Порой случается не только любовь, но и дружба с первого взгляда, и не менее страстная. После той встречи в Конститьюшн-хилл мисс Грин и мистер Апсон уже не расставались. Они так явно сблизились – и близость эта могла показаться неприличной, – что мисс Мартинс предпочитала говорить, будто они помолвлены. Хотя они познакомились всего две недели назад.

Назавтра после чаепития у Морганов тетушка Лотти отправила одну из своих племянниц, мисс Гертруду Хайд, помогать в работе мистеру Апсону. Белль же трудилась в библиотеке Пайн не покладая рук. Она пыталась загладить ужасное впечатление, которое могло остаться у Джуниуса.

По правде говоря, казалось, что он напрочь забыл о сцене рядом с книжными полками в его библиотеке – как и о том, что неплохо бы повысить жалованье помощницам профессора Ричардсона.

Отказ мисс Грин для него никакого значения не имел, ему вполне достаточно было способностей мисс Хайд, и он предоставлял полную свободу мистеру Апсону в организации каталога.

Перед началом рождественских каникул Джуниус с женой и детьми уехал в Нью-Йорк, не забыв распорядиться, чтобы управляющий создал благоприятные условия для нового библиотекаря: доступ в бильярдную, на поле для гольфа и в конюшни поместья; пользование одним из автомобилей для поездок в город; билеты на все спектакли в кампусе.

После работы мистер Апсон отвозил домой мисс Хайд и неизменно осведомлялся, в добром ли здоровье ее тетушка. А потому его часто приглашали ужинать с семьей Мартинс-Хайд.

Белль и Гертруда жили у тетушки Лотти в одной комнате, почти два года вместе работали в библиотеке и отлично ладили между собой, хотя по характеру совершенно различались: Гертруда была скромной и неприметной, и Белль восхищалась ее душевными качествами и познаниями, Гертруда же подпала под ее обаяние. Появление в их повседневной жизни Артура Апсона открывало перед девушками возможности, каких они себе и представить не могли.

Если бы тетушка Лотти не призвала их к порядку и не запретила выходить вечерами в свет с молодым человеком – без дуэньи ни за что! – девушки проводили бы с ним в театрах ночи напролет. Не говоря уж об уроках верховой езды в манеже Морганов по выходным, о теннисных матчах на обледенелом корте и прогулках в машине по всему Нью-Джерси.

– Быстрее, мистер Апсон! – требовала Белль.

– Замолчи! – кричала Гертруда. – Помедленнее, мистер Апсон, не слушайте ее!

Артур Апсон был одержим такой же жаждой жизни, как и Белль. Они наслаждались каждым днем, будто он был последним. А ведь, видит Бог, жизнелюбие их проистекало из совершенно разных источников.

Апсон к своим двадцати семи годам уже раз десять вступал в схватку со смертью. Он был болезненным ребенком, месяцами оставался прикованным к постели. Из-за слабого здоровья ему даже пришлось прервать учебу. Но он был настолько любознательным, настолько просвещенным и настолько блестяще проявлял себя во всех науках, что ему была присвоена степень бакалавра искусств без экзаменов. И хотя физически он был очень слаб, это не мешало юноше заниматься спортом. Словно то, что он ездил верхом или играл в теннис, укрепляло его уверенность в том, что он все еще жив.

В Миннеаполисе, где жила его семья, о храбрости Артура Апсона ходили легенды. Он не только как ни в чем не бывало побеждал недуг – заболевание плевры, не менее тяжелое, чем туберкулез, – но и философски встречал и преодолевал другие удары судьбы. Его отец разорился на рискованных спекуляциях, и Артуру пришлось работать, чтобы оплатить свое обучение в университете. Он даже целый год разъезжал по Соединенным Штатам как торговый представитель, специализирующийся на редких книгах, – пока не нашел работу в большом книжном магазине Эдмунда Брукса. Артур Апсон, с его обширными познаниями в литературе и утонченным вкусом библиофила, стал для того незаменимым помощником. В его лице Брукс приобрел гениального составителя каталогов и эксперта, способного оценивать первые издания.

– Может быть, это по сути и есть любовь, – смеясь, бросила Белль. – Общность душ. Разве нам нужно что-то еще?

Они ехали шагом по лесам вокруг Конститьюшн-хилл.

Белль каталась на пони мисс Морган, кротчайшем животном, купленном Джуниусом для дочери. Амазонки у нее не было, она надела брюки, которые дал ей Апсон. Кроме конюхов, никто не должен был видеть подобного нарушения приличий.

В аллеях парка пахло влажной землей. Под ветром туман разошелся, и в вышине поскрипывали ветви больших деревьев. Тишина порождала у обоих чувство принадлежности к торжественному и священному лесу.

Поселившись в Принстоне, Белль открыла для себя природу и теперь испытывала благоговение перед ней. Пение снега, таявшего вокруг лошадей и капля за каплей стекавшего со стеблей вереска. Черные стаи ворон в зимнем небе. Красота пейзажа. Еще одно откровение под воздействием лирики Апсона.

Она вздохнула от удовольствия. Он пощекотал ее кончиком стека.

– Общность душ? Зная вас, дражайшая, скажу, что душой вы никогда не удовольствуетесь!

– Что-что? – развеселилась она. – Я вполне способна на духовную любовь.

– Да неужели? От вас исходит столько света, вы так сияете, что все ваше существо воплощает собой божественное приключение, которое называют жизнью. И жизнь ваша создана из плоти и крови.

– Я бы на вашем месте не полагалась на внешность. Кто вам сказал, что я на самом деле так же весела, как с виду? Так чиста, так молода? – Она играла с огнем и знала это. – Кто вам сказал, что особа, едущая рядом с вами, именно та, кого вы, как вам кажется, знаете?

– Милая моя, вы так непосредственно, так великолепно естественны, что в вас можно читать, как в открытой книге!

– Не всяк монах, на ком клобук.

– Философ из вас по-прежнему никудышный, а вот в седле вы держитесь решительно лучше.

– Спасибо за комплимент. Я-то думала, что блеснула и в других областях.

– Вам и в самом деле есть за что меня поблагодарить. Я тружусь, стараясь сделать из вас особу, способную справиться с чем угодно. Теннис, гольф, бильярд. И верховая езда. Словом, превратить вас в барышню совершенную, о какой Морганы могут только мечтать. Хотя превратить вас… неудачно сказано. Только Белль может решать, кем станет мисс да Коста Грин, – усмехнулся он. – Книжным червем, как мисс Мартинс? Очаровательной женушкой, как Дорогая Джози? Славной матерью семейства?

– Матерью семейства? Никогда!

– Значит, старой девой?

– Независимой.

– Может, вас снедает тайная страсть, мисс Грин? Несчастная любовь?

– Как бы там ни было – не к вам… А вот вам пора бы подумать о женитьбе. Вы вошли в подходящий для этого возраст… На Гертруде, например?

Апсон нахмурился.

Белль догадалась, что Гертруда немного влюблена в него, и забрала себе в голову, что надо их поженить. Тогда она не потеряет никого из них.

– Гертруда совершенно очаровательна, – серьезно ответил он, – тут вы правы. К несчастью, я не в том положении, чтобы предложить женщине будущее.

Белль промолчала. Она знала, на что он намекает… На свою болезнь, на недостаток средств. Он не дал паузе затянуться и продолжил беспечным тоном:

– Держу пари, вы в конце концов выйдете за кого-нибудь из Принстона. За одного из бедолаг, которые в Ченселлор Грин уже все глаза проглядели в надежде вас высмотреть. Я прекрасно видел, что вы проделали с несчастным Недом Филдом. Крутитесь вокруг него волчком и этим сводите его с ума. Я уверен, что он уже который месяц ничего не читает и провалится из-за вас на экзаменах!

– Мне нет дела до Неда Филда. И я ни за кого замуж не выйду. Разве что из-за денег. Больших, очень больших, огромных денег.

Апсон присвистнул.

– Вы что же, готовы себя продать?

– Подарить, мистер Апсон, подарить… Человеку достаточно богатому для того, чтобы его богатство сделало меня свободной.

– Вы и так уже свободны, как вот эта птица.

Он показал ей на маленького ястреба, кружившего над поляной и готового кинуться на добычу.

На мгновение, на долю секунды ею овладело искушение сказать ему правду. Апсон мог выслушать все. У него тоже были свои темные места. За его оживлением скрывалась боль, целый мир терзаний, о которых он не говорил.

Она чуть было не объяснила ему, чуть не призналась, что не может выйти замуж, не может стать матерью, потому что рискует родить черного ребенка.

– Свободной от чего? – в растерянности переспросил он.

Пустив своего пони крупной рысью, она крикнула:

– Свободной убраться подальше!

•••

Перед Пасхой ее любимый Апсон – My soulmate, родная душа, так Белль всегда будет называть его в письмах, – уехал, и тоску, которую она испытывала, лишившись его, не заглушить было никаким флиртом. Она писала ему каждую неделю, но это не могло заполнить пустоту.

И потом, с его отъездом прекратились все занятия спортом. Конюшни и теннисные корты Конститьюшн-хилл теперь были закрыты для Белль. Ее невероятная энергия больше не находила выхода.

По правде сказать, весна ударила ей в голову, пробудив жажду скорости: ей хотелось нестись в автомобиле, скакать по полям. Она мечтала о сильных переживаниях, не осмеливаясь признаться себе, что ее потребность в движении была лишь проявлением чувственности. И все же она открыла перепуганной Гертруде, что Венера и Купидон имеют к этому некоторое отношение и что ей хочется каждый вечер плясать наподобие античной вакханки.

Она обманывала эту жажду действия, кружа головы напропалую. Апсон нисколько не преувеличивал, упоминая о множестве студентов, добивавшихся ее благосклонности. Так чудесно чувствовать себя желанной! И так весело покорять сердца! Она не была жестокой, нет, она не хотела никого мучить – всего лишь немного поразвлечься. Как радостно воображать, будто все возможно, думать, что будущее принадлежит ей! Столько всего можно узнать в Принстоне, столько удовольствия получить!

Разве не говорил Артур Апсон: мудрец берет от жизни все лучшее, что она может предложить? И что, выбирая лучшее, невозможно повредить душе? Лучшим на сегодняшний день были встречи с самыми блестящими людьми. С такими наставниками, как Джуниус Морган и мистер Ричардсон. С ними можно было думать и работать, и учиться у них. Что же касается любовных похождений… Здесь выбор лучшего означал отдавать предпочтение прекрасно сложенным и привлекательным юношам из числа поклонников.

Белль искренне убеждала себя, что ее манит изысканность одного из читателей, ум одного из преподавателей, одеколон одного из докторантов. Но она быстро замечала, что настраивает себя на это, и восторг угасал. Так она переходила от одного мимолетного увлечения к другому, не питая никаких иллюзий ни насчет себя, ни насчет них: эти юноши найдут утешение у кого-нибудь еще. Гордая – и романтичная, хотя по ней не скажешь, – она метила выше, чем просто приключение, и, флиртуя, остерегалась заходить слишком далеко.

Что же до Джуниуса Моргана, тот из Нью-Йорка отправился в Лондон и все не возвращался.

•

– Идем! Мы перелезем через ограду. Нед прислал за нами папин автомобиль.

– А если тетушка Лотти зайдет в нашу комнату? – возразила Гертруда.

– Тетушка Лотти не имеет обыкновения заходить к нам среди ночи, – заметила Белль. – Но на всякий случай положи валик вдоль кровати и накрой одеялом. Давний фокус, мой брат всегда так делал, когда мы гостили у бабушки в… – она осеклась, едва не сказав «в Джорджтауне», – …у бабушки в Виргинии, она ужасно важная дама и все уши нам прожужжала со своей голубой кровью. Идем!

Гертруда не решалась. Это была тоненькая девушка с усыпанным веснушками милым лицом и пышными темно-рыжими волосами, которые она закручивала в узел на макушке. Она постоянно выглядела обеспокоенной, потому что ей и смелости недоставало, и робость хотелось преодолеть.

Белль не унималась:

– То, что Апсон нас бросил, не означает, что мы должны изнывать от скуки дома… Нед играет в ревю, которое парни из «Треугольника»[13] показывали на Рождество. Они все были в женской одежде – помнишь? – тогда только об этом и говорили! Представление называется «Человек откуда»[14]. Во время бостонских гастролей успех был бешеный. Сегодня вечером будет повторный показ для студентов, которые пропустили спектакль.

– Пойти на ревю без нашей дуэньи? Ты совсем с ума сошла: тетушка Лотти знает преподавателей… Да она знает там каждого. Ей тут же все передадут!

– Кто тебе сказал, что мы останемся в Принстоне? Мы идем в кафешантан в Трентоне.

– Но это же далеко.

– Только не для «пирс-эрроу»! Ехать не больше часа. Нед оставил для нас лучшие места, в первом ряду, это будет потрясающе!

Белль уже мчалась вниз по лестнице. Гертруда неохотно последовала за ней. Белль схватила ее за руку и потащила за собой.

Машина стояла в нескольких шагах от дома. Добежав, девушки тут же в нее нырнули. Шофер повернул ручку, снова занял свое место впереди, и машина, загрохотав на всю улицу, сорвалась с места. Девушки увидели, что водитель разглядывает их через плечо. Его взгляд задерживался на лице, на шее, на груди. Белль, вздрогнув, отодвинулась в тень. Гертруда покраснела и безотчетным движением стянула и так застегнутый доверху воротник… Какая барышня отправится в кафешантан, если ее не сопровождает замужняя женщина! Он принимал их за потаскушек. Нечто среднее между слишком легкомысленной модисткой, слишком сговорчивой служащей и распутной дурочкой, с которой студенты могли поразвлечься один вечер.

«Господи, он, должно быть, думает, что мы… – испугалась Гертруда, не в состоянии даже сформулировать, чего именно опасается. – Он заблуждается на наш счет!»

По правде сказать, Белль и в голову не пришло, что ее могут принять за девицу легкого поведения. Не от этой мысли ее бросило в пот. Все дело было в цвете кожи шофера. Он был черным. А ведь она знала, что цветные друг друга узнают, ей достаточно часто повторяли это в Джорджтауне. Белого легко обмануть, но черного? Глупые белые могли ни о чем не догадаться, а у черных глаз был наметанный, они безошибочно вычисляли сородичей. Их проницательность на этот счет была настолько известной, что владельцы театральных залов брали билетерами, капельдинерами и вышибалами только черных, чтобы отсеивать фальшивых белых, которые попытались бы занять места в партере, выкинуть их оттуда и отправить на балкон, в так называемый негритянский раек.

Шофер все оборачивался и разглядывал ее, даже не скрываясь. Она уже ничего не видела, кроме этих устремленных на нее пугающих глаз. Донесет на нее своему хозяину? Белль пыталась себя успокоить… В Джорджтауне она слышала и другое: черные редко выдавали своих, считая их отступниками. Предателями. Презирали их. Гнушались ими. Но не выдавали. Во всяком случае не выдавали белым.

Да, но у черного вышибалы в трентонском кафешантане работа такая. Если уж шофер Неда признал в ней негритянку, что же будет, когда это сделает человек, который только тем и занят, что отлавливает самозванцев? Он разоблачит ее перед студентами!

И как в тот раз в библиотеке Морганов, когда Джуниус упомянул о «вагонах Джима Кроу», ее охватила непреодолимая паника.

Белль поспешно сказала:

– Моей подруге стало нехорошо. Пожалуйста, поверните обратно.

Гертруда взглянула на нее с признательностью и сжала ей руку.

Шофер будто и не слышал. Белль повторила в рожок, позволявший общаться, несмотря на шум мотора:

– Отвезите нас обратно, прошу вас.

Свое «прошу вас» она произнесла, казалось бы, вежливо, но тоном, не допускавшим ни малейших возражений.

– Мистер Филд велел мне совсем не это. Мистер Филд велел мне привезти вас в Трентон.

– Мистер Филд не предполагал, что моей подруге станет плохо. При таких обстоятельствах он приказал бы вам немедленно отвезти нас обратно в Принстон.

Шофер сбавил скорость, но не выполнил распоряжения. Гертруда больно стиснула пальцы Белль.

– Я прошу вас остановиться!

Он затормозил так грубо, что девушек бросило вперед. Переключил передачу, резко сдал назад, развернулся и поехал в обратном направлении.

За всю дорогу девушки не обменялись ни словом и не поднимали глаз, чтобы не встретиться взглядом с шофером.

Гертруда, наконец успокоившись, забылась в объятиях Морфея, а Белль уснуть не могла. Хотя она теперь и чувствовала себя в безопасности, но ее по-прежнему трясло. В конце концов она встала, подошла к окну, облокотилась на подоконник.

Она не смотрела ни на небо, ни на луну, ни на деревья, шелестевшие под весенним ветерком, – просто уставилась в темноту, прямо перед собой.

«…Ничтожество, – бичевала она себя, – полнейшее ничтожество! Что такого произошло сегодня вечером? По сути, ничего! Не больше того, что было у Джуниуса Моргана в библиотеке. Но стоит кому-то внимательно на меня взглянуть, стоит кому-то произнести слово “негр”, как я схожу с ума. Это же нелепо. Как я до такого себя довела? Как можно быть такой трусливой?»

Она была не в состоянии обуздать гнев, злясь на собственное поведение.

«Опасны не белые с их дурацкими предрассудками. И не черные с их предполагаемым молчаливым осуждением. Опасен мой страх. Омерзительный страх, лишающий меня способности здраво судить и делающий меня малодушной!»

Упущенный вечер в Трентоне стал причиной кризиса, какого с ней еще не случалось. Четыре года назад она без всяких переживаний шагнула через расовый барьер. Но ее глубоко потрясла эта неспособность принять собственный выбор.

«Человек ничего не стоит, пока не решился на все», – это изречение Роберта Льюиса Стивенсона не шло у нее из головы. И она немедленно поклялась, что сегодня ночью в последний раз упустила случай и лишила себя удовольствия. В последний раз страх вынудил ее отказаться.

Отныне она всегда будет рисковать, не заботясь о последствиях.

•••

– Ты ведь счастлива в Принстоне, правда, дорогая моя? – ласково спросила Женевьева.

– Совершенно счастлива, мама! – воскликнула Белль.

– Твои сестры и брат, кажется, тоже в восторге от того, чем занимаются.

– А как поживает Тедди?

– Тедди меня больше всего беспокоит, она очень легкомысленная. Ей двадцать лет, но она так часто повторяла, что ей пятнадцать, что сама в это поверила и ведет себя как вечный подросток.

Воскресным майским днем 1904 года мать и дочь прогуливались, взявшись под руку, неподалеку от семейного жилья. Обе по-девичьи стройные, талии одинаково перехвачены широким поясом, одинаковые длинные светлые юбки, одинаковые белые блузки и даже соломенные шляпки, украшенные цветочками, тоже одинаковые. Белль с Женевьевой не спеша шли по Риверсайд-парку, тянущемуся вдоль Гудзона. Не отдавая себе в этом отчета, они направлялись к громадному мавзолею из гранита и мрамора, возведенному в память генерала Гранта. Ричард Гринер выбрал для мемориала проект, созданный по образцу галикарнасского мавзолея в Малой Азии. Одного из семи чудес света. Взглянув на его фронтон и колоннады, они пошли дальше своей дорогой.

– Есть кое-что, – снова заговорила Женевьева, – о чем я тебе не сказала, когда ты поселилась у мисс Мартинс. Я не хотела, чтобы ты встревожилась… Но, может быть, тебе надо об этом знать.

Она помолчала.

– Мне неизвестно, есть ли у тебя какие-то связи с черной общиной города…

– Да нет же, мама, никаких! – перебила ее Белль.

– Но ты же видишь там цветных?

– Нет. В кампусе мы с ними не встречаемся. Или очень редко. Из цветных там только прислуга студентов или те, кто работает по хозяйству.

– И все же будь начеку, дорогая моя, потому что в черном квартале Принстона живет кузина твоего отца. Она тебя знает – видела несколько раз у нас дома. Это Мария Робсон.

Белль не ответила, не проявила ни малейшего любопытства. Даже не показала, что помнит ее.

– Мария, как и мы, с виду белая, но она замужем за цветным, и они вместе открыто присоединись к группе активистов, с которой имел дело твой отец.

Белль поморщилась. Женевьева, словно и не заметив этого, продолжила нарочито безразличным тоном:

– В газетах только и пишут, что о войне между Россией и Японией. Особенно их беспокоит то, что происходит на восточной границе. Во Владивостоке… Пишут об участи американской общины там и о роли консула в защите наших коммерческих интересов. Имя твоего отца мелькает то и дело. Боюсь, как бы его появление в газетах не напомнило о нем – а заодно и о нашем существовании – Марии и тем, кто нас знал.

– Мама, надо перестать думать и вести себя так, будто мы в чем-то виноваты! Мы – белые, и нам нечего скрывать. Что касается поведения нашего консула на русской границе – мы читаем газеты, как любой американский гражданин, охочий до новостей. И точка.

•••

Он вернулся, Джуниус. И принес с собой воздух Лондона и Парижа, атмосферу приключений. Вернулся со своей европейской охоты с добычей для библиотеки – тремя изданиями Вергилия, напечатанными в Венеции в XV веке и пополнившими собрание его трофеев. Привез он с собой и тысячу новых предложений для веселого празднования тысяча девятьсот семьдесят пятой годовщины со дня рождения римского поэта 15 октября следующего года. И еще он, против всех ожиданий, не забыл разговор с мисс Мартинс о вознаграждении труда ее помощниц. Ему удалось добиться от директора Ричардсона жалованья, вдвое превышающего то, что им выплачивали до тех пор. Все они сразу же после приезда Джуниуса стали получать по сорок долларов в месяц.

– Вскоре вы сможете путешествовать первым классом, мисс Грин, – пошутил он, когда Белль постучалась в его кабинет, чтобы поблагодарить за участие.

Силуэт Джуниуса растворялся в полумраке. Свет оставался главным врагом рукописей, которые он изучал.

– Несомненно, – весело ответила Белль ему в тон, – Пенсильванская железнодорожная компания ни в чем не сможет отказать великому благодетелю из Принстона. Но пока я не села благодаря вам в головной вагон, позвольте мне от своего имени и от имени моих подруг выразить вам признательность за вашу щедрость.

Джуниус поморщился и отмахнулся от комплимента.

– Я тут ни при чем. Я всего лишь передал эстафету.

Белль замялась. Главное – не настаивать. «Лесть – под запретом» – таков был девиз ее собеседника. Надо было высказываться крайне осмотрительно.

За те полгода, что Джуниус отсутствовал, она не теряла времени даром и успела собрать о нем сведения. И точно знала две вещи. Первое: он был, наверное, лучшим в мире знатоком Вергилия, но нисколько этим не кичился. Когда речь заходила о его заслугах, он был сдержанным и даже скромным. Да, он гордился тем, чем был обязан самому себе, и все же похвалы его раздражали. Вот это и было вторым. Берегись, подхалим. Рассказывали, что Джуниус, в противоположность своему дяде Дж. П. Моргану, воображавшему себя Лоренцо Великолепным[15] и обожавшему, когда ему курили фимиам, ненавидел все виды лести. Едва какой-нибудь почитатель начинал его превозносить, он менял тему. Если тот не понимал и продолжал восторгаться его ученостью или щедростью, Джуниус мог пуститься в замысловатые разглагольствования, доходящие до язвительности. И тогда его ирония приводила в полную растерянность льстеца, не понимавшего ни слова. Некоторые из них долго помнили насмешки Джуниуса Моргана – весьма озадачивающие, поскольку контрастировали с его обычной любезностью.

Близкие люди знали, что эта причудливая игра, это вызывающее обхождение с назойливыми людьми – хорошо отрепетированный номер, защищавший его от бестактности окружающих. Знали они и то, что Джуниус не только ученый, каким выглядел, – порой в его методичный ум закрадывалась склонность к шалостям и чудачествам, пробирался сквознячок сумасбродства.

Общительный по натуре и верный в дружбе, он сохранил со своей принстонской молодости компанию весельчаков, которые и в зрелом возрасте ценили школярские шутки и попойки-мальчишники. Пива и карт он терпеть не мог, зато любил рыбалку и море. И даже считался отличным яхтсменом, выигрывая все регаты. Строгость его мышления не исключала никаких проявлений эпикурейства.

Если же говорить о древних авторах, которых он постоянно читал, здесь Джуниус оказывал явное предпочтение запрещенным текстам – тем, каких не найти было в Ченселлор Грин: античным эротическим произведениям.

И еще на него нагоняли тоску светские условности.

– Вам следует благодарить за доброту господина директора, мисс Грин, – отрезал он.

– Мы не преминем это сделать. Но вам, мистер Морган, спасибо от всего сердца за… – и Белль искренне закончила: – Спасибо за вашу доброжелательность.

– Белль, скорее мне следовало бы высказать вам благодарность, – сказал Джуниус, одновременно словно бы и взвешивая свои слова, и посмеиваясь над ней.

Он поднялся и раздвинул тяжелые зеленые бархатные шторы на окнах. В комнату хлынул яркий свет. Накрыв тканью разложенные на письменном столе тома, Джуниус снова сел и продолжил тем же тоном:

– Я слышал, что вы согласились забыть о своей чудовищной антипатии к моим личным коллекциям и блестяще и самоотверженно участвовали в составлении каталога.

– Я всего лишь печатала карточки, которые диктовал мне мистер Апсон. Он – единственный составитель вашего личного каталога. Тем не менее… – Белль показала ему папку. – Я работала с книгами, которые вы подарили Принстонской библиотеке. Я имею в виду ваш первый дар Ченселлор Грин в девяносто шестом году и то, что вы к нему раз за разом добавляете в течение восьми лет. Вы найдете здесь сводный список изданий Вергилия из «Принстонской коллекции Джуниуса Спенсера Моргана», где приведены название, год выхода, имя печатника, качество бумаги, вид переплета и провенанс[16]. А также краткое содержание и сюжет иллюстраций.

Надев пенсне, Джуниус перелистывал страницы большой тетради, которую она ему подала. Он читал внимательно, с бесстрастным лицом. Белль осталась стоять перед ним, мысленно перебирая в уме, что она могла сделать лучше. Может быть, надо было организовать каталог по-другому? Начать список с самых старых трудов вместо того, чтобы располагать их по дате приобретения?

Не удержавшись, он присвистнул.

– Белль, самое меньшее, что можно сказать, – это что вы поработали.

– Поработала? Не знаю… Однако, мистер Морган, я определенно не скучала. Я и раньше знала, что такое манускрипт, инкунабула, печатное издание. Но сокровища вашей коллекции меня ошеломили. Не знаю, поверите ли вы мне, но я пережила своего рода экстаз! Развязывать шнурки, удерживающие крышки переплетов, расстегивать застежки, вдыхать запах этой великолепной бумаги, касаться гравюр, расшифровывать экслибрисы с гербами владельцев, веками сменявших друг друга… Это невероятно! Возможность вот так охватить все в целом дала мне представление о вашем видении. Все эти книги, с их красотой, редкостью и провенансом, явно перекликаются между собой!

Джуниус улыбнулся столь бурному восторгу, глядя на девушку снисходительно и вместе с тем насмешливо. Этот искрящийся взгляд за кружочками пенсне, теряющийся за бликами на стеклах, и делал его таким привлекательным для Белль.

– Могу ли я задать вам один вопрос, мистер Морган? – продолжала она с колотящимся от возбуждения сердцем. – Почему вы расстаетесь с этими сокровищами? Я имею в виду, почему вы не храните их вместе с другими в Конститьюшн-хилл? Почему каждый раз дарите их университету?

– А вы как думаете?

– Не знаю. Мне кажется, я бы на вашем месте не смогла расстаться с предметами, ради которых объездила всю Европу… А почему вы позволяете другим коллекционерам, например вашему дяде, покупать найденные вами редчайшие рукописи, когда у вас самого есть средства на то, чтобы их приобрести?

– А вы как думаете? – повторил он.

– Потому что они не вписываются в намеченные вами для себя рамки исследований?

– Совершенно верно. А еще?

– Потому что вами движет не желание обладать, а желание собирать? – неуверенно предположила она.

– Да, собирать книги – или предметы – и сохранять их с тем, чтобы создать связное целое, где каждый элемент соответствует другому, где все детали дополняют друг друга. Мой проект в этом – как вы сами сказали – и состоит.

– Вот именно. Почему в таком случае вы их рассеиваете? – пылко продолжала она. – Почему не сохраняете их в ваших собраниях?

– Не волнуйтесь, мисс Грин, я не все дарю Принстону. Кому как не вам это знать, поскольку вы бывали в Конститьюшн-хилл в мое отсутствие. Я отдаю только то, что, как мне кажется, поспособствует обучению студентов, станет вкладом в культуру Америки и в знания человечества.

– Если я правильно понимаю, по вашему мнению, мистер Морган, обладать книгами пятнадцатого века – это замечательно, но предлагать их исследователям, которые смогут ими воспользоваться, еще лучше?

– Хорошо изложено… А вот ваша тетрадь составлена очень плохо!

Она невольно вздрогнула от неожиданности. Сознавая резкость своей критики, он попытался смягчить удар.

– Вы проделали огромную работу, но могу ли я предложить вам внести несколько изменений? К примеру, попытайтесь распределить сочинения по языкам: сначала латинские издания, затем французские, итальянские, немецкие или английские переводы. В остальном ваши критерии, в частности даты и места издания, история владения и так далее, применены методично, и формулировки мне нравятся. Я жду вас с новым планом в конце недели… Разумеется, если вы согласны. Я хорошо запомнил, что вы не делаете ничего, что не было бы вашим собственным решением!

•

Целый год учиться у самого Джуниуса Моргана – cбывшаяся мечта! Они сделались неразлучны. И обучение происходило не только среди полок обеих библиотек. Ему нравилось, подобно философам школы Аристотеля, которые прогуливались со своими учениками, давать ей уроки на ходу, на свежем воздухе. Летний зной не замедлял ни их рассуждений, ни их шагов среди полей. Разговоры с Джуниусом не подчинялись никаким правилам, и в них не было и намека на догматизм. От наблюдений за птицами он переходил к правилам охоты на аукционе.

– Наметьте себе добычу. Держите в голове причину вашего выбора и цену, которую для себя определили… Умейте точно отличать хорошенькую штучку от сокровища, миленькое от прекрасного и всегда отдавайте предпочтение сути, а не форме. Текст, Белль, текст! Великолепный переплет, под которым скрыт ничтожный текст, никакой ценности не имеет.

Белль умела слушать. Она впитывала знания Джуниуса, его образ мыслей, его манеру говорить.

– С вами я превращаюсь в губку с лапками, – шутила она.

– Вы хотите сказать – в сифон на колесиках! Вы выкачиваете сведения с ненасытностью вампира.

– Прелестно… Спасибо, мистер Морган.

Оказалось, что его равно интересуют «Энеида» и современная литература, средневековые псалтыри и счет футбольных матчей между «Принстонскими тиграми» и «Йельскими бульдогами».

То, что было между ними, немного напоминало сообщничество между ней и Артуром Апсоном. Но Джуниус, в отличие от Апсона, никогда не бывал ни полностью серьезным, ни полностью вовлеченным. Как-то раз в Ченселлор Грин мисс Мартинс сравнила его с эльфом. Любопытный образ… и точный. В Джуниусе было что-то воздушное, почти неуловимое. И эта его проворность. Как ни старалась Белль поймать и обольстить его, он всегда ускользал.

Она толком не осознавала своей неудовлетворенности, но после таких прогулок возвращалась всегда сильно возбужденной, а часто и сильно взволнованной собственной потребностью удержать его, желанием прикоснуться к нему, обнять. Но он не делал никаких поползновений в этом направлении.

Провожая ее до порога мисс Мартинс, Джуниус лишь снимал шляпу и касался руки Белль. Отказывался от приглашения на чашку чая и удалялся легким шагом. Она как ни в чем не бывало закрывала дверь, и все же ей приходилось, прижав руку к сердцу и унимая его биение, несколько секунд пережидать, пока утихнет душевный порыв.

Ночью она задавалась вопросами о том, какие чувства испытывал к ней Джуниус. Почему он постоянно твердил ей, что она молода, что у нее вся жизнь впереди, что для нее все возможно? Разницу в возрасте он выставлял между ними как преграду: You are such a whippersnapper – «Вы еще совсем соплячка!» Как дать ему понять, что она – не наивная девочка?

А может быть, его скорее удерживало на расстоянии то, что они принадлежали к разным кругам?

Но ведь она чувствовала: он скучал в мире банкиров, где жены тратили на Пятой авеню то, что мужья зарабатывали на Уолл-стрит. Он с трудом терпел болтовню, чаепития в пять часов, благотворительные балы и те бесконечные ужины, на которых все женщины похожи одна на другую.

И все же он не делился с ней никакими признаниями на этот счет и не упоминал ни о жене, ни о детях. Ни слова о своей семейной жизни.

Но все равно невозможно было сомневаться в том, что он искал ее общества и поддавался ее чарам. Так что же? Почему он уворачивался?

Решится ли он когда-нибудь заключить ее в объятия?

«Она такая пылкая, – с нежностью думал он. – Динамит! Ртуть! Ее любознательность и ее дерзость – настоящий эликсир молодости. Это так чудесно взбадривает!»

Он знал, что ему достаточно сделать всего один шаг – и она отдалась бы ему телом и душой, как было ей свойственно. Но сделать этот шаг отказывался.

Вступить в любовную связь с этой молоденькой незамужней библиотекаршей означало бы ее скомпрометировать. В Принстоне все становилось известным. И так уже ходили слухи… Сделать девушку своей любовницей означало бы ее погубить, обречь на то, что пуританское общество Нью-Джерси навсегда причислит ее к полусвету.

На этот счет ни малейших сомнений не было: если он затащит мисс Грин в постель, для нее это будет конец. Конец любым возможностям, не считая любовных приключений, подняться по социальной лестнице. На ее карьере и мечтах будет поставлен крест.

Белль заслуживала большего.

Кроме того, вступить с ней в связь означало бы предать жену. А Джуниус был не таким человеком, чтобы лгать. Уйти от Дорогой Джози – вероятно. Изменить ей – нет. И тем более невозможно изменить ей с Белль. Слишком предсказуемая интрижка. Слишком банальный поворот.

Другое дело – побыть Пигмалионом и сделать из нее знатока-библиофила, подарить мисс Мартинс достойную преемницу, а Принстонскому университету – лучшего библиотекаря на свете.

•••

15 октября 1905 года в доме Вудро Вильсона, ректора университета, не прекращались возлияния во славу Вергилия. На роскошном приеме по случаю годовщины рождения поэта чествовали мистера Джуниуса Моргана. Из Нью-Йорка пригласили знаменитую трагическую актрису миссис Берту, чтобы за десертом она декламировала на латыни лучшие отрывки из «Энеиды». Именно то, чего Джуниус терпеть не мог. Развлечение, претендующее на изысканность, обернулось пыткой. Разве может эта сильно декольтированная толстуха в розовом передать скорбь Дидоны?

Сославшись на срочное дело, мистер Морган покинул светские мероприятия, оставив жене машину с шофером, и прошел через кампус в Ченселлор Грин.

Несмотря на поздний час, там занимались несколько студентов. Он обогнул читальный зал, вошел в свой кабинет, вытащил из жилетного кармашка ключ, достал из ящика стола и положил в карман маленький пистолет. В коридоре он увидел Белль – та закрывала хранилища.

– Вы не у ректора? – удивилась она.

– Я сбежал.

– Черт побери! Сбежали, мистер Морган? Вам не понравилась миссис Берта с ее At regina dolos – quis fallere possit amantem? – praesensit…[17]

– Надо же, вы знаете «Энеиду»…

– Наизусть, – перебила она его.

– В таком случае, Белль, снимаю перед вами шляпу. Я представлял вас во многих ролях, но не в роли Сары Бернар.

– Вы еще ничего не видели, мистер Морган.

– Вы тоже, мисс Грин.

– Вы сегодня очень загадочный… Куда вы собрались?

– В такое место, о котором вы не имеете представления и которое могло бы вам понравиться.

– Куда?

– Вы очень скоро это узнаете. Хотите пойти со мной?

Ей даже не пришлось отвечать – выражение ее лица и поспешность, с которой она запирала решетки, говорили сами за себя.

Издали слышался собачий лай.

Они пересекли череду пустырей, тянувшихся у городских окраин. Своего рода no man’s land, ничейная земля, куда никто не решался сунуться. Это тоже был Принстон, его темная сторона, о которой словно бы и не знали.

За деревьями виднелись большие костры, озарявшие ночь. Никаких других источников света не было, даже луны. Небо и земля тонули в октябрьском тумане, но Джуниус шагал быстро и уверенно. Рядом с ним, кутаясь в шаль, торопливо шла Белль. Они направлялись прямиком к чему-то, напоминавшему лагерь.

– Мы идем к краснокожим? – с веселым любопытством спросила она.

– Мисс Грин, в Нью-Джерси не осталось индейцев. Но если приключение окажется неудачным, предоставьте действовать мне. Это старые друзья, я знаю их со студенческих лет… Однако не всех. У некоторых из них кровь горячая, и они только и мечтают с кем-нибудь подраться. Дело всегда может обернуться не лучшим образом.

Они дошли до поля, на котором паслись лошади. Теперь слышались рокот барабана, звон гитары и пение, надтреснутый старческий голос. Они пробрались между шатрами к стоявшим по краю поляны повозкам. Здесь толклись дети и куры, а женщины безмятежно смотрели на них, помахивая дощечками, чтобы разгорелись угли в жаровнях.

Едва увидев Джуниуса, они поднялись и окружили его. Все женщины были в длинных юбках, повязаны платками, скрывавшими лоб до бровей. И у всех в ушах, на шее и на запястьях висели тяжелые золотые украшения. Женщины говорили на незнакомом языке, и Джуниус, похоже, их понимал. Самые старшие что-то радостно кричали и трепали его по щеке. Самые младшие хихикали.

– Мы вместе росли, – насмешливым тоном пояснил он Белль.

Закончив приветствовать Джуниуса, женщины стали разглядывать его спутницу. Белль чувствовала их взгляды, подробно изучавшие и оценивавшие ее фигуру, и отвечала им тем же.

– Твоя жена? – спросила одна из них по-английски.

– Лалия, ты забыла, сколько мне лет? Я слишком стар для этой барышни. А где Занко?

Женщины показали на самую дальнюю повозку. Дети всей оравой помчались впереди, чтобы сообщить цыганскому старейшине о приходе гостей.

Большой цыганский табор бежал из Венгрии, спасаясь от притеснений, и в 1880 году сошел с корабля на острове Эллис[18]. Патриарх рода, дед Занко, говорил на пяти языках, самый древний из которых происходил от хинди. И именно это – тайны языков – привело когда-то студента Джуниуса в табор… А потом его заворожили сами люди и их традиции. Джуниус приходил к ним всегда в одиночку, год за годом завязывая отношения с самыми открытыми из цыган. Он каждый раз приходил попрощаться, когда они уезжали, и поздороваться, когда они возвращались. К этому времени знакомству было уже около двадцати лет. Занко не упускал случая напомнить молодым цыганам, которые охотно доставили бы себе удовольствие ограбить Джуниуса, что этот гаджо[19] – единственный американец, который относится к ним как к братьям. И что, если бы он не замолвил за них словечко перед мэром, никому бы из них не зимовать в Принстоне.

– Добро пожаловать домой, брат! – громко воскликнул Занко и крепко его обнял.

Это был настоящий великан. Лицо изборождено морщинами, настолько глубокими, что их можно принять за шрамы. Одет в свободную рубаху, на груди крупные медальоны.

– Добро пожаловать, Занко! Поздно вы в этом году появились. Полагаю, останетесь до лета?

– Если Богу будет угодно!

Занко сел на корточки у низкого стола рядом с повозкой. Жена и дочери цыгана поспешно расставляли посуду. Он пригласил Джуниуса сесть, знаком подозвал других мужчин, предложил им выпить чаю, который его жена наливала из большого самовара. Они вполголоса беседовали, не обращая внимания ни на Белль, ни на других женщин, которые остались стоять.

Некоторые из них с тамбуринами в руках подошли к огню. Гитара, смолкшая с появлением гостей, вновь заиграла свою неотвязную серенаду. Старуха затянула что-то протяжное, монотонное. Ее хриплый голос, напоминавший рыдания, дал сигнал к началу танца. Сначала темп был размеренным, управляемым тарелочками тамбуринов, которыми женщины ударяли себя по бокам. Потом юбки заколыхались, плечи затряслись, спины прогнулись.

– Иди, девочка, – приказала жена Занко, выталкивая Белль вперед.

Та не заставила себя уговаривать. Упираясь кулаками в бедра, запрокинув голову, она старалась повторять сладострастные движения цыганок.

– Ты тоже, – настойчиво потребовала мать семейства, обращаясь к Джуниусу.

– Ромика, не в мои годы.

– Ты тоже, – повторила она.

Джуниус обменялся взглядами с Занко. Послание было ясным: приказы Ромики выполняются беспрекословно. Он встал и присоединился к кружку женщин.

Невообразимо: Джуниус Морган во власти музыки, все его тело движется в ритме жалобного пения. Воплощение грации и чувственности.

Изумленная Белль мгновенно под него подстроилась. Опоясав его своей шалью и удерживая рядом с собой, она начала импровизированный танец живота, вызвавший общий восторг. Занко и другие мужчины тоже поднялись и стояли, хлопая в ладоши и сопровождая танец гаджо выкриками.

Когда песня смолкла, выбившиеся из сил Белль и Джуниус торжествующе переглянулись и засмеялись, взявшись за руки.

Но не успели они подойти к Занко, как женщины бросились к Белль и увлекли ее за собой.

– Ты не такая, как он. Из какого ты народа? Откуда ты? Дай руку.

Белль напряглась. Она не хотела показывать ладонь, но не успела ее отдернуть.

Неохотно она позволила цыганке погадать ей по руке. Бог знает, что можно там увидеть. Белль испугалась. Цыганка медленно водила пальцами по линиям руки, ощупывала фаланги и казалась растерянной. Остальные молчали.

– Ты что-нибудь видишь? – спросила наконец Белль.

Цыганка молча кивнула.

Давний страх, страх разоблачения, завладел Белль. Цыганка продолжала молчать.

– Ну так что же?

Цыганка подняла голову и, глядя ей прямо в глаза, сказала:

– Вижу, что тебя ждет большое будущее. С ним… Но не совсем.

•••

Если Белль и надеялась, что после сцены у цыган они с Джуниусом сблизятся, этого не случилось. Ни одного разговора за две недели. И даже ни одного взгляда. Она все время искала случая с ним встретиться, но он ее избегал. А когда он уехал в Нью-Йорк, разрыв стал окончательным.

Говорили, что Джуниус остановился у дяди – ждет открытия библиотеки, планы которой чертил. Он не возвращался до рождественских каникул. В последний день занятий мисс Мартинс перехватила Белль у входа и сухо сказала:

– Мистер Морган просит вас зайти к нему в кабинет.

В тот вечер, 15 октября, тетушка Лотти волновалась, когда Белль не вернулась домой после закрытия библиотеки. Дежуря допоздна, ее подопечные не ужинали вместе с ней, но она оставляла им на огне чем перекусить. Однако Белль не выключила ни газовую плиту, ни лампу в кухне. Старая дева обнаружила это в два часа ночи и, уже собравшись вызвать полицию, услышала, как девушка крадется по лестнице. Мисс Мартинс пришла в ярость и не стала откладывать нагоняй до завтра: на Белль обрушился поток упреков и обвинений. Девушка вытерпела его, ничего не объясняя.

Месяц они были в ссоре, затем отчужденность постепенно отступила, сменившись миром. Но суровый тон и трагическое выражение лица, с каким мисс Мартинс передала ей распоряжение явиться к Джуниусу, ясно говорили о том, как она недовольна отношениями, которые Белль могла с ним поддерживать.

– И немедленно, он требует, чтобы вы пришли немедленно! – закричала она.

Белль побежала к нему.

Джуниус, как обычно, сидел в темноте. Он без предисловий заявил:

– Специалист, который, как я думал, будет управлять библиотекой моего дяди Джона Пирпонта Моргана в Нью-Йорке, только что согласился занять должность хранителя Метрополитен-музея, а потому отклонил мое предложение. Не заинтересует ли оно вас?

– Меня? Боже мой, но я…

– Ничего еще не решено, – поспешил прибавить он. – Решать будет мой дядя. Мне думается, вы достаточно подготовлены. Я рассказывал ему о вас. Отправляйтесь к нему, он ждет вас послезавтра в одиннадцать по адресу Восточная Тридцать шестая, дом тридцать три… А главное, Белль, главное – не ходите к парикмахеру! Делайте ставку на естественность.

Белль вышла от него ошарашенная.

Единственный вопрос, какой пришел ей в голову, был: «Что может означать делайте ставку на естественность при встрече с самым могущественным человеком Америки?»