Утром понедельника поезд вез ее из Нью-Йорка обратно в Принстон. Белль ликовала. Сложенная вчетверо бумажка в ридикюле наконец-то давала ей права, к которым она стремилась с тех пор, как уехал отец. Она знала этот документ наизусть и все же, не удержавшись, вытащила его из сумки и в сотый раз перечитала.
Установление личности заявителя для запроса на получение паспорта
Имя: Мисс Белль да Коста Грин
Адрес: Нью-Йорк, 112-я Западная улица, 507
Аффидевит[6]: Женевьева ван Флит Грин клянется честью и официально заявляет, что она – гражданка Соединенных Штатов Америки; что она – мать вышеназванной Белль да Коста Грин, запрашивающей паспорт для поездки в Европу.
Заявляет, что вышеупомянутая Белль да Коста Грин родилась в Александрии, штат Виргиния, 26 ноября 1885 года и с этого дня пребывала в Соединенных Штатах.
Заявляет, что вышеупомянутая Белль да Коста Грин проживает вместе с ней по адресу: Нью-Йорк, округ Манхэттен, 112-я Западная улица, 507.
Показано под присягой в моем присутствии сего дня, 3 декабря 1903 года.
А. Джослин Г. Маграт, государственный нотариус, Нью-Йорк, Нассау-стрит, 31.
…Для запроса на получение паспорта. Конечно, пока у нее нет средств на поездки, тем более чтобы отправиться из Америки в Европу, но этот документ – магическое средство, открывающее ей путь к свободе и защищающее от любых попыток копаться в прошлом ее семьи.
Именно на тот случай, если…
Ей вдруг показалось, что преодолеть расовый барьер очень просто. Кто угодно может это сделать! Конечно, мать следовала ее указаниям – и отлично справилась. И все же Белль никогда бы не подумала, что они совершат грандиозный прыжок с такой легкостью. Почему же цветные, достаточно белые для того, чтобы попытать счастья, не слишком часто на это решаются? Хотя, собственно говоря, одному Богу известно, сколько их – может, намного больше, чем предполагают. Дело известное. Все сводится к одному слову, не требующему пояснений: The Passing. Этот проступок, этот переход мог привести на виселицу, и угроза многих останавливала. Белль слышала о жестоких линчеваниях: одну черную женщину, обвиненную в том, что она выдала себя за белую и вышла замуж за белого, сожгли заживо, облив бензином. А уж что ожидало бы ее брата Рассела, если бы его разоблачили после того, как он переспал с белой женщиной…
Она оглядела окружавшую ее нарядную толпу пассажиров, с рассвета направляющихся в Нью-Джерси, и хихикнула про себя. Как знать, может, они все черные? Эта старуха в шляпке с эгреткой? Молодой человек в утепленном рединготе? Принстон считался самым расистским из маленьких городков между Нью-Йорком и Филадельфией, не говоря уж о его университете, где было много студентов из южных штатов. Ее приводила в восторг мысль о том, что в это процветающее и консервативное сообщество могли «проникнуть».
Довольно шуток.
Больше никогда не думать о себе как о цветной. Никогда.
Белль хорошо помнила, насколько насыщенными событиями выдались эти четыре года. Доставшаяся семье доля бабушкиного наследства позволила новоиспеченным «ван Флит да Коста Грин» покинуть 99-ю улицу и расстаться с фамилией Гринер. Все они перебрались выше, на 112-ю, приблизившись таким образом к Колумбийскому университету, куда Рассел поступил учиться на инженера и получил стипендию.
Луиза и Этель смогли продолжить учебу, обе стали учительницами и нашли работу в двух школах к северу от Центрального парка. Что касается Женевьевы, она вошла в роль достойной вдовы и давала уроки игры на фортепиано детям своих новых соседок, живущих между Бродвеем и Амстердам-авеню. Все приносили деньги в дом, продолжая тем самым, даже если сами этого не признавали, традицию Флитов из Джорджтауна: каждый член клана складывал заработанное в общий котел. И все же Белль понимала, что нисколько не пополняет доходы семьи.
Неважно. Она точно знала, чем хочет заниматься. Работать с книгами.
С двенадцати лет она твердила, что любит на них смотреть, прикасаться к ним, вдыхать их запах. Что она чувствует душу книг… Что улавливает исходящие от них мечты, волнения и красоту.
Ей незачем идти на курсы шитья или секретарского дела, как девушкам, мечтавшим выйти замуж. В отличие от подруг, она не стремилась во что бы то ни стало вступить в брак. Книги стоили всех мужей на свете.
Она избегала мысли о том, что унаследовала эту страсть от отца. Никто так сильно, как он, не жаждал посвятить себя искусству и литературе. До того как получить диплом юриста и заняться политикой, профессор Гринер мечтал стать писателем. Недостаток средств и необходимость борьбы помешали ему это сделать, и он испытывал жгучее сожаление.
Он настолько преклонялся перед книгами, что, получив свою первую преподавательскую должность в Южной Каролине, в одиночку взялся за реорганизацию университетской библиотеки. Еще один титанический труд: гражданская война оставила ее в плачевном состоянии. Книги были повреждены или утрачены, выданы – и так и не возвращены, заказаны – и так и не получены. Гринер, как всегда энергично, взялся наводить порядок. Этот опыт оставил у него самые лучшие воспоминания за всю его карьеру. Под его руководством библиотека превратилась в украшение университета. И была такой до сих пор.
В июле 1900 года Белль записалась на летний курс Амхерст-колледжа в Массачусетсе: учиться составлению каталогов. К счастью, никакие справки о семье не понадобились. Были нужны лишь согласие матери, подтверждение завершенного среднего образования и плата в пятнадцать долларов. Пять недель, проведенных в университетском кампусе, только укрепили девушку в ее пристрастиях. К концу лета она стала библиографом.
Получив свидетельство, Белль тут же устроилась на стажировку в одну из двух публичных библиотек Нью-Йорка – библиотеку Ленокса на пересечении Пятой авеню с 70-й улицей. Для входа требовались билеты, и зал посещали лишь немногочисленные ученые и ценители книг. Именно там, на стеллажах в полутемном хранилище, Белль впервые взяла в руки иллюминированный манускрипт[7]. Она не знала его истории и даже название прочитать не могла, но, разглядывая великолепные средневековые миниатюры, любуясь богатством красок и утонченностью каллиграфии, испытала волнение того рода, что меняет течение жизни. Она расспросила одного из пожилых библиофилов о происхождении рукописи, и ее пылкий интерес растрогал его. Он никогда бы не подумал, что тайны труда монахов из Клюни могут до такой степени увлечь скромную библиотекаршу. Восторга Белль оказалось достаточно для того, чтобы рекомендовать ее как сотрудницу библиотеки Принстонскому университету в Нью-Джерси.
С тех пор она словно попала в рай.
Ей посчастливилось снять комнату у грозной мисс Шарлотты Мартинс, более двадцати лет руководившей отделом комплектования, для Принстона личности исторической. Эта старая дева лет пятидесяти жила в двухэтажном викторианском доме, неподалеку от кампуса, с отцом-инвалидом, вдовой сестрой и двумя племянницами и, чтобы свести концы с концами, сдавала комнаты юным библиотекаршам, стремившимся у нее поучиться. Мисс Мартинс, которую называли «тетушка Шарлотта» или «тетушка Лотти», поступила в библиотеку, как вступают в монастырский орден. Она умела распознавать тех, кто ревностно – как, по ее мнению, и подобало – поклонялся книгам. К дилетантам была сурова и даже безжалостна. Но если кто-то из ее паствы проявлял должное благоговение, тетушка Лотти брала девушку под крыло и воспитывала. С прошлого года избранницей ее сердца была мисс да Коста Грин, которую она считала если не посланной самим Провидением, то во всяком случае многообещающей. Конечно, мисс Грин не получила необходимого образования, и выданное ей свидетельство подтверждало лишь ее способность составить опись или каталог. Но она быстро постигала тонкости профессии. Белль сознавала, насколько снисходительна к ней мисс Мартинс, и не только отвечала ей привязанностью, но глубоко почитала и едва ли не обожествляла ее… Приятное чувство, как нельзя больше побуждающее к душевной щедрости.
Как обычно, она не желала признавать, что и это унаследовала от отца – жизненную силу, обаяние и преданность делу, благодаря которым он добивался благосклонности могущественных покровителей.
Белль и в самом деле проживала каждое мгновение в Принстоне как чудо, с постоянным ощущением, что назавтра чудо может закончиться. Но угроза потерять то, что было ей дорого, не приводила ее в уныние, а, напротив, заставляла неутомимо использовать представляющиеся возможности. В результате она все реже покидала кампус. Приходила первой, с утра пораньше – библиотека открывалась в восемь, – и без передышки сновала между стеллажами в поисках томов, которые велел принести директор, печатала на машинке карточки с шифрами для отдела каталогов, носилась с этажа на этаж, по вечерам закрывала хранилище. Всю неделю в бешеном темпе, иногда до поздней ночи. А в выходные студенческие балы, футбольные, бейсбольные и хоккейные матчи следовали один за другим – череда светских событий, куда приглашали ее поклонники, читатели библиотеки. Ей и в голову не приходило хоть что-то пропустить. Столько возможностей учиться. Столько возможностей развлекаться.
И все же перед Рождеством она считала нелишним возвращаться в семью, чтобы готовиться к праздникам. Эти дни оставались тяжелыми: они пробуждали у всех тоску по кузенам, дядюшкам и тетушкам из Джорджтауна. Тоску, с которой следовало бороться.
Если мать ни разу не высказала ни сомнений, ни сожалений и даже не упоминала о прежней жизни, младшая Тедди, которой уже исполнилось восемнадцать, часто вспоминала теплые встречи клана Флитов. И хотя она родилась в начале крупных ссор между родителями и ей было всего два года, когда они перебрались в Нью-Йорк, в праздничные дни на нее нападала странная хандра, и она нарушала договоренность молчать о прошлом. Пока она делилась своим душевным состоянием только со старшими братом и сестрами, но ее признания могли стать опасными в день, когда выйдут за порог квартиры. И потому Белль старалась теснее сплотить и развеселить всю пятерку, поручив каждому пригласить на елку кого-то из одиноких коллег, чьи родные жили далеко от Нью-Йорка. В библиотеке было много девушек из других штатов, работавших, как и сама Белль, день и ночь. Их было пятнадцать в шести отделах: в справочном, в отделе выдачи книг на дом, в переплетном, в отделах комплектования, учета и каталогизации. Получали они не больше пяти долларов в неделю, в то время как любому рабочему платили десять: таков был принцип мистера Ричардсона, главного хранителя, считавшего, что на должности помощниц надо брать только ничего не умеющих девушек из хорошей семьи, которым не надо зарабатывать на жизнь. Недобросовестные действия ради экономии на служащих. В остальном мистер Ричардсон был всецело поглощен своей миссией: обеспечить Принстонскую библиотеку самыми богатыми фондами и обустроить ее лучше, чем в остальных университетах.
На самом деле под его руководством в Принстоне были две библиотеки. Старая, Ченселлор Грин[8], открылась в 1875 году и представляла собой восьмиугольное здание с высокими витражными окнами и ротондой из цветного стекла, пропускавшего свет. Такая система освещения позволяла избежать пожара, к которому могли привести свечи и масляные лампы. Во времена первого хранителя мисс Мартинс восседала рядом с ним в центре читального зала, указывая с высоты своего помоста читателям, где что искать. Никто лучше нее не знал шифры книг в каталогах.
И все же не прошло и двадцати лет, как полки круглого зала в библиотеке Ченселлор Грин перестали вмещать сорок тысяч заказанных и приобретенных мисс Мартинс томов. Восточный колледж и Старую часовню вынужденно снесли, чтобы построить второе, прямоугольное в плане, библиотечное здание. С первым оно сообщалось переходом, который мисс Мартинс торжественно именовала «дефисом». Белль понимала, какого уровня достигла и какие привилегии получила, служа в этом храме. Кто-кто, а она прекрасно знала, что библиотеки, которые ей полагалось бы посещать, – библиотеки для черных – не насчитывали и полусотни книг. Да и те просто лежали стопками в школьном подвале или в углу жалкой классной комнаты для цветных детей.
Как белая женщина она могла работать и учиться среди коллекций, которые, поколение за поколением, передавали библиотеке бывшие студенты, ставшие археологами или исследователями. И от века к веку, начиная с 1746 года, дары множились: манускрипты, редкие книги и периодические издания, в которых великолепно были представлены европейская и американская история, а также литература на всех языках.
Как белая женщина она могла слушать увлекательные лекции на такие обширные темы, как древняя философия, археология и палеография.
Как белая женщина она принадлежала к элите и участвовала во всей общественной жизни кампуса.
Вот он, этот документ.
Равнодушное и объективное описание, подтверждавшее ее законное, отвечающее всем правилам существование. И в довершение всего эта бумага делала ее на шесть лет моложе.
Первый поезд, в половине шестого утра, был хорошо знаком студентам, прожигавшим жизнь в ночных клубах Манхэттена. Белль же благодаря ему успевала в библиотеку до рассвета. Она выходила на станции Принстон-Джанкшен, а оттуда трамвай за двадцать минут доставлял ее в самый центр города. В декабре 1903 года, во вторую ее зиму у мисс Мартинс, дорога была для нее уже привычной.
Белль особенно любила призрачные в темноте очертания башен Блэр-холла, возвышавшихся над маленьким вокзалом, будто феодальный замок. Ей оставалось всего лишь пересечь улицу, подняться по лестнице и войти в ворота кампуса. Можно не терять времени и не заходить к мисс Мартинс, чтобы переодеться: все вещи в ее скудном гардеробе были парными. Две темные шляпы, полученные от Женевьевы. Две длинные прямые юбки. Две белые блузки с застежкой до подбородка. Два шелковых галстука-лавальер, которые она носила то завязав бантом, то выпустив длинные концы. Два приталенных жакета. Остальную одежду она придумывала и мастерила сама. Неизменным было лишь толстое шерстяное пальто, отделанное кроличьим мехом, – с ним она не расставалась на пути между Нью-Йорком и университетом.
Белль нырнула в арку, скользя по обледеневшей мостовой и пошатываясь под гулявшим по дворам ветром. Но она не обращала внимания на жгучий холод, ведь оранжевые с черным флаги, реявшие в лунном свете над Нассау-холлом, так сочетались с красками ее души: оранжевый – с радостью быть частью Принстона, а черный – с угрозой все утратить.
Кампус был еще безлюдным. Как не радоваться благословенным минутам, когда ей казалось, будто весь этот мир серых камней и невесомых снежных хлопьев принадлежит ей одной? Она смотрела, как снег лепится к дикому винограду и расчерчивает готические фасады; снег обводил каймой оконные переплеты и зубцы башен, горками лежал на статуях и гаргульях, бескрайней белой пеленой укрывал лужайки. Белль испытывала физическое удовольствие, почти чувственное наслаждение при виде этого замершего во времени и пространстве мира. Средневековая Англия и Америка нового времени разом.
Здесь ее охватывал такой же пьянящий восторг, как в обшитых деревянными панелями залах библиотеки, когда она несла, прижимая к себе, первые издания текстов Вергилия, инкунабулы из невероятной коллекции Джуниуса Спенсера Моргана. Она знала ее во всех подробностях. Год издания книги, положившей начало этой коллекции, – 1469-й. Место: Рим. Имена двух немцев, напечатавших самые первые книги в Италии: Свейнхейм и Паннарц.
Как передать волнение, с которым берешь в руки editio princeps – первое издание – каждого из сочинений Вергилия? И гордость работать с благотворителем, который нашел, добыл и привез из Европы эти сокровища?
Мистер Джуниус Морган. Великий эрудит, выпускник Принстона. Семь лет назад во время торжественной церемонии он преподнес университету корпус своих Virgiliana. Цельность и стройность этой коллекции мгновенно превратили мисс Мартинс и ее весталок в хранительниц бесценного клада. С тех пор мистер Джуниус Морган занимал кабинет, соседний с директорским: должность могла выглядеть почетной, но она требовала всего его времени. И он не жалел трудов. Когда мистер Джуниус не разъезжал по книжным и гравюрным аукционам, он дни и ночи проводил за изучением миниатюр в своих манускриптах, сравнивал каллиграфию, пигменты и различные слои раскрашивания. Таким образом ему иногда удавалось определить автора и происхождение рукописи. Он по-прежнему считался финансистом с Уолл-стрит, но сам не чувствовал призвания к банковскому делу и старался как можно меньше времени отдавать «Кайлер, Морган и Кo», одной из ветвей семейной империи. Тем не менее он давал советы дяде, магнату Джону Пирпонту Моргану, обладавшему эклектичным вкусом во всех видах искусства, и в качестве агента приобретал для него самые прекрасные вещи.
Словом, Джуниус Морган был воплощением знания и воображения одновременно. Друзья говорили о нем: это глаз, мозг и в придачу к ним – невероятной силы фантазия. Все это не считая эстетического чутья и чувства юмора, не знавших себе равных. Тридцать шесть лет. Среднего роста. Искрящийся взгляд за стеклами пенсне. Чувственный рот, сложенный почти капризно: ко всему прочему Джуниуса Моргана можно было назвать красавцем.
Джуниус: человек, в которого Белль была влюблена до безумия и к которому спешила в Ченселлор Грин.
«Это любовь всей моей жизни», – думала она, ворочаясь без сна в доме мисс Мартинс. Несчастная любовь. Потому что Джуниус был женат, и пока что у него не было ни малейшего намерения изменять жене. Но кто знает?
Она была достаточно проницательной для того, чтобы почувствовать: если и нельзя сказать, что она ему нравится, то он ее по крайней мере заметил. Белль сделала для этого все, что надо.
Но надеяться, будто между ними может быть что-то еще… Она прекрасно понимала, что ее мечты дальше фантазий не пойдут. Тем более можно дать им полную волю! Она не отказывала себе в том, чтобы грезить об объятьях мистера Джуниуса и представлять себе вкус его поцелуя.
Четыре руководителя отделов, склонившиеся над большими листами, даже головы не подняли, когда Белль положила на стол папки, которые попросил принести Джуниус Морган. Речь шла о планах обеих принстонских библиотек. Джуниус хотел сравнить их с теми, что заказал архитектурному бюро его дядя, Джон Пирпонт Морган: тот хотел построить в Нью-Йорке, рядом со своим особняком на углу Мэдисон и 36-й улицы, здание для собранных им книг. Проект требовал решения тех же проблем, с которыми пытался разобраться главный хранитель, мистер Ричардсон, когда восемь лет назад задумал строительство новой библиотеки – Пайн[9]. Как контролировать естественный свет и устранить опасность пожара? Как обустроить систему хранилищ, стеллажей и каталогов, чтобы они были одновременно защищенными, удобными и современными? Над всеми этими вопросами мистер Ричардсон долго размышлял и теперь отстаивал найденные им решения. Ему было около сорока, но выглядел он лет на десять старше. И даже без примет возраста – залысин и седых усов – вид у него был бы внушительный. Выдающийся преподаватель, он выпускал лучших учеников, получавших классическое образование, и поощрял их поездки в Европу. Сам же проводил там шесть месяцев в году, изучая последние новинки Национальной библиотеки во Франции, Британского музея в Лондоне, Королевской библиотеки в Берлине. Повсюду. Перед тем, кто мог назвать себя учеником профессора Ричардсона, открывались все карьерные возможности в американских организациях. Зато критика его начинаний обходилась дорого. Он был очень властным, и все знали, что он не терпит никаких возражений. Его сотрудники с большой осторожностью указывали ему в присутствии Джуниуса Моргана на некоторые недостатки разработанной им системы.
Они делали это крайне тактично.
– Стеклянные полы, так удачно предложенные профессором Ричардсоном для того, чтобы свет проходил с этажа на этаж, – идея и в самом деле гениальная, – начал мистер Бишоп, заведовавший отделом каталогизации. – В библиотеке Пайн проблема с ними в том…
Замявшись, он встретился взглядом с Белль. Она неподвижно стояла в нескольких шагах от него, жадно прислушиваясь к разговору. Мистер Уильям Бишоп, самый молодой из заведующих, кажется, единственный заметил ее присутствие. Он начал работать в библиотеке в прошлом году, одновременно с ней: они вместе делали первые шаги в Принстоне. И хотя на социальном и профессиональном уровне Бишоп стоял намного выше – и к тому же был помолвлен с девушкой из Кентукки, – он не остался равнодушным к чарам Белль и давал ей это почувствовать. Белль его не отваживала и даже расспрашивала с большим интересом, когда он излагал ей свои соображения насчет будущего публичной библиотеки.
– …проблема в том, – повторил он, – что прелестные ботиночки мисс Грин, звонко цокающие по стеклу над головами читателей, отвлекут от чтения и самого серьезного из них.
По лицу Джуниуса пробежала улыбка. При всей невозмутимости Моргана и умении сохранять серьезность при любых обстоятельствах его глаза часто выдавали тщательно скрываемое веселье. Он не стал уточнять, что, обратив взор к прозрачному потолку, читатели библиотеки будут отвлекаться не только на звук.
Бишоп счел уместным подчеркнуть, что любой шаг по стеклу при перемещении между стеллажами будет отдаваться невероятно громко. Что же касается света, то разноцветные лучи, падающие сквозь витражи Ченселлор Грин, конечно, очень красивы, но пляшущие по страницам красные отсветы крайне затрудняют чтение.
– …что, согласитесь, создает проблему в библиотеке.
Дым английских сигарет льнул к дубовым панелям, которыми была обшита эта угловая комната – кабинет номер четыре. Масляные лампы под зелеными фарфоровыми абажурами висели низко над длинным столом, заваленным чертежами. А кожаные кресла, расставленные по углам, создавали атмосферу скорее лондонского клуба, чем помещения для работы.
Белль никак не могла уйти. Но все же надо было на это решиться, и она попятилась к двери.
– Можете остаться, мисс Грин, – пробормотал Джуниус. – Вы проводите здесь целые дни – что думаете об организации пространства?
Кого угодно, окажись он на месте Белль, смутило бы это прилюдное обращение. Тем более что любое слово, произнесенное Джуниусом, ее волновало. А любое слово, какое произнесет она, может стоить ей места.
Ничем не выдавая волнения, Белль приблизилась к столу и осторожно начала:
– Очень удобно, что здесь нет стеллажей выше двух метров тридцати сантиметров – так решил господин профессор Ричардсон. Никому из нас не требуется лестница или скамеечка, чтобы достать книгу. Но…
Она замолчала. Джуниус, сняв пенсне, смотрел на нее, по своему обыкновению, серьезно и вместе с тем насмешливо.
– Но, мисс Грин?
– Мне иногда случается бояться за книги, – откровенно призналась она. – Особенно если это ин-фолио[10]. Когда слишком крепко их сжимаешь, спускаясь по винтовой лестнице на пять этажей, повреждается переплет. Может быть, ступеньки получились несколько выше и у́же, чем следовало бы? Что же до остального, то стойка выдачи книг и выставочные витрины безупречны, как и освещение от подвала до чердака. Профессор Ричардсон подумал обо всем! А его система каталогизации по номерам – по одной строчке в карточке для автора, названия и описания произведения – не знает себе равных. Удобнее и быть не может, как для читателей, так и для нас.
Джуниус указал ей на чертежи архитектурного бюро, в которые он уже внес поправки.
– А что вы скажете об этом проекте?
Она подошла, склонилась над планами, внимательно их изучила и спросила своим хрипловатым голосом:
– А где кабинет хранителя? Если это он, полагаю, необходимо разместить его намного ближе к хранилищу. И по возможности сделать смежным с ним… – Белль подняла голову и, глядя на собеседников, с жаром принялась объяснять: – Книги страдают от перемещений. Мне кажется важным, чтобы это сознавали те, кто с ними работает. И очень желательно, чтобы манускрипты и инкунабулы никогда не путешествовали по лабиринту коридоров и лестниц.
– Мне стоило посоветоваться с вами насчет устройства моей личной библиотеки, – усмехнулся Джуниус, но продолжать разговор не стал. – Благодарю вас, мисс Грин. У нас еще будет случай это обсудить. Попросите, пожалуйста, мисс Мартинс к нам зайти.
Белль вышла. Четверо мужчин переглянулись.
– Умная девчушка, – кивнул Ричардсон.
Тетушка Лотти вышла из кабинета номер четыре с невероятной новостью. Мистер Джуниус Морган приглашает их обеих в воскресенье на чаепитие с его супругой в Конститьюшн-хилл, в дом, который он построил в верхней части Принстона.
Если мисс Мартинс и догадывалась о чувствах Белль к Джуниусу, она никак этого не показывала. Тетушка Лотти делала вид, будто верит, что пылкие излияния девушки вызваны только восторгом от приглашения в особняк, и позволяла благодарить, обнимать и обхаживать ее так, как если бы долго и упорно добивалась этого благодеяния. На самом деле ее и саму ошеломило приглашение. Работать рядом с мистером Джуниусом Спенсером Морганом – это одно, быть принятой в его доме – совсем другое. Она робела при мысли о том, что проникнет в его мир и встретится с его супругой.
Мисс Мартинс, как и все, знала миссис Джуниус Морган в лицо. Еще бы! Миссис Морган руководила всеми благотворительными продажами, больничными комитетами и даже футбольными матчами, когда на них присутствовал ректор университета, мистер Вудро Вильсон… Великосветская дама, которая гордилась тем, что она – основательница самых шикарных женских клубов, таких клубов, к которым и близко не могла подойти мисс Мартинс. Миссис Джуниус Морган всегда носила громадные шляпы, украшенные перьями, цветами и фруктами, и сопровождала мужа в путешествиях по Европе, но приобретенными им бенедиктинскими псалтырями и гравюрами Дюрера интересовалась только в том случае, если прежде они принадлежали знатному английскому аристократу или коронованной особе. И все же никто не считал ее легкомысленной. Только неискренней и холодной. Она, с ее богатством, была представительницей кругов, очень далеких от круга общения библиотекарши, даже такой почтенной, как мисс Мартинс.
Последняя, несомненно, потратила не меньше времени, чем Белль, готовясь к визиту. И любой, увидев, как они вместе садятся в фиакр, который должен был отвезти их в загородный дом Морганов, принял бы их за мать и дочь, направляющихся в гости к вдовствующей прусской принцессе.
Тетушка Лотти никогда не увлекалась финтифлюшками, разве что для дома: она явно питала пристрастие к салфеточкам, абажурам с подвесками и французским безделушкам. Сама же одевалась со сдержанной элегантностью. Однако сегодня она расстаралась. Увешанная всеми украшениями, какие нашлись у нее и у ее сестры – гагатовые серьги, коралловое ожерелье, кольца, браслеты и старинная камея, – она стала непохожа на себя. Результат не был ужасным. Просто на мисс Мартинс все это выглядело неуместным.
Маленькая, пухленькая, с острым носиком и голубыми глазами, она обычно не претендовала ни на что, кроме того, чтобы превзойти саму себя, проявляя справедливость, честность и безупречную преданность делу, которому служила. И от своей паствы требовала внешне и нравственно быть такими же: приличная одежда, хорошая репутация. Суровая этика не мешала ей быть сговорчивой и даже веселой, когда обстановка к этому располагала. Но визит в Конститьюшн-хилл не относился к ситуациям такого рода.
Она знала, на что идет, отваживаясь вступить в эти высокие сферы.
Прежде всего, само название – Конститьюшн-хилл, с его торжественным грузом истории: именно там в 1776 году была обдумана, записана и подписана первая конституция Нью-Джерси. Затем – место: больше сорока гектаров земли с лесами, прудом и парком, где водились лани, лебеди и павлины. Дом: первое готическое здание в этих местах, копия величавых английских замков Сассекса. И, наконец, общество: помимо мистера и миссис Джуниус Морган там, вне всякого сомнения, соберется весь высший свет Принстона. И если в своей библиотеке тетушка Лотти царила, то мысль о том, чтобы предстать перед таким бомондом, заставляла ее каменеть от ужаса.
Белль не коснулась ни одна из тревог, терзавших тетушку Лотти. Она знала, что семья Морган находится на вершине социальной лестницы: о богатстве дядюшки Джуниуса – Дж. П. Моргана – постоянно писали в газетах, как и о состоянии Рокфеллеров и Асторов. Но она никогда не вращалась в этих кругах и плохо представляла себе, с какими трудностями ей предстоит столкнуться.
Понимая, что не сможет соперничать с другими ни нарядом, ни образованностью, она полагалась лишь на свои чары.
Хотя не совсем так.
Она все же решилась ночью съездить в Нью-Йорк, чтобы позаимствовать у сестер лучшие туалеты. У Луизы – жемчужно-серое платье с зауженными книзу рукавами-буфами, которое мама сшила ей для выпускного бала. А у Этель – короткую накидку с воланами, шляпку с низкой тульей и перчатки. Ничего особенного, но все же в этом Белль выглядела более элегантной, чем обычно. И она очень старательно расчесала и уложила свои непокорные волосы. Она знала, что хороша собой. Но эта относительная уверенность в себе нисколько не уменьшала ее беспокойства. Ей представлялось, что Джуниус живет в неприступном замке. Ее будоражила мысль, что она окажется в его доме, увидит, где он живет. Она знала, что у него двое детей, их имена были ей известны: Сара и Александр. Встретится ли она с ними?
Фиакр с трудом взбирался по склону, и чем выше он поднимался, тем сильнее волновались обе. Белль, всю дорогу сыпавшая вопросами – где мистер Джуниус познакомился со своей женой? когда он женился? сколько лет Саре и Александру? – замолчала. Глядя перед собой, она все глубже вонзала в узел шпильку, которая и так хорошо держалась. А тетушка Лотти опустила на лицо вуалетку.
Оказавшись на аллее, фиакр проехал мимо елей, обрамлявших бескрайнюю белизну засыпанной снегом лужайки, и остановился у крыльца. Перед ними возвышался дом из красного кирпича, мрачный и величественный, с эркерами и высокими трубами в стиле Тюдоров.
Слуга, принявший у них пальто, с явным сомнением открыл перед ними двери гостиной. Сначала Белль увидела только группу женщин, стоявших с чайными чашками в руках и помешивающих в них ложечками. Все дамы были в огромных шляпах, что заставляло их держаться на расстоянии одна от другой, иначе перья запутались бы. Это не мешало им сливаться в плотную и однородную массу. Все в дневных платьях, придававших фигуре изгиб буквы S, юбки каскадом ниспадают на ковер. Отличались только цвета тканей и поясов, стягивавших талии. У девушек – нежно-розовый, светло-зеленый или небесно-голубой; у дам – сине-лиловый или бежево-серый; вдовы были в черном. Шеи пожилых дам украшены широкими бархатными лентами; у замужних – жемчуг в несколько рядов; у невест запястья схвачены браслетами с застежками на цепочках.
Белль и тетя Лотти попятились от них, затянутых в корсеты, шуршащих тафтой и позвякивающих украшениями с драгоценными камнями.
Обе стояли в нерешительности, жались друг к дружке в дверном проеме, не зная, идти ли дальше или ждать, пока к ним подойдут. Собравшиеся повернулись к ним, но ни одна из дам не отделилась от группы и не вышла им навстречу.
– Это служащие Джуниуса, библиотекарши, – прошептала какая-то гостья.
– Вечно он приглашает странных особ.
– Это и придает ему такое очарование: каждый раз он готовит нам сюрпризы!
Именно эту минуту Джуниус выбрал для того, чтобы выйти из библиотеки в гостиную через дверь в глубине. С ним была жена, супругов сопровождала целая толпа мужчин, которым он только что показывал свое собрание. Он тотчас заметил замерших у входа в гостиную Белль и тетушку Лотти и направился к ним, подхватив жену под руку и покинув друзей.
– Джози, дорогая, позвольте представить вам мисс Мартинс, замечательную сотрудницу нашей библиотеки, и ее юную ученицу, мисс Белль Грин.
Прекрасные манеры высокой, могучей, будто кариатида, надменной Джозефины Перри Морган внушали трепет, а ее округлые щеки и большие печальные глаза почти не смягчали впечатления. На ней не было ни шляпы, ни жемчугов, ни бриллиантов – лишь крупная камелия, приколотая к поясу. При ее богатстве она не могла и не должна была выставлять напоказ свои драгоценности, приглашая на чай в это время дня. К тому же положение хозяйки дома подразумевало простоту.
Это была еще красивая зрелая женщина, отяжелевшая после рождения детей. Муж, двумя годами старше нее, выглядел рядом подростком. Белль мгновенно отметила, насколько юношеский облик Джуниуса отличает его от Дорогой Джози и всех прочих.
– Мой муж всегда говорит о вас с огромным восхищением, – спокойно сказала Джозефина, обращаясь только к мисс Мартинс. – Он уверяет, что библиотека и профессор Ричардсон всем обязаны вашей компетентности. Вы ведь выпьете чашку чаю? Вижу, вам его еще не подали.
Тетушка Лотти пробормотала что-то невнятное – да? нет? ничего страшного?
– С удовольствием, миссис Морган, благодарю вас, – откликнулась Белль.
Она сознавала свою незначительность и понимала, что, если быстро не заявит о себе, хозяйка дома ее так и не заметит.
– Мисс Грин, вы имеете какое-то отношение к нашим дорогим друзьям Гринам из Принстона? Я имею в виду Джона Клива Грина, благодетеля первой университетской библиотеки.
Белль замялась.
– Моя семья принадлежит к английской ветви… очень отдаленной. Мой отец был офицером Британской индийской армии. Наша фамилия пишется Greene, с e на конце.
Джуниус, атакованный каким-то толстяком с викторианскими бакенбардами, снова исчез, предоставив Дорогой Джози вести обеих к красовавшемуся на консольном столике громадному серебряному чайнику. По традиции первую чашку наливала миссис Морган. А затем толпа лакеев подносила на тарелках с фамильным гербом молочники, чтобы забелить чай, ломтики лимона, щипчики для сахара, мармелад, сконы и маленькие сэндвичи с огурцом. Все здесь делалось на британский лад. Джуниус провел детство в Лондоне, где его отец управлял семейным банком, и выбрал Сассекс для свадебного путешествия. Морганы так и остались большими англофилами. Да и многие их гости говорили с оксфордским акцентом.
Убедившись, что посетителям подали вдоволь выпечки, Дорогая Джози подвела тетушку Лотти к супруге профессора Ричардсона, с которой она была немного знакома, и оставила их вести вялую беседу.
Белль отошла в сторону.
Поднесла к губам тонкую фарфоровую чашку, стараясь выглядеть невозмутимой. Смотреть. Смотреть. Смотреть. На вещи. На картины. Она не решалась подойти к ним слишком близко. Шла мелкими шажками, боясь выплеснуть чай на блюдце или уронить ложечку. И все же не упускала ни крупицы… Пылавшие в камине дрова – целые стволы, как в Средневековье. Кессонные потолки. Ковры, в которых утопает нога. И, конечно, люди. Вид роскошного сборища потеснил ее любовные переживания, уступив место чистейшему любопытству. Речь шла уже не только о том, чтобы узнать, в какой обстановке живет Джуниус. Но и о том, чтобы рассмотреть… А может, и ее заметят в кружке этих ослепительно красивых женщин. Как одеваются девушки ее возраста? Как держатся? Как разговаривают между собой? Белль с легким беспокойством отметила, что почти все они блондинки и кожа у них такая светлая, что сама она рядом с ними должна казаться черной. «Будто тутовая ягода, упавшая в чашку с молоком», – подумала она. И этот образ ее до того расстроил, что глаза уже ни на что не глядели. Оставив чашку на круглом одноногом столике, она перешла в соседнюю комнату.
В библиотеку.
Она была еще больше гостиной, и вдоль стен, от пола до потолка, – сплошь корешки книг. И не каких-нибудь. Белль с первого взгляда поняла, что на этих полках стоят рядами самые редкие, самые изысканные творения. Ее это ошеломило. Монастырские переплеты с обложками, изготовленными из дерева. Переплеты «а-ля фанфар»[11] – тисненные золотом, в затейливых растительно-геометрических орнаментах. Переплеты в кафедральном стиле[12], с готическими архитектурными мотивами. Переплеты из слоновой кости, из шелка и дорогих тканей. Пергаментные, веленевые, сафьяновые, шагреневые. Переплеты с бронзовыми уголками и серебряными застежками. Ювелирные, со вставками из драгоценных камней и жемчуга.
Она и вообразить не могла, что можно увидеть все это собранным вместе. Даже книгохранилище Ченселлор Грин, даже сокровищница Пайн не потрясали ее настолько.
Белль переходила от стены к стене, шагала вдоль полок, вставала на цыпочки, чтобы прочитать названия.
Не выдержав, она в конце концов взобралась на несколько ступенек лесенки и потянулась к корешкам.
– Знаете, они настоящие… Я про книги. Вы можете их потрогать. И даже взять в руки, если хотите убедиться, что они существуют.
Вздрогнув от неожиданности, она обернулась. На краю стола сидел, сунув руку в карман, какой-то юноша. Костюм на нем был светлее, чем у большинства приглашенных мужчин. Несмотря на безупречную элегантность – булавка, воткнутая в галстук, выпущенная из жилетного кармана часовая цепочка, – что-то в его облике казалось неправильным. Все дело в длинной шее и тонких запястьях – манжеты и крахмальный воротничок с отогнутыми уголками были словно ему велики. Но он нисколько не выглядел тщедушным. Лицо своими правильными чертами напоминало Гермеса Бельведерского. Бледность и мощь – тоже от мраморной статуи. И еще в нем было нечто романтичное, в духе Берлиоза или Шопена, жар, сквозивший в пристальном взгляде. Белль, замечавшая мужскую красоту не менее цепко, чем мужчины – ее собственную, сочла, что он поразительно красив. Самый красивый мужчина из всех, кого она до сих пор встречала в Принстоне.
– Вы еще ничего толком не видели, – продолжал он. – Откройте шкафы.
– Кто вы? – настороженно спросила она.
– Я мог бы спросить вас о том же… Вы гувернантка?
– Я? Только не это. Терпеть не могу детей.
Он утратил дар речи, услышав этот не подобающий юной девушке ответ. Белль и не думала спускаться со своей лесенки.
– Так кто же вы? – снова спросила она.
– Артур Апсон, из Миннесотского университета.
Они обменялись легким поклоном.
– Белль Грин, из Ченселлор Грин.
– Ах, вот вы где! – в библиотеку вошел Джуниус, а с ним – тетушка Лотти. – Я должен был догадаться, что мы найдем здесь обоих… Мисс Мартинс, вы помните мистера Апсона?
Тетушка Лотти, обладавшая феноменальной памятью, казалось, не нашлась с ответом. «Она здесь совсем растерялась», – подумала Белль, спускаясь по ступенькам.
Апсон поспешил на помощь.
– Мисс Мартинс, мы с вами никогда не встречались, но годами переписывались. Я работал над составлением каталога коллекций Эдмунда Брукса.
– Это торговец старинными книгами из Миннеаполиса? – переспросила мисс Мартинс.
– Он самый.
– Господи, никогда бы не подумала, что вы так молоды! Я восхищаюсь вами, мальчик мой. Ваши посылки всегда приходили вовремя и в превосходном состоянии. И только ваши! Если бы все могли работать, как вы…
Заговорив о деле, тетушка Лотти вновь стала собой.
– Мистер Апсон не только прекрасно работает с книгами! – вмешался Джуниус. – Вы, несомненно, читали его стихи?
– Я и не знала, что помощник мистера Брукса – поэт, – призналась тетушка Лотти.
– А я знала, – заявила Белль. Она почувствовала, что ее оттесняют на задний план, и решила напомнить о себе. – Я их читала.
– В самом деле? – спросил Джуниус, уверенный, что она хочет пустить пыль в глаза.
– В самом деле, мистер Морган.
– И что же? – насмешливо поинтересовался он.
– В прошлом году все нью-йоркские газеты превозносили талант мистера Апсона. И должна признаться, что я согласна с критиками, которые сравнивают его с Китсом. Но позволю себе заметить, мистер Апсон, что ваш сборник «Октавы в Оксфордском саду» – творение не колориста, что бы там ни говорили. И даже не автора экзотических стихов. Ваше чувство ритма, ваше чувство гармонии делают вас скорее мелодистом, и мелодичность ваших стихов куда более смелая, чем все технические достижения ваших соперников.
Джуниус переглянулся с мисс Мартинс. Их протеже решительно оказалась на высоте. Тетушка Лотти ликовала. Что же касается мистера Апсона, тот, похоже, был глубоко тронут… наконец-то он встретил девушку, понимающую смысл того, что он делает!
– К сожалению, я пропустил эти статьи, – сознался Джуниус.
– Вы тогда были в Европе, – подтвердила Белль.
– Талант мистера Апсона поразил нас еще тогда, когда мы с супругой слушали его сочинения в Оксфорде и познакомились с ним! И только через три года он принял наше предложение приехать сюда, чтобы составить каталог библиотеки. Да и то он уделит нам лишь несколько месяцев, поскольку намерен вернуться в Миннесоту.
– Так, значит, мистер Апсон будет работать вместе с нами в Ченселлор Грин? – уточнила тетушка Лотти, отчасти обрадованная, отчасти встревоженная тем, что ей придется обучать новичка, который не останется с ней.
– Нет, мисс Мартинс, речь идет о моей собственной библиотеке. Между нами говоря, моим коллекциям очень пригодились бы ваши познания, – непонятно к кому обращаясь, произнес он. – Сколько вы получаете, мисс Грин?
Вопрос был настолько неожиданным и прозвучал так грубо и прямолинейно в этой обстановке и в присутствии чужого человека, что Белль смутилась.
– Не знаю, – пробормотала она.
– Да нет же, прекрасно знаете.
– Пять долларов в неделю, как все наши девушки, – ответила за нее тетушка Лотти.
– Пять долларов? Господи, да это вообще не деньги! Билет на поезд до Нью-Йорка стоит вдвое дороже.
– Вторым классом дешевле, мистер Морган, – усмехнулась Белль.
– А в «вагонах Джима Кроу» для негров, конечно, еще дешевле… Пять долларов! Наш друг Ричардсон смеется над людьми!
Удар прямо в сердце. Это намек? Потрясенная Белль даже побледнела, услышав это. Почему мистер Морган упомянул о «вагонах Джима Кроу»? Он что, знал?.. «…Для негров еще дешевле!» Болван. Негры платили двойную цену! Конечно, он знал! Сейчас он унизит ее и выгонит. От страха у Белль настолько помутилось в голове, что она перестала соображать. Паника смела всю рассудительность. Остался только инстинкт – бежать, спасая свою жизнь.
– Мисс Мартинс, вы не очень на меня обидитесь, если я на несколько недель позаимствую вашу ученицу? – продолжал Джуниус. – Мистер Апсон не справится с каталогизацией за три месяца. Один во всяком случае. А я очень хочу, чтобы он закончил эту работу до того, как нас покинет. Одолжите мне мисс Грин до весны. Я верну ее вам в превосходном состоянии!
Желание мистера Джуниуса Моргана было равносильно приказу. Старой деве оставалось только подчиниться. И все же она поторговалась:
– До Пасхи, мистер Морган, потом она мне понадобится. В апреле прибудет коллекция Гарретта, и у нас будет много работы с восточными рукописями.
Она повернулась к Белль.
– Вас не спросили, но вы, разумеется, согласны.
– Нет.
Разорвавшаяся бомба произвела бы меньший эффект, чем этот громогласный отказ.
– Благодарю вас, – договорила она в наступившей тишине.
– Я полагала, что ваша матушка хорошо вас воспитывала, Белль да Коста Грин, – сурово выговаривала ей мисс Мартинс в фиакре, везущем их обратно. – Я ошибалась. Кормить вас кормили, но явно ничему не научили!
Лошадиные копыта скользили по гололеду, фиакр катился под горку слишком быстро. Они съезжали с сиденья вперед и, чтобы не свалиться, обеими руками упирались в окошко, отделявшее их от кучера.
– Не в моих привычках позволять решать мою судьбу без меня, – резко ответила Белль.
– Вам придется к этому привыкнуть.
– Он берет нас взаймы, и дает взаймы, и возвращает. Обращается с нами как со своими служанками, чтобы не сказать – рабынями.
– Напротив, мистер Морган старался быть любезным.
– А я старалась высказаться ясно. Я никому не принадлежу.
– Вы и самой себе не принадлежите – здесь я с вами согласна! Вы неспособны себя контролировать.
Белль сникла. Она знала, что только что упустила свой шанс, и очевидность этого приводила ее в отчаяние. Можно было только мечтать о работе в библиотеке Джуниуса.
– Я думала, вы умнее, – безжалостно продолжала тетушка Лотти. – Вы считали, что добились всего. И в последний момент наступили себе на горло. Зачем?
– Не знаю.
Хотя она и не желала этого признавать, но чувствовала, что не справляется с собой и совсем запуталась.
– Какая муха вас укусила? – не унималась тетушка Лотти.
– Не знаю, – снова прошептала Белль.
– По сути, вы всего лишь пустая скорлупка, – с горечью продолжала старая дева, – мыльный пузырь, но без его легкости!
Пауза.
– Да что на вас нашло?
Белль только головой покачала. Тетушка Лотти отвернулась от нее и, уставившись в окно, отрезала:
– Вам придется научиться жить, детка. И побыстрее!