неприятного типа невероятный глаз.
– А главное, он считает, будто вышел из бедра Юпитера! Такой самодовольный, так высоко о себе мнит… Слышали бы вы его… Раскритиковал каждый предмет в студиоло мистера Моргана. Между нами говоря, он охаял наши итальянские произведения. Разве что до инкунабул и манускриптов снизошел. Да и то…
– Он звезда, Тёрсти, и гений! Величайший в мире историк искусства.
– Я не меньше вашего ценю его работу. И все равно нахожу его ужасно противным.
Белль, не обращая на эти слова внимания, продолжала:
– Полагаю, он оставил вам адрес своего отеля?
– А вы как думаете? Десять раз повторил. Он остановился в «Вебстере», пробудет там до середины февраля – повторял на все лады на случай, если я не сразу запомню… Этот господин, хоть он и все критикует, хочет только одного: стать личным советником мистера Моргана, его придворным экспертом. Только ради этого и покинул Флоренцию и вообще Италию. Хочет подцепить клиентов среди американских миллионеров, чтобы потом на них наживаться… Но что касается нас – тут у Беренсона нет ни единого шанса. Мистер Морган терпеть его не может. Показал ему коллекции из вежливости, но не доверяет и видеть больше не хочет.
– Позвоните, пожалуйста, в отель «Вебстер». И скажите, что мисс Белль да Коста Грин из Библиотеки Моргана просит господина Беренсона оказать ей честь и поговорить с ней.
– Встречаться с этим отвратительным типом? Нам? Но зачем?