– Булль, я пошел!
В дверь просунулось чудесное юношеское лицо, все еще округлое – лицо вчерашнего подростка. Он теперь не такой белокурый, как в детстве, но в тысячу раз прекраснее, чем на всех фотографиях, расставленных на книжных полках.
«Чертовски хорош», – сказала бы прежняя Белль.
Сидя в гостиной перед секретером со множеством ящичков, она обернулась и едва удержалась, чтобы не присвистнуть. «Секси!»
Бобби, затянутый в защитного цвета форму ВВС США, в фуражке и летной куртке, был неотразим.
…Жемчужина перед свиньями – его подружкой с кретинами-родителями, всей шайкой Тейлоров Бюше!
Белль, как всегда, не одобряла романов своих близких.
Ей бы так хотелось провести этот вечер с ним. Обратный отсчет уже начался. Завтра он отправляется на базу в Мэне. А оттуда – в Европу на самолетах B17F, с 327-й бомбардировочной эскадрильей.
Белль, помнившая бойни Первой мировой, очень ясно представляла себе те, что ждут впереди. Как перенести ужасы Второй мировой войны? Она вздрогнула.
Последний вечер Бобби в Нью-Йорке, перед тем как он отправится в ад. Последний отпуск.
Белль взяла себя в руки.
– Уходишь? – беспечно спросила она. – Так поздно? Куда ты идешь?
Бобби засмеялся.
– Долго еще ты собираешься задавать мне такие вопросы? Не глупи, Булли, ты впадаешь в маразм! Хочу тебе напомнить, что мне двадцать два года и сейчас шесть часов вечера. Но я безумно тебя люблю.
– Куда ты идешь? – повторила она.
– Зайду к Тейлорам за Ниной и поведу ее ужинать. Устраивает тебя такой ответ?
– Устраивает. Если ты с ней этим и ограничишься!
– Чем?
– Ужином.
– Вообще-то нет. Я собирался сделать ей предложение.
Она нахмурилась.
– Что ты болтаешь?
– Как мой папа – моей маме. Перед отправкой на фронт.
– Не шути такими вещами!
– Я и не шучу… Ну, чао, дорогуша!
И за ним захлопнулась дверь роскошной квартиры на Парк-авеню, куда Белль только что переехала.
Она пожала плечами. Все подружки, с которыми Бобби флиртовал – видит Бог, их было немало, – лучше этой Нины Тейлор Бюше. Манерная и заурядная, каких тысячи. Ее даже нельзя было назвать красивой. Миленькая. Но воображала, будто вышла из бедра Юпитера, потому что Daddy заседал в совете директоров какого-то клуба, а Mommy одевалась у Бергдорфа Гудмана. Считала, что она «из хорошей семьи», и задавалась. На самом деле все они – неотесанные пентюхи. Самодовольные и сказочно богатые.
На Бобби все это произвело впечатление. Он слишком наивный. И нежный, хотя и притворяется шалопаем. Такой милый мальчик.
Белль вздохнула. Донжуан и ветреник… Самый опасный соблазнитель.
К счастью, его связи были недолговечными. Хотя… Ниной он явно увлечен. И даже влюблен в нее, раз заговорил о свадьбе.
Разлука наведет в этом порядок. Единственное, что есть хорошего в этих чудовищных обстоятельствах, – расстояние.
И все же ограниченность этой девицы в такие трудные времена представлялась смутной угрозой.
Недобрые предчувствия.
Белль отогнала мрачные мысли и снова занялась бумагами. Она искала копию завещания, которое шесть лет хранилось у ее нотариуса. Хотела его изменить. Но для начала надо разобраться со своим имуществом. Акции, драгоценности, произведения искусства, картины, денежные средства: теперь у нее внушительное состояние. Тейлоры Бюше должны быть довольны: их детка нашла хорошую партию. Ее муженьку достанется значительное наследство от тетушки… Дай-то Бог, чтобы Бобби не женился на этой дуре! Да, она оставит значительное наследство двум своим племянникам.
И в самом деле двум.
Тедди, едва выйдя замуж за Роберта Харви, снова нарушила клятву, родила второго ребенка, девочку, которую назвала Белль Грин Харви в честь звезды семейства. Новое чудо: Белль Грин-младшая была красавицей и походила на первую. Те же блестящие серые глаза, острые, словно керамический осколок. Тот же пухлый рот. То же восхитительное тело. И вдобавок фарфоровая кожа и светло-рыжие волосы.
Я – блондинка. Мечта Бьютибулль.
В своих, редких теперь, письмах к Б. Б. она часто возвращалась к теме блондинок, ее соперниц в этом мире. Часто упоминала и о красоте своей тезки. Белль Грин-младшая была не такой уж маленькой, сегодня ей исполнилось восемнадцать, и по этому случаю тетушка хотела обеспечить ее деньгами на будущее… Потому и стала искать свое старое завещание и подсчитывать вложения.
И все же Белль Грин-младшая оставалась племянницей. Конечно, очень любимой. Но племянницей.
Тогда как он, он, он, Бобби, был ее обожаемым ребенком, тем, кого она воспитывала и поддерживала, записывала в лучшие школы, таскала по музеям и в оперный театр, к нью-йоркским искусствоведам и коллекционерам, своим друзьям. А еще возила в Лондон, Париж, Венецию. Сколько раз они вместе побывали в Европе? Они стали друг другу замечательными попутчиками. Белль никогда не скучала наедине с ним. А Бобби ни с кем не было так весело, как с ней. В любом возрасте. Даже когда он начал взбрыкивать и ей пришлось с ним хлебнуть лиха.
Она научила его смотреть, слушать, обонять.
Жить.
Результат: Бобби, несмотря на все его выходки, с легкостью поступил в Гарвард. У него даже были высокие баллы. В Гарвард, как некогда друг Булль, знаменитый Бернард Беренсон. В Гарвард, как некогда отец Булль, Ричард Гринер, о котором Бобби ничего не знал.
С общего согласия тетка, мать и бабушка предпочли скрыть от него семейную историю. Решили молчать о происхождении семьи да Коста Грин. Все, даже Рассел, соблюдали закон молчания, без этого было не выжить. Ради Бобби и ради Белль-младшей: молчание!
Первое поколение достаточно настрадалось из-за слишком тяжелого секрета, зачем отягощать тайной второе? Кто не знает – тот не подвержен и страху разоблачения. Кто не знает, волен строить собственную судьбу. Кто не знает, тот не выдаст.
В любом случае во внешности Бобби и Белль-младшей не было ничего, ровным счетом ничего, что указывало бы хоть на какие-то следы африканских предков. Вероятно, та капля черной крови, которая делала их незаконными в мире белых, осталась в слишком далеком прошлом для того, чтобы они сами или их собственные дети подвергались риску разоблачения… В конечном счете не был ли мифическим этот страх семьи да Коста Грин погубить себя, произведя на свет черных детей? Похоже, новейшие исследования в области генетики сводили подобную опасность почти к нулю.
Как бы там ни было, Бобби рос в неведении, что означает слово «негр» для его родных. В полном неведении, что означает сегрегация для жителей дома 535 по Парк-авеню. Смысл слова он, конечно, понимал. И осуждал сегрегацию, как и дискриминацию. Но у него не было ни малейшего представления о том, что эти понятия заключали в себе для его близких. Правду сказать, Бобби, как все белые дети, никогда не думал о черных. Сам он не был знаком ни с кем из цветных, если не считать служанки, застилавшей его постель в доме друзей, у которых он гостил в детстве.
Он учился в частном пансионе, где слово «рабство» почти не произносили, а историю войны Севера и Юга изучали в таком сжатом виде, что ученики знали о ней немного.
Английская кепка, бежевые брюки, темно-синий блейзер, нашивка с эмблемой школы. Театр. Музыка. Теннис, футбол, хоккей, все виды спорта. В классах по шесть учеников: сыновья крупных промышленников или дальние родственники богачей по фамилии Рокфеллер, Вандербильт или Астор. И лучшие учителя. Потом, в восемнадцать лет, Гарвард.
…До тех пор, пока он не бросил все, чтобы стать актером, журналистом и летчиком в Лос-Анджелесе.
Он провел в Гарварде три года и покинул его, даже не получив ученой степени, даже не начав изучать медицину, как планировал. Разве не хотел он стать врачом, как его дед со стороны отца, известный врач Леверидж? С этими робкими попытками покончено… Да здравствует независимость!
Бобби, самый образованный и культурный юноша на свете – и, наверное, самый нежный, – был еще и сорвиголовой, любившим только Свободу. И Приключение. Риск. Скорость. Выброс адреналина и разнузданные выходки с приятелями, сильно отличавшимися от тех, каких ему навязывали.
Не зря он был сыном Белль! Он даже мог бы повторить слова, которые она на тридцать с лишним лет раньше написала Б. Б.: «Думаю, у большинства из нас есть желание нарушать границы. Я знаю, что эта потребность зайти дальше всякого опыта меня не покидает. Так уж оно есть, Огонь мой, Fiamma mia: меня тянет к излишествам, и моя к тебе любовь ничего здесь не изменит».
По части алкоголя и автомобилей она даже нашла в нем наставника. Булль, Бобби: один в один. Единственная разница – он был наследником, а ей приходилось все доказывать, все строить самой. И кредо Белль Марион Гринер не изменилось с ранней юности: без образования, без знаний нет спасения.
Потому решение Бобби бросить университет было драмой… И даже настоящей трагедией в доме 535 на Парк-авеню. Трагедией даже в комнате его невозмутимой бабушки, которая яростно противилась этой перемене курса.
Милая Женевьева скончалась в прошлом году в почтенном возрасте – в истинном возрасте – девяноста пяти лет. Для сороковых годов это было рекордом.
Близкие друзья Белль, которым посчастливилось встречаться с ее матушкой, твердили, что хранят трогательные воспоминания об этой прелестной старой даме, такой элегантной, такой утонченной – и так хорошо сохранившейся для своих восьмидесяти лет!
Конечно, извещения о ее кончине, помещенные в газетах, лгали, как и все прочие. В The New York Times было сказано, что она родилась в Ричмонде в Виргинии, ее отца звали Роберт ван Флит, а мать – Женевьева да Коста. В свидетельстве о смерти она значилась как белая, и все сведения, которые Белль предоставила и подписала, поклявшись честью, были ложными.
Разумеется, разумеется, лгать до конца.
Реальной была лишь любовь, связывавшая ее с Белль. Нерушимая нежность, замечательное единство. Разве не прожили мать и дочь вместе более полувека? Не делили всё?
На самом деле Женевьева была опорой семьи. Ответственной за переход из одного мира в другой, благодаря ей прошедший гладко. После долгих лет тяжелой работы ради того, чтобы дети могли получить профессию, она, не подавая вида, подготовила самую блистательную из своих дочерей к тому, чтобы продолжать ее дело. Помогать. Поддерживать. Защищать других. И, когда ее миссия была выполнена, она отдалась радостям жизни, а потом мирно ушла.
Женевьева оставила после себя огромную пустоту, и Белль не могла оправиться после ее ухода.
Это случилось в марте 1941 года, за месяц до того, как Бобби вступил в военно-воздушные войска. Он сделал это там, в Калифорнии, не раздумывая и ни с кем не советуясь. И без необходимости: японцы еще не напали на Перл-Харбор, и Соединенные Штаты не воевали.
Теперь Бобби оказался в центре циклона… Вступив курсантом в 92-ю бомбардировочную группу, в бой он отправился лейтенантом. Блестящее повышение. А что касается приключений, он получит то, чего хотел.
Он станет одним из первых американских военных летчиков над Атлантикой, положив начало Североатлантическому воздушному маршруту[59] между Ньюфаундлендом и Шотландией. Затем они расположатся в Бовингдоне, на одной из баз Королевских ВВС в Хартфордшире, чтобы вместе с англичанами участвовать в боевых действиях, атакуя нацистов. Кем будет Бобби в этих полетах над Ла-Маншем? Пилотом? Разведчиком-наблюдателем? Штурманом? Бомбардиром? Белль путала все роли. Зато она знала, что попадание никого не щадит. Немногие из сбитых экипажей возвращались живыми.
Она не хотела об этом думать.
Им оставалось провести вместе в Нью-Йорке один день.
Прожить его, не упустив ни мгновения!
Сама она была уже не молода – непозволительно тратить время на сожаления и умствования. И пусть она сохранила девичью фигуру, чувство юмора и дерзость, язвительно бичевала дураков и не отказывала себе в том, чтобы во всеуслышание бранить тех, кто ей противоречил, – словом, если она лихо держалась для своих пятидесяти в глазах общества, лет ей все же вскоре должно было исполниться шестьдесят три.
Поздно для того, чтобы начинать жить одной… И поздно для того, чтобы жить в страхе.
А ведь Белль хорошо знала все оттенки страха: сегодня вечером она поняла, что напрочь его позабыла.
Слишком долго чувствовала себя защищенной?
Восхищение, с которым к Белль относились в волнующем европейском мире книг; почтение, которое проявляли к ней руководители университетов всех крупных американских городов; ее могущество на рынке искусства и в музейном мире ставили ее высоко над схваткой. А уважение такого солидного и серьезного человека, как мистер Морган, оберегало от сплетен.
Словом, Белль да Коста Грин сама стала институцией. Она столько лет царила в таком священном месте, что никому уже в голову не приходило задаваться вопросами о ее возрасте или месте рождения. А неясные слухи, ходившие когда-то о тайнах ее прошлого, рассеялись.
Наконец-то она в безопасности.
Дружба с Джеком ее полностью удовлетворяла. Он оказался едва ли не более интересным библиофилом, чем Большой Босс. И, несомненно, более тонким ценителем. Смерть обожаемой супруги в 1925 году потрясла его настолько, что утешение он мог найти лишь в Библиотеке Моргана. Конечно, библиотека ему уже не принадлежала, но он возглавлял совет директоров, в котором заседали два его сына. Библиотека Моргана оставалась его пристанищем. Приютом для чувств. Приютом для ума. Так что гармония почти двадцать лет царила в беломраморном дворце, который высился, величественный и незыблемый, на углу Мэдисон и 36-й улицы. Был бы незыблемым, если бы не война.
С марта 1942 года Белль трудилась, складывая в ящики сокровища своих коллекций. Возможность бомбардировки Нью-Йорка казалась очень маловероятной. Но кто знает? Да, кто угадает – после внезапного нападения на Перл-Харбор? Учитывая разрушение памятников в Англии при попытке блицкрига, такая предусмотрительность была нелишней. Взяв за образец эвакуацию Британского музея, Белль переправляла ящики в несколько разбросанных по городу подземных укрытий. Еще один титанический труд.
Ее девиз оставался прежним: защищать, сохранять и передавать. А теперь еще и прятать от немцев. Такой совет ей дал ее коллега Дэниэл В. Томпсон, – Дэн для своих, – руководивший лабораторией Института искусства Курто в Лондоне.
Хотя он был на двадцать три года младше нее и на тридцать семь – Беренсона, Дэн был для двух давних любовников избранным корреспондентом, американским другом, обосновавшимся в Великобритании и заменившим Чарльза Геркулеса Рида, ныне покойного. Для Б. Б. переписка с Дэном была способом узнавать об их Б. Г., их Tartar Queen[60], их Царице Савской: его давняя возлюбленная писала ему теперь, как он говорил, раз в год по обещанию.
Бобби же предпочитал Дэна всем друзьям Булль. И даже выбрал его в детстве своим крестным.
Что же касается Белль, ее успокаивала мысль о том, что Дэн в Лондоне и вместе с женой и маленькой дочкой сможет принимать Бобби во время увольнений, когда тот окажется на базе в Бовингдоне. Бобби будет приходить к нему домой или в лабораторию в Институте искусства Курто.
Белль не слышала, как он пришел. А ведь у нее был тонкий слух, и она, лежа в постели, ждала его возвращения.
Ей не спалось. Сколько Белль ни говорила себе, что тысячи других женщин, тысячи других матерей так же терзаются накануне ухода сыновей на войну, это очевидное соображение ее не успокаивало.
Ей не удалось даже отыскать свое завещание. Страх парализовал ее до такой степени, что она больше ни о чем думать не могла. И делать. Надо было поступить как Бобби. Выйти из дома. Напиться. Флиртовать. Притвориться, будто принимает предложение руки и сердца – почему бы и нет? Ее прежнего жениха Гарольда Местре уже не было на свете. А ее сообщник Митчелл Кеннерли спился. Но другие все еще отпихивали друг друга локтями.
Невозможно сегодня ночью развратничать.
Ждать его. Главное – не упустить возможности пожелать доброй ночи. И кто знает? Может, выпить напоследок в кухне по стаканчику бурбона. Или поболтать, когда он ляжет, как в его детстве?
…Какого черта он торчит где-то со своей Ниной?
Он вообще не собирается ночевать дома?
Наверное! Последний вечер с подружкой… Да, наверное, он не придет ночевать. Только бы он не обрюхатил эту Нину, как его отец – Тедди!
Незадолго до рассвета Белль в конце концов встала. Проверить, не пришел ли он.
В комнате Бобби горел свет. Он тоже не спал. Белль постучалась. Он не отозвался. Ей показалось, что он чем-то шуршит в гостиной. Она застала его сидящим, вернее, осевшим у подножия ее секретера, выпотрошенного до основания. Бобби вытряхнул все из ящиков, и теперь они, перевернутые, валялись по всей комнате. Семейные бумаги, которые она там хранила, официальные документы, акты продаж, фотографии и даже старые альбомы были разбросаны вокруг него.
Обыск по всем правилам.
– Что это ты делаешь?
Ее испугал его блестящий от ужаса и растерянности взгляд.
Бледное, искаженное лицо. Опустошенное. Казалось, он стал старше на десять лет. Она сразу подумала, что Нина его бросила. Или что произошел несчастный случай. Что она погибла.
– Что случилось? – неживым голосом спросила Белль.
Он опустил голову, избегая ее взгляда, и промолчал. Она присела на корточки рядом с ним. Подобрав наугад с пола несколько листков, посмотрела на них. Свидетельство о смерти Женевьевы.
– Ты искал мое завещание?
Он отрицательно покачал головой.
– Тогда зачем тебе это старье?
Белль подняла два альбома с криво торчавшими в картонных рамках фотографиями: должно быть, он лихорадочно их листал, раз оставил в таком виде.
Она некоторое время разглядывала снимки начала века, официальные портреты, сделанные фотографами в церкви Святого Фомы: семья и все важные гости, приглашенные на свадьбу Рассела да Коста Грин и мисс Джозефины Уэллс. Там была Женевьева, полная достоинства, под руку с отцом Джозефины: бабуля Женевьева, в своем длинном полосатом наряде, в огромной шляпе с бантами; тетя Луиза с мужем-логопедом в цилиндре…
Она в третий раз повторила свой вопрос:
– Зачем ты смотришь эти фотографии и бумаги? Что ты там ищешь?
– Моего деда, – резко ответил он.
Она в недоумении подняла бровь.
– Так ведь доктор Леверидж не мог присутствовать на свадьбе дяди Рассела. Это было в 1914 году. Твои родители тогда еще не познакомились.
– Но ты-то хорошо знала своего отца?
– Моего отца?
У Белль кровь застыла в жилах. Куда он клонил? Почуяв опасность, она попыталась выиграть время.
– Нет… Отца я не знала. Он умер до моего рождения. Как твой.
– В самом деле? Хотя тетя Этель и моя мама родились после тебя? – Он выхватил альбом у нее из рук и запустил им через всю комнату. – Что за глупое вранье?
– Я хотела сказать, что совсем не помню отца, в моем раннем детстве его уже не было в живых.
– И у тебя нет его фотографий?
– В его время не фотографировались.
– Ты шутишь? – Он ненадолго задумался. – И от него нигде не осталось ни единого следа. Вы не упоминаете о нем в письмах. Его нет на фотографиях, даже самых давних. Наверное, бабуля Женевьева не сильно его любила, раз не сохранила ничего на память о нем! Ни миниатюрного портрета. Ни даже прядки волос в медальоне. Заметь, если ее муж был негром, как утверждает отец Нины…
От этого удара – как кулаком под дых – Белль потеряла дар речи.
– Что ты говоришь?
Она побледнела так же сильно, как он. А он глухо проговорил, стараясь справиться с дрожью в голосе и потому разделяя слова:
– Я говорю, что мистер Тейлор, когда я только что попросил руки его дочери, сказал, что моего деда звали не Грин, а Гринер. Ричард Гринер, если точно. Я говорю, что, по словам мистера Тейлора, он был черным активистом, который разорил Вашингтон. Что, по словам мистера Тейлора, бабуля тоже была черной. И родилась не в Ричмонде в Виргинии, как она уверяла, а в черном гетто Джорджтауна… Что я не должен и на сто метров приближаться к его дочери, потому что все мои предки еще не слезли с кокосовых пальм в Африке. И что я, как и они, лживый негр, который старается выдать себя за белого.
Это настолько ее потрясло, что она утратила способность соображать.
Ни на мгновение ей не пришло в голову сказать ему правду. Только отрицать. Давний рефлекс.
– И откуда твой Тейлор взял всю эту чушь?
– Он заказал расследование частному детективному агентству. Нина призналась ему, что мы любим друг друга, и поделилась нашими намерениями… Расследование о тебе.
Она попыталась перевести разговор, отбив подачу.
– Миленький мой, это затасканная история. Чтобы это узнать, незачем обращаться к детективам! Подобные слухи ходят десятилетиями. И я предполагаю, по словам твоего Тейлора, я обязана своей карьерой лишь своим незаконным рождением? Тем, что я внебрачная дочь старого Моргана? Ну конечно! Или он выложил тебе другую версию: я преуспела, потому что спала с обоими Морганами, отцом и сыном? Или же третью версию: я одновременно дочь, сестра и любовница всех Джеев Пи Морганов – нью-йоркская королева инцеста!
Бобби замялся. Можно ли повторить ужасные слова, услышанные им на самом деле?
– Что-то в этом роде, – уклончиво ответил он.
– И ты ему поверил?
– Это я тебя спрашиваю: Булль, это правда?
– Правда, что я любовница Джека Моргана? – Она сурово поглядела на него. – А ты как думаешь, Бобби?
– Правда ли, – умоляющим тоном повторил он, – что мой дед был черным активистом по имени Ричард Гринер? Правда ли, что мои предки, что я…
Она перебила его:
– Понятия не имею, кем был Ричард Гринер. Но в одном могу тебя заверить: он не был твоим дедом… А в остальном – правда ли, что бабуля была, как говорит твой осведомитель, негритянкой из Джорджтауна? Да ты посмотри на нее, на твою бабушку, – взорвалась она, – раз уж держишь в руках ее фотографию! И, раз уж на то пошло, посмотри на них на всех, на женщин твоей семьи.
Она исступленно листала альбом, тыча пальцем в изображения.
– Посмотри на свою тетку, белокурую Луизу… На Этель с ее льняными волосами… На свою мать. Похожи они на то, что ты мне описываешь? Я уже не говорю о твоей сестре! И на себя посмотри, мальчик мой!
Схватив его за локоть, она заставила его встать и подтащила к зеркалу.
Сколько раз в эту страшную ночь он вглядывался в свое отражение? Должно быть, вернувшись от Нины, Бобби кинулся прямиком к нему.
Сколько он простоял, рассматривая свой нос, рот и волосы, всерьез и с ужасом отыскивая доказательства услышанного?
– Посмотри на себя хорошенько, Бобби. Видишь этого высокого блондина в офицерском мундире? Лейтенанта Роберта Маккензи Левериджа. По-твоему, он похож на чернокожего? В самом деле? – Белль тряхнула его. – Кончай с этими глупостями. Немедленно прекрати! Я понимаю, что клевета Нининого отца тебя потрясла, но есть пределы злословию.
Стоя рядом, они вместе отражались в зеркале. Его лицо было намного выше лица Белль. Но Бобби завороженно всматривался уже не в себя – в нее. И видел ее так, как никогда раньше. Смуглый лоб, влажные серо-зеленые глаза, слишком широкий нос, полные округлые губы. И непокорные волосы, которые она не успела закрутить в узел.
Белль чувствовала, как меняется при таком освещении, как под пристальным и безумным взглядом Бобби становится той, что ему открывалась.
В халате, ненакрашенная, без рисовой пудры, осветлявшей лицо, без помады, разглаживавшей волосы, она была не только экзотической красавицей, которой он всегда любовался, но еще и – прежде всего – «черной шлюхой Моргана», о которой упоминали эти сволочи.
Это бросалось в глаза. Открытие было настолько же страшным для нее, как и для него.
Morgan’s nigger whore.
Оба равно ужаснулись этому.
На их плечи обрушилось бесконечное одиночество, придавливая тела, затапливая души, заполняя собой все.
Бобби теперь неподвижно сидел на диване, опустив голову, словно она кружилась, словно у его ног разверзлась пропасть. Белль, повернувшись к окну, погрузилась в созерцание Нью-Йорка. Рассвело. За широкими окнами виднелись вытянутые силуэты небоскребов, пронзавших красное заревое небо.
Случилось то, чего она столько лет опасалась. Она уже не пыталась ни спорить, ни отрицать. Только молчала и силилась оценить, какими могут быть для него последствия правды.
Думать о будущем. Быстро думать.
Он должен прекратить встречи с Ниной Бюше, не приближаясь к ней и на сто метров. Порвать с ней немедленно. Ничего ей не писать, не объяснять, не оставлять никаких следов. Молчание. Это разобьет ему сердце, что всегда плохо для солдата накануне сражения. Но кому в его годы не разбивали сердце? И кто на этом свете не оправился от разрыва? Брак с этой девицей в любом случае был бы катастрофой. Так или иначе, ему уже на ней не жениться.
Белль больше беспокоила другая, более серьезная в ее глазах, угроза: место Бобби в армии. Он так гордился своей эскадрильей, своими товарищами, их дружбой. Парни из 92-й бомбардировочной бригады, из 327-й бомбардировочной эксадрильи. Но стоит этим белым открыть его секрет, стоит им узнать об африканских корнях лейтенанта Левериджа, и отношение к нему изменится.
Белль слишком хорошо помнила, что случилось с одним из протеже ее отца, офицером из Вест-Пойнта, которому сокурсники отрезали уши, перед тем его избив, под предлогом, что он был черным, а они не хотели жить и умирать рядом с цветным.
Отвергнутый, униженный, разжалованный Бобби предстанет перед трибуналом из-за того, что солгал о своей расе. Его сошлют рядовым в черный пехотный полк. Как он там выживет? Внешне, по воспитанию, своим склонностям Бобби – офицер. И белый.
На самом деле он ничему больше не принадлежит.
В ней вскипало возмущение. Гринеры ускользнули от бедности, унижений, несправедливости, всего чудовищного, чем белые терзали черных. Выбились из нищеты и невежества, на которые белые намеренно их обрекли. Вышли из гетто… И сейчас ее сын туда не вернется!
Конечно, Бобби теперь знал о своем происхождении. Его недавний взгляд в зеркале, то, как он смотрел на лицо своей Бьютибулль, на ее губы, волосы… Он знал.
Но ни тот ни другая не произнесли окончательных слов. Секрет Гринов не был рассказан, тайна не была раскрыта.
А без слов, поднимающих завесу, без слов, делающих факт несомненным, все оставалось в тени, молчание длилось.
Прижавшись лбом к стеклу, Белль прошептала:
– Забудь о том, что ты, как тебе показалось, открыл этой ночью. Забудь то, что наговорили тебе эти кретины… Даже если когда-нибудь начнешь сомневаться, даже если когда-нибудь тебе придется задуматься об их словах, держи это при себе… И помалкивай! Никогда ни перед кем не признавай того, что ты, как тебе мнится, знаешь, потому что по существу ты ошибаешься и тебе ничего не известно!
– Почему ты опять меня путаешь? – Она не увидела отчаяния во взгляде, который Бобби на нее бросил. – Зачем врать?
С бесконечной печалью он повторил вопрос:
– Булль, зачем ты меня обманываешь?
– Какой еще обман? – запротестовала она.
Отвернулась от окна, подошла, села рядом с Бобби. Она старалась успокоиться, рассуждать вместе с ним.
– Что на самом деле произошло сегодня ночью? Ничего. Разве что истерический припадок у свихнувшихся и невежественных расистов… Не больше и не меньше, чем истерика, Бобби. Ты не должен больше встречаться с этой девушкой и даже переписываться с ней. Это ничтожные люди. Так что я тебе советую больше об этом не думать, молчать, а в остальном – продолжать жить как раньше. И всё.
Он горько усмехнулся.
– «Жить как раньше»? По-твоему, это в самом деле возможно?
– Жить – да. В любом случае. И это даже единственное, во что я верю. Жить. А прямо сейчас – уцелеть!
Она взяла его за руку. Он не отнял руки и позволил Белль нежно поднести к губам его кулак.
Слабо улыбнулся.
– Я все понял, Булль, и я постараюсь.
Бобби уехал в тот же день.
Он не позволил проводить его до вокзала, но не смог помешать выйти вместе с ним на улицу. Они долго стояли молча, обнявшись.
Закрыв глаза, Белль прижалась к нему, впитывая его запах, вбирая в себя его тепло и его жизнь.
В конце концов Бобби высвободился. Она дошла с ним до угла 60-й улицы, там он ее остановил.
У края тротуара они в последний раз взглянули друг на друга и попытались улыбнуться.
– Будь умницей, Булли. Не дерись и не шали без меня!
Она не придумала в ответ ничего шутливого. В голове лихорадочно стучало: что сказать, что сделать, чтобы его защитить? Белль никогда не верила в судьбу. «Думаю, удача приходит к тем, кто готов ее принять», – заявила она когда-то. К кому обратиться, кому написать, кому позвонить, чтобы ничего не случилось с ее обожаемым мальчиком?
Даже в самых трудных ситуациях Белль всегда находила решение. Всегда выходила победительницей.
Впервые она чувствовала себя настолько безоружной. Совершенно бессильной.
Ни слова больше не прибавив, Бобби направился к Центральному вокзалу.
С полными слез глазами, с комом в горле она долго смотрела вслед его высокой фигуре, удалявшейся по самой широкой, самой роскошной улице Нью-Йорка, символу ее завоеваний.
Как изменить течение судьбы?