«Капризная, своенравная, противоречивая и ненадежная» – так Мэри Беренсон описывала мисс Грин после ее возвращения из Чикаго.

По словам Мэри, ее бедняжка Бернард терпел адские муки.

Да, Белль виделась с ним каждый день, устраивала ему встречи с коллекционерами, угождала всеми возможными способами, обедала, ужинала и спала с ним, но явно уже не была в него влюблена. Она бесстыдно признавалась в том, что очень к нему привязана. Питает к нему бесконечную нежность. Восхищение. И даже благоговеет перед ним. Он остается, говорила она, мужчиной ее жизни… Ну да, Белль изменяла ему с издателем Митчеллом Кеннерли. И что с того? Да, Кеннерли давал ей читать все рукописи, которые рассчитывал издать. Да, он покупал в Париже ее любимую рисовую пудру, выбрал для нее новые духи – Essence de violette парфюмерного дома «Убиган». Да, он рядом с ней и днем и ночью – и что с того?

Когда Б. Б. запрещал ей встречаться с Кеннерли, она пожимала плечами: «Из этого, Б. Б., ангел мой, ничего хорошего не выйдет. Потому что, когда я не вижу М. К., меня еще больше тянет к нему!»

Мэри, со своей стороны, уже не поощряла связь мужа с этой девицей. Она еще не называла ее стервой, но для этой Грин уже не было места в ее сердце.

Кроме того, миссис Беренсон подчеркивала, что со смертью Джея Пи Моргана пали последние заслоны, сдерживавшие Белль. Мисс Грин пила больше прежнего, ругалась, курила, флиртовала и якшалась с самой неподходящей богемой. Не довольствуясь тем, что не расставалась с прежними привычками, она откликалась на тысячи других соблазнов, и ревнивый Б. Б. требовал, чтобы она ему обо всем рассказывала.

Хорошо, соглашалась Белль. Ты хочешь знать о каждом моем искушении? Хорошо.

И бесстрастно ему их перечисляла:

Искушение № 1: снова встречаться с Гарольдом Местре. Бывший жених уверял, будто жить без нее не может, и снова умолял выйти за него. Что делать? Ужинать и танцевать с ним? Он проходу ей не давал с тех пор, как вернулся из Сан-Франциско. «Я ему ответила, что все предложения руки и сердца рассмотрю в алфавитном порядке после того, как мне исполнится пятьдесят».

Искушение № 2: принять предложение французского торговца предметами искусства Селигмана управлять его нью-йоркским филиалом с жалованьем пятнадцать тысяч долларов в год.

Искушение № 3: брать взятки от маршанов Дювинов, предлагавших комиссионные со всего того, что она посоветует Джеку Моргану им продать. «Они меня за дуру держат!» – смеялась она, пересказывая это Б. Б. «Позволь я Дювинам меня подкупить, стала бы такой же продажной, как они, и погубила бы свою репутацию!»

Неужели Белль не знала, что Беренсон сам работал на них и получал двадцать пять процентов от выручки со сделок, совершенных благодаря как его сертификатам подлинности, так и непосредственному участию? Или знала и насмехалась над ним?

Б. Б. терялся в предположениях. Но остерегался рассказывать о тайных договоренностях. Как и Белль не спешила упоминать о единственном настоящем искушении, которое ею завладело.

В действительности она после встречи с отцом была в таком смятении и так растеряна, что ей казалось, будто Беренсон, Кеннерли, Тёрсти и все ее близкие остались в прошлой жизни. Белль пыталась подхватить ее нити. Несколько раз ей это удалось. В других случаях она сдавалась. Даже Джек Морган, даже ее брат и сестры, даже мать уже не могли по-настоящему вернуть ее в сегодняшний день, к реальности.

Все списывали ее «рассеянность» на переутомление и говорили, что она на грани депрессии. Она горевала из-за смерти Большого Босса; слишком много работала, составляя опись его имущества; опасалась, что самые прекрасные шедевры будут разбросаны по всему свету; боялась, что не сумеет спасти Библиотеку Моргана. Ей необходимо было заново выстраивать отношения с «мистером Джеком» – все это, как думали, глубоко ее потрясло.

Разве могли они представить себе, что Белль мысленно продолжает незаконченный разговор? Бесконечный внутренний монолог о выживании и о будущем семьи?

«…Может, отец в конечном счете прав? И ни один из нас никогда не найдет покой, если не признается?»

•

– Признать себя цветной?! Тебе?! – заорала Женевьева.

– Я ничего подобного не говорила! – возразила Белль.

Закрывшись в ванной, чтобы никто не видел – а главное, не слышал – их стычки, мать и дочь ссорились, как ни разу до того. И сильнее горячилась не та, что была младше.

– Это самоубийство! – негодовала Женевьева. – Ты все потеряешь! И чего ради? Ради того, чтобы соответствовать ожиданиям этого болтуна… Угодить отцу!

Признание о поездке в Чикаго и запоздалый рассказ об этом, только что услышанный от Белль, пробудили у Женевьевы ужас, с которым она не могла справиться. Никто из детей ни разу в жизни не видел ее в таком состоянии.

– Я ничего подобного не говорила! – повторила Белль. – Я только задумалась, что произойдет, если муж Луизы или жених Этель узнают: мы не те, за кого себя выдаем. Если вся такая шикарная подружка Рассела, завзятая расистка, обнаружит, что он ее обманывал… Что он не ван Флит, не да Коста и не Грин… Что он не принадлежит к старому виргинскому роду и тем более к голландской или португальской аристократии, что он выходец из африканского племени… Хуже того – если их детям придется узнать, что сами они не те, кем себя считали, что им врали насчет их происхождения, что все в их истории, абсолютно все – ложь?

Женевьева поймала руку дочери, исступленно сжала, тряхнула. В ней, обычно такой миролюбивой, вдруг пробудилась ярость, какой Белль никогда бы не заподозрила.

– Почему ты у меня за спиной встречалась с отцом?

Белль, притиснутая к ванне, безуспешно старалась высвободиться и объясниться.

Напрасный труд.

Женевьева, не слушая ее, возмущалась:

– Мы с тобой обо всем говорили. И я тебе это запретила!

Она сделала паузу, прежде чем разразиться вопросами.

– Он тебя хотя бы спросил, как мы живем? Спросил про сына, про дочерей? Хоть про кого-нибудь? Нет, конечно же, нет. Ему наплевать! А ты возвращаешься от него потерявшая голову и потрясенная до глубины души! Почему ты поехала к нему, не послушавшись меня?

– Чтобы выбраться из тупика.

– Какого тупика?

– Пресечь шантаж. Ссору. Откуда мне знать? Выбраться из сетей страха. Семейные секреты приводят к таким бедствиям! Я думала о будущем детей Рассела, Луизы или Этель. Последствия для новых поколений могут быть такими…

Женевьева утратила остатки хладнокровия.

– О последствиях, – закричала она, – надо было думать раньше! До того, Белль! Напомню, что именно ты задумала преодолеть расовый барьер. Велела нам молчать. Заставила поклясться, что мы будем хранить секрет. И эта клятва связывает тебя наравне с нами – и даже больше, чем любого из нас! Напомню тебе еще на тот случай, если ты позабыла, что ты не одна в это ввязалась. Луиза в прошлом году вышла за белого. Этель и Рассел не сегодня завтра вступят в брак с белыми. Ставки сделаны. Назад не вернуться.

Белль хотела отпереть дверь и выйти, но Женевьева снова схватила ее за руку.

– Всего один вопрос, девочка моя, и я тебя отпущу: до какой степени твой отец заморочил тебе голову? Я двадцать лет была под воздействием его красноречия и по опыту знаю, как он в этом искусен. Но ты? Готова ли ты во имя истины отказаться от твоих любимых книг? Готова ли ради того, чтобы перестать врать, жить без своих инкунабул и кодексов… без семидесяти шести коптских манускриптов, которые сейчас на реставрации в Ватиканской библиотеке?

Белль отвела глаза.

– Смотри на меня! – приказала Женевьева.

Взяв Белль за подбородок – как Гермиона, ее собственная мать, сделала это во время их последнего разговора в Джорджтауне, пятнадцать лет назад, – она насильно повернула к себе лицо дочери.

– И отвечай! Способна ли ты отказаться от Библиотеки Моргана?

Опустив глаза, Белль предоставила матери всматриваться в нее, препарировать, забираясь в глубину души.

И сама спрашивала свою совесть.

В конце концов она отрицательно покачала головой.

– Я хочу услышать, как ты это скажешь! – потребовала Женевьева. – Можешь ты отказаться от библиотеки?

– Нет.

Бесповоротное «нет».

– В таком случае, Белль, глуши переживания и молчи! Слышишь меня? Молчи! Вспомни бабушкины слова: «Раз вы сами от себя отрекаетесь, пусть никто не раскроет ваш секрет!» Кто не знает, тот не выдаст.

– Да будет так, – уклончиво ответила Белль на материнское требование.

– А теперь иди в гостиную, поможешь мне обметать фату для твоей сестры.

Инцидент был исчерпан. Навсегда, думали они.

•

И все же потрясение от встречи с Гринером открыло перед ней некоторые возможности: вновь пробудилось любопытство, которое прежде вызывала у нее Азия, появился новый страстный интерес.

Приобщение к истории, культуре и философии Китая под руководством выдающегося синолога Фридриха Хирта, профессора Колумбийского университета.

Встречи у Фридриха Хирта с молодым – и очень привлекательным – японским ученым, крупным специалистом по Китаю, даосизму и Лао-цзы.

Поездки с Б. Б. на север Соединенных Штатов к Чарльзу Фриру, крупнейшему коллекционеру и знатоку азиатского искусства.

Несколько недель работы в Детройте с керамикой, изделиями из бронзы, скульптурой и живописью из коллекций Фрира.

«Я в восторге от бескрайних, мистических и самозабвенных китайских пейзажей, – писала Белль своему поклоннику Сидни Кокреллу, хранителю Музея Фицуильяма в Кембридже. – Мое пребывание у Фрира, под строгим присмотром наших старых друзей Мэри и Бернарда Беренсона, снова перевернуло мои художественные представления и освободило меня от влияния некоторых направлений европейского искусства. Откровение!»

А вот о чем Белль не говорила Кокреллу, так это о том, что знакомство с этими шедеврами в обществе «наших старых друзей» вновь разожгло пламя не желавшей угасать страсти.

Она глубоко разделяла жажду познать все, свойственную «глазу» Б. Б. Он и до этой поездки покупал в Нью-Йорке китайское искусство, и будет покупать после, и вскоре захватит эту часть рынка, став одним из главных специалистов по предметам, пришедшим из Азии.

Видеть вместе с Беренсоном оставалось для Белль потрясающим опытом, более мощным, чем любой другой, – куда более мощным. Мэри, думавшая, что их связь выдыхается, глубоко заблуждалась.

Сообщники, влюбленные сильнее прежнего, вернувшись из Детройта, тотчас же уехали в Балтимор, чтобы посмотреть еще одну художественную коллекцию.

«С одной стороны, – признавалась ему Белль после одной из вылазок, – я ненавижу себя за то, что не сразу после твоего прибытия в Нью-Йорк осознала, как много ты для меня значишь. С другой – счастлива, что поняла это, пока не стало слишком поздно. Моя радость делить с тобой эти моменты, может быть, даже превзошла наше счастье в Италии.

Замечательно было так сходить по тебе с ума, замечательно было испытывать такую влюбленность в тебя, как четыре года назад. Но сейчас, несомненно, моя любовь к тебе более глубокая, истинная, реальная. Тебе так не кажется?»

Нет. Он не был согласен. Лучше бы ее любовь была менее глубокой и Белль сильнее сходила по нему с ума. Как четыре года назад.

Но перед новой разлукой эта заново вспыхнувшая страсть позволяла Беренсону верить, что он не потерял Белль. Что он, как бы там ни было, привязал к себе Белль на всю жизнь и может спокойно возвращаться на виллу Татти. Или почти спокойно.

Так что они мирно расстались, поклявшись друг другу вскоре встретиться снова.

Белль необходима была эта безмятежность. Потому что назавтра после отъезда Б. Б. наступала годовщина смерти Большого Босса.

31 марта 1914. Год без него.

Она закроет бронзовые двери Библиотеки Моргана, занавесит окна в трех ее залах и уединится в безмолвии Западной комнаты с мистером Джеком, чтобы помянуть человека, которого они так любили.

«Это был один из самых трудных дней моей жизни, – напишет она Б. Б. первого апреля, – и я все еще не пришла в себя».

•

– И все же между вами и Джеком все складывается не так плохо, – насмешливо воскликнул Джуниус, придвинув себе стул в кабинете Белль.

Джуниус! My mad, bad, beloved Junius!

Она была так рада его видеть. Сколько лет она ничего о нем не знала?

Белль, расчувствовавшись, смотрела на него.

Столько лет прошло, а он не изменился. Такой же тонкий, стройный, с узкими плечами и юношеской фигурой. Волосы поредели. Рот все так же изогнут, и чувственные губы сложены чуть презрительно. Пристальный взгляд синих глаз за стеклами пенсне в тонкой золотой оправе. Того же пенсне, что в принстонские времена. И он все так же стесняется душевных излияний и так же заслоняется от них иронией.

Эта стыдливость, которая делала его в юности таким загадочным, сегодня, в его сорок семь, превратилась в грубоватую отстраненность.

К этому добавлялось чувство вины перед женой и детьми – чувство, из-за которого он был настороже и держался чопорно. Уворачиваясь как от упреков, так и от похвал, избегая вторжения навязчивых людей, он утратил прежние гибкость и легкость.

Остались его чувство юмора, язвительность, постоянные насмешки над собой. А по отношению к Белль – нежность, которую он прятал за колкостями.

– Вы можете сколько угодно жаловаться, мисс Белль да Коста Грин, можете ругаться и ворчать… – Джуниус обвел взглядом Северную комнату с великолепными росписями на потолке, с ренессансным камином, книгами, сплошь закрывавшими стены. – Но у вас тут везде порядок, роскошь, покой и нега. А тем временем Европа рушится. Англия объявила войну Германии; войска кайзера вошли в Брюссель; во Франции пылает Лотарингия; молодой Жермен Селигман на фронте, а ваш друг Беренсон теперь пишет свое имя не Bernhard, а Bernard, чтобы оно было менее немецким… Вот куда катится мир! А здесь, как я вижу, ничто не меняется, все на месте: мисс Грин процветает, как и Библиотека Моргана.

В сентябре 1914 года Джуниуса уговорили пересечь океан, приехать на свадьбу его дочери Сары, которую три епископа должны были торжественно обвенчать в церкви Святого Георгия, в приходе покойного патриарха Моргана.

Джуниус обожал дочь и никак не мог не повести ее к алтарю.

И все же он надеялся сбежать от светского продолжения в Конститьюшн-хилл. Его раздражала необходимость вместе с Дорогой Джози, как хозяину дома, принимать гостей и притворяться, что все по-прежнему. К тому же будущий зять казался ему скучным. Не такого он хотел для Сары. В этом, как и во многом другом, Джуниус расходился с женой, которая была на стороне социально приемлемого юноши.

Все эти неприятности нагоняли на него невыносимую тоску. Едва приехав домой, он уже стремился назад, во Францию, где его ждали другие дела, куда более важные, чем семейные, и другие драмы.

Ему так много надо было сделать, чтобы облегчить страдания раненых, которые после чудовищной бойни 22 августа потоком хлынули в военный госпиталь Нью-Йорка в Пасси-сюр-Йонн. Он, никогда не бывший человеком практичным, занимался материальными проблемами. Финансированием лечения, наймом медсестер. Он рассчитывал на эту поездку в Соединенные Штаты, надеялся собрать средства.

Напрасно. Америка Вудро Вильсона слышать не хотела о войне и дорожила своим нейтралитетом. Его старания поддерживали только двоюродные брат с сестрой, Джек и Энн Морган, ожесточенно ненавидевшие немцев. Оба понимали необходимость помочь Франции и Англии. Джек неустанно над этим трудился, давая ссуды английским банкам и тайно оказывая им финансовую помощь через Канаду.

В остальном Джуниус уже не принадлежал к их миру. Связывал их между собой разве что беломраморный дворец, над планами которого он когда-то работал: чудесная библиотека его покойного дяди на 36-й улице.

Он делал вид, что заранее договаривался о встрече, и благоговейно расписывался в книге почетных посетителей, как любой из иностранных гостей, которых принимали в этом храме. На самом деле он являлся туда каждое утро и весь день проводил в большом читальном зале… Часто выходя в Северную комнату, где царила его бывшая протеже.

Он устраивался напротив нее, по другую сторону ее рабочего стола, и склонялся над каталогами, которые она ему показывала.

Пожалуйста, Белль, никаких бестактных вопросов. Ничего личного. Она то и дело давала ему возможность высказаться, но он преграждал ей путь ко всем своим секретам.

Так что говорили они только о своей общей страсти – о коллекциях, и об этом оба могли беседовать часами. Вполголоса, как два заговорщика.

Какое будущее Джек уготовил гравюрам? Манускриптам? Предметам искусства? Торги! Как сейчас обстоит дело с ними?

– Когда он сказал мне, что хочет избавиться от эмалей из коллекции Онтшеля, я чуть в обморок не упала, – шептала Белль, как всегда, преувеличивая. – А когда он заговорил о том, чтобы сбыть с рук наши иранские древности, я его чуть не убила.

– Восточные коллекции его не интересуют, – кивнул Джуниус, листая опись на трех сотнях страниц.

Титанический труд.

В этом никакого сомнения не было: гений Белль проявлялся во всем.

Джуниус мог гордиться своей ученицей. И даже собой: сумел разглядеть библиотекаря такого уровня в мелкой служащей, представившей ему первый каталог его даров Принстону.

Зная кокетство Белль, он не решался взглянуть ей в лицо. Слишком боялся, что она использует его восхищение. Но последние изменения он отметил. Зрелая женщина. Ошеломительно современная. Он никогда не интересовался шляпками и прочими женскими штучками. Ничего не понимал в модах. Но, черт возьми, Белль умела себя подать. Никто не смог бы, как она, носить эти крупные варварские украшения на шее, десятки браслетов на руках и юбки с запа́хом, похожие на штаны. На ней все возмутительно смелые новинки модельеров становились воплощением элегантности и естественности.

Довольно о ее внешности.

Он предпочитал слушать, как она, приправляя свой рассказ шутками, говорит о распрях с его кузеном… О предельно сложных отношениях с ним. Одно было несомненно: ни Джек, ни Белль больше не упоминали о том, чтобы расстаться.

– Он выбрал этого никчемного Чарльза Фэйрфакса Мюррея, чтобы у меня за спиной сговариваться с маршанами. Тот еще художественный консультант: самый невежественный из всех историков искусства!

Джуниус, не удержавшись, бросил на нее насмешливый взгляд поверх пенсне.

– Фэйрфакс Мюррей, заклятый враг великого Беренсона? Вы, наверное, предпочли бы нанять последнего… – издевательски прибавил он.

Она посмотрела на него с еще более саркастическим выражением.

Уж не ревнует ли он, раз так тяжеловесно напирает?.. С какой стати? Джуниус не хочет ей рассказывать о любовницах, ни слова не говорит о своей беспутной жизни в Париже, а сам надеется, что она выложит ему все про свой роман с Б. Б.? Перебьется! Как бы там ни было, он и без того знает об этом слишком много. Белль увильнула:

– Ваш кузен ответил мне, что Фэйрфакс Мюррей, может, и никчемный, но он по крайней мере не еврей! – Белль закатила глаза. – А ведь он не совсем тупой, ваш кузен… Скорее умный. В прошлом году позволил выставить все коллекции отца в Метрополитен-музее. Невероятное событие. Здесь, да и в Америке вообще, такого никогда не видели! Он дал на выставку все предметы, что были у нас в Нью-Йорке. И сокровища с Принсес-Гейт. Хранители пришли в восторг, обезумели от вожделения и уже считали эти шедевры своими. Двести шестьдесят бронзовых статуэток эпохи Ренессанса – они буквально околдовали зрителей, – девятьсот миниатюр, тридцать девять гобеленов, более пятидесяти полотен великих художников… Проблемы начались, когда надо было их возвращать. Джек сделал музею щедрый дар: несколько самых ценных картин. Отдал даже своего Рафаэля, «Мадонну Колонна» – произведение, которое обошлось Моргану дороже прочих. Без колебаний. С великодушием, которым гордился бы его отец. Так же, как вы пожертвовали Ченселлор Грин своих Вергилиев. Кроме того, он подарил музею около семи тысяч великолепных предметов искусства.

– Отлично! Значит, Джек все понял, – одобрил Джуниус. – Эти предметы не разойдутся с аукциона. Хотя бы они спасены.

Джуниусу всегда хотелось, чтобы люди – как можно больше людей – имели возможность любоваться сокровищами его семьи.

И ту идею, которой была одержима Белль – открыть Библиотеку для широкой публики, – внушил ей именно он, в Принстоне. У них была общая мечта: чтобы Библиотека Моргана никогда не стала «пустой оболочкой». Чтобы ее залы были наполнены жизнью. И чтобы здесь беспрепятственно работали ученые со всего света.

– Можно сказать, спасены, – проворчала Белль. – Проблема в том, что ваш кузен по-прежнему нуждается в средствах… Ему нужно очень много денег, чтобы заплатить налог с наследства, выплатить долги и раздать двадцать миллионов по завещанию. Все та же беда. Его богатство – в компаниях, в акциях, в недвижимости, не знаю, в чем еще, но денег у него нет. Ему пришлось продать свою ложу в оперном театре, чтобы добыть наличные… Прощайте, мои милые вечера с «Мадам Баттерфляй»! Хуже того: он собирается продать «Стадии любви» Фрагонара, украшавшие стены на Принсес-Гейт. Если Дювинам удастся завладеть четырьмя панно, которые Людовик XV когда-то подарил Дюбарри, и перепродать их какому-нибудь дикарю, для нас это будет невосполнимая утрата… Мне кажется, – надеюсь! – что я убедила его не трогать ни один из манускриптов Библиотеки. И особенно те, что были дороги сердцу его отца.

– И ничто из того, что важно для вас! Белль, перестаньте строить из себя Кассандру: вы вертите моим славным кузеном точно так же, как в свое время – Джеем Пи.

– Вы преувеличиваете, – жеманно произнесла она.

– Полно! Вы приручили Джека, и знаете это!

– Дай-то Бог… – Белль притворилась, будто размышляет. – Я признаю, что он вернулся из своей последней поездки в Лондон переменившимся. Куда более любезным, чем прежде. Даже признался мне, что, разговаривая с Чарльзом Ридом, со всеми хранителями Британского музея и английскими маршанами, осознал, с каким уважением они ко мне относятся. Не смейтесь, Джуниус, это правда! А я, не скрою, была очень тронута, когда мистер Джек, вернувшись из Европы, велел привезти его прямо сюда. Они с женой явились в библиотеку, даже не заехав домой после нескольких месяцев отсутствия. Невероятно, да? Прямо с корабля – в Западную комнату. В точности как делал мой мистер Морган!

Джуниус кивнул. Он больше не насмешничал, догадываясь, сколько Белль потребовалось терпения, труда, ловкости, упорства и ухищрений, чтобы его кузен стал искать – и находить – удовольствие в Библиотеке Моргана. Что ей удалось сделать это место пристанищем, убежищем, где Джек мог расслабиться, забыть о своих тревогах из-за войны в Европе, о предчувствии, что его любимая Англия потерпит поражение… Браво!

Догадывался он и о том, что испытывал Джек. Его привлекали не формы мисс Грин и даже не ее ум, – Джуниус знал, что он слишком влюблен в жену для того, чтобы кто-то мог затронуть его чувства или чувственность, – но ценности, которые Белль отстаивала.

Неодолимое влечение, которое сам Джуниус безоговорочно разделял. Разве не отказался он от всего – от финансовой стабильности, от банка, от семьи – ради того, чтобы свободно подчиниться своим требовательным исканиям: стремлению к красоте и знаниям?

– Будьте осторожны, Белль, – пошутил он, вернувшись к более легкому тону. – Очень осторожны. Если вы и дальше будете рассказывать Джеку историю «Кекстонов», показывать ему великолепие Библий Гутенберга и приучать его любоваться вашими обожаемыми миниатюрами, его отсюда будет уже не выгнать. Вы же знаете, что страсть к книгам – болезнь заразная. А мой кузен – как и «ваш мистер Морган» – крупный капиталист, которому необходимо погружаться в другие миры, кроме финансового. И он тоже мечтает о красоте, о покое, о знаниях… Теперь он чувствует, понимает, что может воплощать собой Библиотека Моргана. Для него. Для его потомков. Для Америки. Когда он разберется с наследством «вашего мистера Моргана», вы от него уже не избавитесь. Продолжайте говорить с ним о магии инкунабул, и вскоре вы воссоздадите вездесущего хозяина, чей энтузиазм съест вас заживо.

Белль с сомнением тряхнула головой и воскликнула:

– Никогда мистеру Джеку не заменить настоящего мистера Моргана!

– В вашем сердце – возможно. Хотя… Как знать, не полюбите ли вы его в конце концов так же, как его отца? Джек повсюду занимает место Джея Пи! Он его двойник. Одевается в Лондоне у того же портного с Сэвил-Роу. Сотнями выкуривает те же гигантские сигары, которые тоже заказывает на Кубе. Он пьет тот же китайский чай, и бренди, и бургундское «Мюзинью Гран Крю». Вставляет в петлицу те же цветы и вешает те же брелоки на цепочку своих часов. Дает те же суммы денег тем же больницам, жертвует столько же тем же благотворительным организациям. Все воспроизводит, все продолжает! Он подхватит и это: любовь к библиотеке. И тогда… Все время будет путаться у вас под ногами!

Белль расхохоталась.

– Не накличьте!

Джуниус тоже засмеялся.

– Вот увидите: он будет каждый день приходить, чтобы послушать рассказы о чудесах хранилища.

– Джек прочно здесь обоснуется? Какой кошмар! – она на мгновение задумалась. – На самом деле не так уж вы и ошибаетесь: у него больше интересов, чем я предполагала. И он даже немало читал. Я заблуждалась на его счет. Джек напрочь лишен вкуса, но необразованным его не назовешь. Во всяком случае он оказался не таким скучным, каким я его считала. И более смелым… Он ненавидит немцев, не подчиняется приказам президента Вильсона соблюдать нейтралитет, не повинуется ему и у него за спиной отправляет во Францию боеприпасы – все это мне скорее нравится… Сколько бы я ни отпиралась, но нахожу у вашего кузена трогательные черты. Подлинную доброту. Подлинную любезность… Не то что вы – никогда не даете о себе знать тем, кто думает о вас! Ни словечка тем, кто вас любит! Воплощенное равнодушие.

Джуниус нахмурился. «Воплощенное равнодушие»: жена, дочь, все родные только и делали, что обвиняли его в этом. Безразличие, холодность, эгоизм. Упреки. Вечные упреки.

Обиженный, он встал. Надо переодеться, облачиться во фрак, чтобы участвовать в этих омерзительных светских развлечениях.

Белль попыталась его удержать:

– Джуниус, мне так вас недоставало. Я постоянно задавалась вопросом, как у вас дела. Очень за вас беспокоилась и даже страшно тревожилась!

Он отмахнулся от признания:

– Тревожились, вы? Еще чего! Вы бессердечны, как золотая рыбка!

Увидев выражение лица Белль, он притворился, будто смягчает иронию, и с улыбкой прибавил:

– И все же успокойте меня: скажите поскорее, что мисс Грин по-прежнему ненавидит дрожащий голос и чрезмерную сентиментальность. Что она не сделалась на старости лет безобразно романтичной!

С легкой печалью Белль смотрела, как он скрывается за дверью. И думала, что, по сути, они никогда друг друга не знали… И не понимали – за исключением, может быть, той ночи в цыганском таборе в Принстоне. My mad, bad, beloved Junius, с которым, как она думала, у нее так много общего, Джуниус, ее наставник, человек, которому она была обязана всем, не имел ни малейшего представления о том, что она к нему чувствует. И кто она на самом деле.

И это взаимно.

Почему он порвал со своим прошлым? Почему жил в Париже, вдали от своей семьи? Белль понятия об этом не имела.

Они чужие друг другу.

•••

«Этель, дорогуша, – писала она сестре на фирменном бланке, все еще, два года спустя после смерти Большого Босса, обведенном черной каймой. – Ну, рассказывай, что такое повседневная жизнь в браке! Ты счастлива? Да? Нет? Рассказывай, Беляночка моя, рассказывай: дай мне представление об опыте супружества! А здесь, ты не поверишь, просто чудо: мы с Библиотекой Моргана чувствуем себя великолепно – под защитой шести телохранителей, один другого краше!

Кто бы мог подумать, а? После того, как немцы подорвали “Лузитанию” и погибло больше сотни американцев, война ударила по моему хозяину».

О последнем Белль могла бы и не упоминать: в начале июля 1915 года эта новость была на первых полосах газет. Прогерманский экстремист пытался убить Джека Моргана, чтобы пресечь его поставки оружия во Францию. Он явился к Моргану, когда тот с семьей отдыхал в деревне, и, с пистолетом в руке, взял в заложницы двух его дочерей. Джек с женой набросились на этого человека, он выстрелил и несколькими пулями ранил Моргана в живот. Чете удалось его разоружить, связать и сдать полицейским. Пули не причинили непоправимого вреда. Джек медленно поправлялся.

Хладнокровие Моргана во время покушения и храбрость его жены вызывали у всех восхищение. Даже у Белль, которая теперь безоговорочно их уважала. Картину омрачало только то, что теперь он был помешан на безопасности служащих библиотеки. Полиция опасалась, что к нему подошлют других убийц. Похоже, нападавший подчинялся приказам из Берлина. И в самом деле, не было ничего проще, чем застрелить мистера Моргана в Западной комнате, где он теперь обосновался, чтобы вести дела… А вместе с ним и мисс Тёрстон с мисс Грин.

«Результат: он боится за мою жизнь.

И теперь, когда благодаря мне он продал своих Фрагонаров и коллекцию фарфора по высокой цене – для чего пришлось запереть его в кабинете, чтобы торговаться с Дювинами самой и помешать им его обобрать, – он позволяет мне сколько угодно над ним измываться.

Однако он по-прежнему не поддается моим чарам. Возмутительно не замечает моих прелестей. Потому что, видишь ли, этот человек, как он говорит, влюблен в свою жену, а меня считает задушевной подругой. Потому-то и поручает мне принимать его компаньонов в библиотеке, организовывать там заседания совета директоров и помогать ему защищать его финансовые интересы здесь и в Европе.

Он даже разрешает мне покупать для наших коллекций все, что я считаю необходимым. На аукционах я снова могу очень много платить за ценные манускрипты. А ты знаешь, о каких цифрах я говорю, когда речь идет о том, чтобы обогатить Библиотеку.

Я-то думала, что все застыло, окаменело, закончилось… Но никогда я не была настолько свободной.

Правда, жизнь – невероятная штука?»

Полный восторг.

И в самом деле, в 1915 году у Белль установились чудесные отношения с мистером Морганом, близкие к ее сообщничеству с Большим Боссом.

Конечно, без волшебства.

Но и без сцен ревности. Без сентиментальных намеков. И без ссор. Успех тем более поразительный, что Джек всегда относился неодобрительно к близости между отцом и его библиотекаршей.

И, словно этого маленького чуда было недостаточно, Белль только что совершила еще одно: добилась, чтобы ее любовник, издатель Митчелл Кеннерли, встал во главе компании Андерсона, крупного аукционного дома, который некогда организовал торги Хоу и побил все рекорды цен в мировой истории библиофилии.

Теперь, когда Кеннерли стал генеральным директором этого заведения, Белль будет мгновенно узнавать о готовящихся сделках и получит преимущественный – и даже неограниченный – доступ к выгодным предложениям.

Сговор между ними опирался не на страсть. Не было безумной любви – было веселое и беспроблемное братство, обеспечивавшее им подлинную уравновешенность чувств. Со временем их роман – поначалу лишь одно из приключений – превратился в прочную связь, основанную на близости куда более глубокой, чем могло показаться. Тот же бешеный ритм жизни. Та же работоспособность. Та же любовь к роскоши и сильным ощущениям. То же любопытство ко всевозможным удовольствиям. Скоро три года, как они жили в плотском, умственном и духовном согласии.

Напрасно милый Б. Б. презрительно кривил губы при одном только упоминании о возможном соперничестве с «каким-то там Кеннерли». И очень правильно делал, что не доверял ему. К этому человеку стоило присмотреться.

Тридцать семь лет. Воплощенное обаяние, идей и энергии не меньше, чем у Белль: «антрепренер», как говорили в Америке на французский лад. Он только что вселился со своим издательством в шестиэтажный дом на 58-й улице, окрестив его «Митчелл-Кеннерли-билдинг». Пентхаус служил ему гарсоньеркой, подвал – складом для нераспроданных экземпляров. Он издавал авангардистские сочинения, не имел никакого опыта торгов, зато оказался большим знатоком редких изданий. Настоящим библиофилом. «Без книг, – вздыхал он, беспечно потягивая виски, – Бог остался бы немым». Его страстью были старинные переплеты, прекрасная бумага, красивые шрифты и провенанс. Еще одно преимущество Кеннерли в глазах Белль: он замахивался на невозможное… Даже на битву с могущественным Энтони Комстоком, основателем комитета по борьбе с безнравственностью и королем цензуры в Нью-Йорке.

Комсток сражался за сохранение пуританских ценностей, противился всякому прогрессу и почти четверть века терроризировал интеллектуальное сообщество. Ни одно сколько-нибудь значительное культурное событие не могло пройти без него. Ему льстили, добиваясь его благосклонности, за ним ухаживали, его задабривали. Даже оставляли ему лучшее место на торгах. Так что он присутствовал и на знаменитом аукционе Хоу – сидел в театре особняка «Гайд Мэншн» недалеко от кресла Белль. В одно прекрасное зимнее утро 1913 года Комсток в сопровождении двух полицейских и федерального уполномоченного явился в издательство Кеннерли, чтобы надеть на него наручники. Митчелл обвинялся в том, что он попрал мораль, выпустив роман под названием «Агарь Ревелли». А потому Комсток пришел арестовать его и забрать весь тираж, назначив безумную сумму залога в полторы тысячи долларов. Любой другой издатель на месте Кеннерли заплатил бы штраф и быстро изъял бы книгу из продажи.

Но не Митчелл – он не сделал ни того ни другого.

Из-за решетки он обратился к своим друзьям-журналистам, к тем, кого часто принимал и щедро поил в своем кабинете, и попросил напечатать в их газетах его «открытое письмо». «Я издал этот роман в январе 1912 года, – писал он, – в тот момент, когда его сюжет был на повестке дня, поскольку речь шла о смехотворно низком жалованье молодых продавщиц в больших магазинах и о том, какое развращающее действие это оказывает на нравственность девушек. Подобная книга может шокировать лишь тех, кто никогда не выходил за тесные рамки провинциализма в политике, литературе, искусстве и даже в знании жизни». В день слушаний по его делу, 5 февраля 1914 года, зал суда был набит битком. Самая влиятельная фигура книжного мира – мисс Белль да Коста Грин – собрала клаку, ее поддержали все писатели, литературные критики и суфражистки, усердно листавшие «Агарь Ревелли». Четыре дня спустя суд вынес решение. Полная победа: Кеннерли был оправдан.

Теперь он выступал на нью-йоркских подмостках в роли смелого издателя. Не обязательно выпускающего бестселлеры, но отстаивающего свободу мысли и защищающего литераторов.

Однако в реальности дела обстояли несколько иначе. В тамбуре перед его кабинетом толпились романисты, поэты и эссеисты, напрасно дожидавшиеся от него гонораров. Поставщики, чьи счета он не оплачивал. Бывшие любовницы, которых он нанимал секретаршами за астрономическое жалованье, чтобы брошенные его простили. И хорошенькие женщины, которых он приглашал выпить рюмочку в его пентхаусе на шестом этаже, а потом там же и укладывал в постель. Ревнивая телефонистка, сидевшая в приемной «Митчелл-Кеннерли-билдинг», не пускала туда его официальную фаворитку, мисс да Коста Грин, вынуждая ее ждать снаружи, в машине, чтобы избежать скандала и истерики. Но когда Митчелл шел через холл и бросал, не обращаясь ни к кому конкретно: «Я иду в турецкие бани отеля “Билтмор”!» – все его служащие знали, что он идет обедать с мисс Грин. И что в этот день он уже не вернется в контору… А может, даже и несколько дней не появится.

Таким был человек, чью кандидатуру на должность директора Аукционной компании Андерсона поддержала Белль. На торгах столь тесный союз открывал им тысячи возможностей профессионального кумовства.

Мастерский ход с обеих сторон.

С одной только небольшой разницей: Кеннерли, испытывая огромную потребность в деньгах, не видел различия между личными тратами и расходами аукционного дома, на который работал. Говоря яснее, он щедро черпал из кассы… Наедине Белль его за это клеймила. У него дома и везде.

Она вполне находила удовольствие в любовных встречах с человеком сомнительной нравственности и гибкой совести, но ее честность должна была оставаться безукоризненной. Она тщательно избегала того, чтобы ее собственные устремления не пересекались с интересами Моргана-отца или Моргана-сына. Всеми силами защищая имущество мистера Джека от жадности Дювинов, благоразумно распоряжаясь доверенными ей огромными суммами и храня безупречную верность библиотеке, она заслужила симпатию всей семьи Морган. Дочери и вдова Джея Пи полностью ей доверяли, хотя и могли бы осудить ее за непристойное поведение и вульгарную речь – правда, в их присутствии Белль очень старалась не давать воли языку.

Осенью 1916 года Джек снова прибавил ей жалованье. И новости об оглушительном успехе этой «юной особы» у двух поколений банкиров снова заполнили первые полосы газет.

Как ни странно, Белль уже не так, как раньше, тревожилась из-за рекламы подобного рода. Даже соглашалась давать интервью и нежилась под вспышками фотографов. На вопросы журналистов о ее будущей свадьбе она, смеясь, отвечала: «До сих пор я не нашла ничего более волнующего, чем моя работа в библиотеке мистера Моргана. Но как только появятся какие-то новости… даю честное слово вам рассказать, только вам одному, вы все узнаете первым!»

В тридцать семь лет – официально ей было двадцать семь, Белль все еще убавляла себе возраст, – она почувствовала, как разжимаются тиски, всю жизнь ее державшие.

Летом 1915 года ее отец наконец получил наследство кузена Уэрса – причитавшуюся ему долю и долю Рассела, сына, которого суд Филадельфии официально объявил умершим. И потому Белль готова была биться об заклад, что профессор Гринер будет молчать, ему больше ничего от них было не надо.

«Думаю, удача приходит к тем, кто готов ее принять» – такой заголовок появился в The Evening Sun 19 октября 1916 года. «“…И что успех – вопрос честности”. Так высказывается мисс да Коста Грин, одна из самых могущественных деловых женщин в мире».

Сегодня Белль и в самом деле могла создавать и разрушать карьеры.

А еще сумела обеспечить младшую сестру щедрым приданым и выдать ее замуж за сына известного нью-йоркского врача… Тедди была безумно влюблена в него, и ему выпало счастье понравиться «одной из самых могущественных деловых женщин в мире».

Но все же при одном условии: Тедди повторит свою клятву, и у нее никогда не будет детей. Насчет этого старшие сестры и брат слово сдержали. Ни Луиза, ни Этель, ни даже Рассел не обзавелись потомством, хотя все были в браке уже несколько лет. Как они с этим справлялись? Тайна. Но факты оставались фактами.

Брак – хорошо. Но не дети.

Тедди пообещала все, чего от нее хотели.

Ее любимого звали Роберт Маккензи Леверидж. Инженер, как Рассел, высокий блондин с ослепительной улыбкой… Воплощение радости жизни. И невинности – это в двадцать шесть-то лет.

При этом он был намного моложе невесты. Тедди, верная семейной традиции, говорила, что недавно достигла совершеннолетия – двадцати одного года, хотя на самом деле ей было на десять лет больше. Об этой мелочи ее нареченный не знал.

Свадьба, которую отпраздновали 1 сентября 1917 года, стала последним большим светским событием до отправки американских войск в Европу. Шестого апреля Конгресс проголосовал за вступление Соединенных Штатов в войну на стороне Франции, Англии и России. С тех пор молодые солдаты не переставая проходили военную подготовку. В том числе и Роберт Маккензи Леверидж: в мае 1917 года его мобилизовали в батальон пулеметчиков и отправили в лагерь Уодсворт в Южной Каролине. Ему дали отпуск для женитьбы, а потом он должен был вернуться в Уодсворт вместе с женой и пробыть там до отправки на фронт.

Женевьева и Белль счастливо улыбались сквозь слезы: Рассел торжественно вел к алтарю их малышку Тедди, и сама Тедди шла навстречу возлюбленному – сияющая Тедди в роскошном подвенечном платье от Ворта.

Они переглянулись, стоя бок о бок в первом ряду, одинаково восхищенные. Кто бы поверил, что такое возможно, что эта картина станет реальностью: их малышка дает брачный обет перед тремя епископами в церкви Святого Фомы.

•

– Я уже видеть не могу, как эти тетки безостановочно вяжут носки для солдат… Раздражает и нелепо выглядит.

Поздно вечером восьмого августа Белль вернулась после одного из благотворительных представлений, которые то и дело давали в оперном театре.

Как все светские женщины, она помогала стране. Даже состояла в нескольких комитетах, в частности в Комиссии помощи Франции, где была одной из самых активных участниц.

Кроме того, с обычной своей энергией она собирала средства для американского Красного Креста, только что реорганизованного одним из компаньонов Джека при поддержке банка Моргана, устраивала художественные выставки в пользу нуждающихся матерей и вдов и выплачивала из собственных средств тысячу долларов Ассоциации молодых христиан[58] для раненых молодых солдат.

Вечер в Метрополитен-опере так затянулся, что Женевьева отослала горничную спать и, чтобы помочь дочери раздеться, сама ждала ее в гостиной. Стены и полки вокруг казались странно голыми. «Мадонна с Младенцем» Бернардо Дадди и «Ангел Благовещения», дивные полотна эпохи Возрождения, исчезли – а с ними и персидские миниатюры, и китайские вазы, которые коллекционировала Белль. Она отдала их на выставки.

Теперь, когда брат и сестры вылетели из гнезда, она, не зная, к каким финансовым катастрофам может привести война в Европе, сочла благоразумным перебраться в жилье поменьше на 38-й улице. Женевьеву оно вполне устраивало. Кроме ее спальни, здесь были кабинет, достаточно просторный, чтобы в отсутствие мужа там ночевала Тедди, и комната для прислуги. Квартира Белль находилась за двойной дверью, отделявшей ее от общих помещений. Она более чем когда-либо оберегала свою личную жизнь и дорожила возможностью ложиться в свою постель с кем заблагорассудится.

– Они вяжут в ресторане, – Белль швырнула перчатки на диван, – вяжут в музее. Они даже в опере вяжут во время антрактов. Хотя, продав самый маленький из своих бриллиантов и отказавшись от самого недорогого шампанского из тех, что обычно пьют, все эти тетки могли бы накупить тысячи носков и немедленно отправить их в Европу!

Женевьева сражалась с десятками крохотных пуговок на спине вечернего платья дочери.

– Слава Богу, Рассел вышел из призывного возраста, – начала она словно в завершение долгих рассуждений. – И мои зятья тоже… По крайней мере двое из них. Зато наша бедняжка Тедди…

– Могла бы поднять задницу и помогать нам в комитетах.

Белль быстро и без стеснения раздевалась, вытаскивала шпильки из волос, снимала драгоценности, чулки, туфли, бросала все это куда попало. Продолжая в том же духе, она вскоре вышла бы из гостиной совершенно голая.

Тараторила Белль так же быстро, как вертелась под руками матери:

– Тедди все же могла бы встряхнуться! Нам повсюду требуются головы и руки. В Красном Кресте. В женском клубе. И даже в библиотеке. Там есть чем заняться. Она могла бы вести учет распискам за пожертвования, которые мистер Джек делает ассоциациям… Все лучше, чем изводиться, целыми днями валяясь здесь в постели!

– Она тоскует по Роберту. И ей страшно.

– Она знала, что их медовый месяц будет коротким, что его после подготовки отправят во Францию. Знала, выходя за него замуж. Знала, проводя с ним ночи в Уодсворте. Когда он уехал…

– К тому времени, как он уехал, наша бедняжка Тедди и трех месяцев с ним не прожила.

Белль пожала плечами.

– Мама, идет война. Не тот момент, чтобы начинать мирную супружескую жизнь! Неподходящее время.

В самом деле, перед Рождеством командование 27-й пехотной дивизии отправило по домам всех жен 104-го пулеметного батальона. И Тедди вернулась к матери – вернее, к сестре – по адресу, который Роберт указал в своих военных бумагах, «если понадобится известить: Восточная 38-я, 145». За несколько дней до отправки он приехал туда к жене. Недельный отпуск в Нью-Йорке.

Тедди опомниться не могла после этих семи дней счастья. Роберт простился с ней на перроне Центрального вокзала весной 1918 года, 17 мая отплыл из Ньюпорта-Ньюс в Виргинии, 30-го прибыл в Кале. С тех пор он сражался во Фландрии.

– Они и правда оба были такие трогательные в те дни, которые провели вместе! – согласилась Белль. – И сердце разрывалось смотреть, как они прощаются. Это правда, на Тедди без него больно смотреть, – задумчиво повторила она. – Но я не слишком беспокоюсь: с нашими войсками в Европе победа союзников не за горами. Вот увидишь, Роберт скоро вернется и поселится у нас… – Белль улыбнулась. – И тогда с ним начнутся сложности, как со всеми мужьями моих сестер!

– Будем об этом молиться. Потому что наша бедняжка Тедди…

– Перестань называть ее «нашей бедняжкой Тедди»!

– …Скоро станет матерью.

Белль, уже собравшаяся уйти к себе, резко остановилась.

– Что ты сказала?

Она побледнела, голос стал ниже. Женевьева и глазом не моргнула, пока Белль наступала на нее.

– Тедди беременна.

Белль помолчала, затем проворчала сквозь зубы:

– Идиотка! – И взорвалась: – Нетрудно же за этим следить!

– Тедди замужем, дорогая моя.

– Ну и что? Луиза и Этель тоже замужем. И они сделали то, что требовалось. Тем или другим способом устроились так, чтобы обеспечить нам защиту. Я даже осмелюсь сказать, что они пожертвовали собой, чтобы уберечь нас всех от катастрофы. А теперь из-за этой безответственной… тряпки, которая не желает взрослеть и вытворяет черт знает что… С Тедди всегда все было ясно, – прошипела она. – Вечная угроза. Не сдержала слова, а ведь клялась!.. И на каком же она месяце?

– Понятия не имею.

– Вряд ли это случилось давно! Роберт был здесь в конце апреля. Самое позднее – первая неделя мая. – Белль подсчитала на пальцах. – Четыре месяца. Она еще успеет…

Теперь взорвалась Женевьева.

– Как ты могла подумать о такой мерзости!

– У нее нет выбора. Она не может позволить себе такой риск.

– Ни за что!

Тедди появилась внезапно и встала на пороге кабинета, служившего ей спальней. Маленькая, стройная, тоненькая, как все девушки да Коста Грин, она и в самом деле казалась совсем юной, почти подростком. В длинной белой ночной сорочке, с темными кудрями, рассыпавшимися по кружевному воротнику – воплощение романтической героини… И все же она ничуть не походила на Луизу и Этель: ни их бледности, ни льняных волос. С Белль и Расселом у нее тоже было мало общего, хотя подобно им Тедди могла сойти за уроженку Средиземноморья. Разве не наряжали ее Кармен на всех костюмированных балах ее детства? Роль испанки соответствовала ее внешности, думали сестры. Но не ее природной пассивности.

Они ошибались. Тедди была куда более страстной натурой, чем позволял предположить ее флегматичный темперамент.

Она поручила матери сообщить брату и сестрам о том, что беременна. Знала, что новость их не обрадует. Они ведь заставили ее повторить перед свадьбой торжественную клятву не рожать. Опасаясь реакции Белль, Тедди дождалась ее возвращения и подслушивала за дверью. Но, едва услышав о возможности потерять ребенка, она испытала потрясение. Ни одна семейная ссора не доводила ее до такого панического ужаса.

– Ни за что! – повторила Тедди. – Я жду ребенка от мужа.

Белль безжалостно подхватила ее довод.

– Возможно. Но что подумает твой муж, вернувшись с войны? Скажи мне… Что подумает Роберт, увидев свою жену с негритенком на руках?

Тедди промолчала. Белль ответила за нее:

– Он подумает, что ты переспала с негром. Или что ты сама негритянка. В обоих случаях белого человека это не обрадует. Это плохая новость. Он поймет, что ты его обманула, и я его обманула, и Рассел, и мама, и вся наша семья. И будет прав! А как, по-твоему, отреагируют его родные? Я знаю твоего свекра, могущественного доктора Левериджа, он устроит публичный скандал. Что тогда станет с тобой, с женщиной, которая женила Роберта на себе, соврав насчет своего имени, своего возраста и своей расы? От тебя потребуют развода по причине мошенничества. И что будет с твоим ребенком? Если ты воображаешь, что Роберт его признает, ты заблуждаешься. Если думаешь, что мы сможем и дальше жить здесь, тоже заблуждаешься! Придется забыть и о квартире на 38-й улице, и обо всех удобствах, к которым ты привыкла. В отличие от нас, ты не знала других жизненных условий! Если твой ребенок окажется черным… Мы все вернемся к тому, от чего ушли.

Тедди расплакалась.

Женевьева, возмущенная жестокостью и низостью слов Белль, пыталась ее оттолкнуть.

В конце концов Белль посторонилась, пропуская обеих в кабинет. Но перехватила мать по пути:

– Тедди о других не подумала – только о себе, а ты ее защищаешь, потому что хочешь внуков. Думаешь получить все и сразу. Но о последствиях надо было думать раньше! Это твои собственные слова, ты достаточно часто их повторяла! У нас одна авантюра на всех, мы, Грины, связаны тайной нашего происхождения. Если ни один не предаст, никто не узнает. Предающий ставит под удар всех остальных. И ты этого человека благословляешь?

– Ты, – рыдала Тедди, – самая омерзительная расистка на всем свете!

Женевьева подвела итог шестью убийственными словами:

– Такое же чудовище, как твой отец.

•

Белль могла лишь примириться с неизбежным. С раздражением наблюдать, как округляется живот Тедди. И в тоске и тревоге молиться, чтобы Господь уберег их от того, что она воспринимала как катастрофу.

В остальном атмосфера в доме стала невыносимой. Тедди больше ни слова ей не сказала. Женевьева была сама непроницаемость.

Обе, таясь от Белль, разговаривали только о ребенке и усердно вязали пинетки.

В конце сентября она не выдержала. Сбежала оттуда, что теперь называла «детской на 38-й улице» и перебралась в одну из гарсоньерок Кеннерли. И потому в октябре, когда пришло письмо, адресованное миссис Р. М. Леверидж, ее не было дома.

Вопль Тедди, прочитавшей его, на много недель станет последним звуком, какой она издала.

«Умер 17 августа 1918 года в госпитале Эскельбека от ран, полученных в бою».

Рядовой Роберт Маккензи Леверидж погиб, пытаясь спасти двух своих товарищей на линии фронта в Поперинге в Бельгии. Ему посмертно воздадут воинские почести. Роберту было двадцать семь лет. Он так и не узнал, что вскоре станет отцом.

С этого осеннего дня Тедди перестала разговаривать и есть. Она даже вставать уже не могла.

Ликование по случаю перемирия через несколько недель после того, как ее постигло несчастье, радостные крики на улицах, фанфары и петарды окончательно вогнали Тедди в депрессию.

Ее горе с каждым днем росло и все больше тревожило родных. Она падала в пропасть, из которой ничто не могло ее вытянуть. Даже толкавшийся в животе ребенок. Ей и дышать не хотелось, она не желала чувствовать растущую внутри нее жизнь.

Видя ее в таком отчаянии, Женевьева опасалась попытки самоубийства. Белль разделяла этот страх. Обе требовали никогда не оставлять ее одну. Они так боялись ее потерять, что все надежды возлагали на появление ребенка.

Теперь Белль напоминала Тедди, что ее любимый продолжит жить в малыше. Напрасно старалась. Тедди слишком глубоко ушла в свою боль, чтобы услышать слова надежды.

А к тому времени как в январе 1919 года подошел срок, горе так измучило ее, что акушерка сочла своим долгом предупредить: роды будут трудными.

•

Во время родов Белль, как, наверное, делал бы Роберт, ходила взад и вперед перед дверью сестры в ожидании новостей. Женевьева, прихватив с собой тазы и пеленки, скрылась в комнате и больше оттуда не выходила. Было слышно, как тяжело дышит Тедди и как акушерка ее подбадривает.

Белль не справлялась с тревогой, ее затопили противоречивые переживания: «Только бы Тедди выдержала… Только бы ребенок оказался не слишком темным! Только бы она выжила… Только бы этот малыш не перевернул всю нашу жизнь вверх дном!» Врачу, вызванному ею из больницы, она отдала одно распоряжение: «Прежде всего спасайте мать».

От внезапно раздавшегося детского крика у Белль кровь застыла в жилах. Она рванулась в комнату. Акушерка преградила ей путь и попросила подождать.

Кто бы мог предугадать, что станет с Белль, когда она увидит своего племянника?

Вдохнув его младенческий запах и почувствовав тяжесть крохотного тела на руках, прижав его к груди и увидев, как малюсенький кулачок обхватывает ее палец, она растаяла. Никогда Белль не испытывала такой нежности… И никто ее такой не знал.

Она и не подумала пересчитывать пальчики на ножках под пеленками. Ей и в голову не пришло восхищаться светлым пушком на голове и молочно-белой кожей. Ни слова на эту тему. Ни легкого вздоха облегчения. Внешне ничто не выдавало в ней хоть какого-то беспокойства.

Белль тут же заявила, что он – вылитый ее мистер Морган. Поразительное сходство! Тот же разрез глаз. Даже рот в точности как у Большого Босса.

Кого угодно это заявление привело бы в ужас.

Только не Тедди.

Совершенно равнодушная к сыну, она не взяла его на руки. Даже посмотреть на него не захотела. Сколько ей ни подносили младенца, она его отталкивала.

Как она хочет назвать своего мальчика?

Тедди отворачивалась, не желала отвечать.

Может быть, дать ему имя отца? Ведь в семье Роберта так было принято?

Белль, в конце концов осознавшая, до чего бестактны ее восклицания насчет сходства младенца с Джеем Пи Морганом, теперь рассыпалась в заверениях, что новорожденный похож на Роберта Левериджа. Невероятно. Одно лицо!

Роберт Маккензи Леверидж-младший.

И пока она любовалась ребенком и не переставая ласкала его, с безграничной любовью уже называя «нашим дорогушей Бобби», молодая мать безутешно плакала.

•

Именно Белль пришлось выбирать для него нянь, потом гувернанток… Благополучие Бобби, питание Бобби, одежда Бобби, образование Бобби. Она обеспечивала все, следила за всем, играла в его жизни все роли.

Тедди, погруженная в глубокую депрессию, не только не занималась, но даже не интересовалась ребенком.

Так что первым словом, которое произнес Бобби в полтора года, было не mommy – «мама». И не grandma – «бабушка», хотя Женевьева всегда была рядом. Это было имя той, что играла с ним, часами сидя в его манеже или лежа на полу в гостиной, той, кого он ждал вечерами и к кому бежал, услышав, что она вернулась: Булль… Прозвище, которое мисс Тёрстон когда-то дала мисс Грин. Случайность.

Потом Белль станет Auntie Bull – «тетушкой Булль». А еще позже, когда Бобби подростком начнет учить французский и сумеет перевести прилагательное belle как beautiful, он придумает игру слов: Beautybull – Бьютибулль.

Но больше всего ошеломляло поведение Белль. Она совсем выжила из ума. Конечно, она по-прежнему работала как заведенная. Интересовалась всеми новинками. Каждый вечер выходила в свет. Путешествовала: в Ватикане наблюдала за реставрацией коптских манускриптов, прервавшейся из-за войны; в Лондоне участвовала в аукционе, который ей удалось отодвинуть с января на май 1919 года… Неслыханная для «Сотбис» отсрочка – только из-за того, что в Нью-Йорке родился племянник мисс да Коста Грин. Продолжала она и обедать в замках английских аристократов, и принимать у себя всех подряд. Крутить романы на один вечер или на десять. Развлекаться с Кеннерли и с ним же заниматься делами библиотеки мистера Моргана. Писать Б. Б. бесконечные письма, которые он всегда находил слишком короткими, и встречаться с ним по всей Европе.

Но центр ее жизни сместился. Несчастной Тёрсти в уединении Северной комнаты приходилось слушать, как Белль, не умолкая, рассказывает о шалостях и очаровательных проделках Роберта М. Левериджа-младшего.

•

Белль повезло, ценность ее вложений не только не упала, как она опасалась в 1914-м, но и утроилась за время войны.

Теперь личное состояние позволяло ей поселить свое семейство в просторной двухэтажной квартире совсем рядом с библиотекой. Бобби, Тедди, Женевьева, гувернантка, кухарка и горничная – на первом этаже. Сама Белль заняла второй, там были ее апартаменты и залы для приемов. Обе квартиры соединяла внутренняя лестница рядом с комнатой Бобби… На случай, если ему приснится кошмар и он будет плакать, а гувернантка не услышит.

После пяти переездов Белль проживет здесь – в доме 123 на Восточной 38-й улице – больше двадцати лет. Все ради того, чтобы у Бобби была стабильность.

На самом деле история любви ребенка и Бьютибулль началась с первого же часа.

Взаимная, мгновенная и безоговорочная страсть.

И все же эта прекрасная гармония едва не разлетелась вдребезги, когда Тедди пришла в себя.

Из этой трясины ее вытащил один из прежних воздыхателей, некий Роберт М. Харви, который приударял за ней в юности и теперь снова сделал ей предложение. Тогда Белль не одобряла его ухаживаний за сестрой, да и теперь относилась к нему с недоверием.

Харви, внук иммигрантов-ирландцев, работал управляющим на фабрике ковров и был слишком беден, чтобы обеспечить Тедди хоть сколь-нибудь прочное финансовое положение. Его, по словам Белль, не интересовало ничего, кроме трубки, пива и приятелей. Послушать ее, так он не только небогатый, но и необразованный, живет в жалкой дыре и якшается только с неотесанными мужланами. Неодобрение Белль усиливалось из-за того, что, выйдя замуж за Роберта Харви, Тедди забрала бы сына с собой, в новую семью.

Паника. Мысль о расставании с Бобби была непереносимой. Белль потеряла сон. И способность смотреть на ситуацию со стороны. Куда подевались ее привычное легкомыслие и кажущаяся беспечность, когда что-то ее затрагивало? Белль даже не пыталась скрыть ужас. Стоило заговорить на эту тему, и она начинала сходить с ума. Неужели Тедди лишит сына Роберта Левериджа достойного воспитания? Будет растить его в Пакстанге, в Пенсильвании? И лишит всего, что положение его тетки и любовь бабушки могли ему дать в Нью-Йорке?

Женевьева уже толком не знала, чью сторону держать. Она признавала, что Харви не самый подходящий муж для Тедди… Но он вернулся с войны. И если этот славный малый вернет ее дочери желание жить, она готова принять его с распростертыми объятиями.

Тедди вела себя нерешительно. Она не была влюблена в Харви, но его верность и его страсть воспринимала как шанс. Якорь спасения среди несчастья. Он давал ей возможность покончить с вдовством и сбежать из двухэтажной квартиры на 38-й улице. Она терпеть не могла это жилище. По правде сказать, она уже не выносила ни забот Женевьевы, ни щедрости и деспотизма Белль. Тедди задыхалась между этими двумя природными стихиями, матерью и сестрой. И потом, ей необходим был мужчина рядом.

Проблемой и огромной тревогой оставался Бобби. Тедди признавала, что у нее отсутствует материнский инстинкт, и винила себя в этом. Судьба отрезала ее от сына. И теперь она была для ребенка чужой. Он редко ее целовал. Никогда не искал. Сама Тедди, как ни старалась, не могла преодолеть неловкости и робости в его присутствии. Ей было очень не по себе. Она неспособна была с ним играть, неспособна его поцеловать, неспособна его обнять, при нем она чувствовала себя парализованной и старалась его избегать.

Неужели она и впрямь лишит мальчика любви обожавшей его тетки, чтобы навязать отчиму, который к нему равнодушен?

В январе 1921 года, во второй день рождения Бобби, сражение было в самом разгаре.

Белль по-прежнему была против повторного брака Тедди – или, вернее, неизбежности ее ухода вместе с ребенком. Она вела против нее открытую войну, которую молодая вдова не выдерживала.

И Тедди в конце концов уступила. Или, вернее, купила себе покой, согласившись отдать сына.

Договорились, что Белль будет финансово обеспечивать все потребности Бобби до его совершеннолетия.

И еще договорились, что для большей ясности и простоты всех деловых действий, которых потребует воспитание мальчика, Белль станет его опекуншей. Тедди даже позволила ей официально усыновить Бобби, оформив все полагающиеся бумаги и подписав их у нотариуса. Однако поставила два условия: Бобби должен знать, кто его биологическая мать, и будет проводить у нее, в новой семье, все школьные каникулы.

Сделку заключили меньше чем за пять минут.

В сорок два года Белль да Коста Грин купалась в блаженстве, от которого, как считала, должна была навсегда отказаться.

Мать.

Мать-кормилица, приемная мать, счастливая мать самого прелестного мальчика на свете.

•••

Утром 17 февраля 1924 года по улицам Нью-Йорка мел поземку ледяной ветер. Стоял лютый мороз.

Пятилетний Бобби героически поднимался по ступенькам мраморного дворца на 36-й улице. Дать руку он отказался: хотел подняться по лестнице, по которой каждый день ходила его Булль, и непременно «совсем один!». А главное – хотел узнать, куда она исчезает, когда расстается с ним по утрам. Сегодня Булль обещала показать ему свои владения.

Она внимательно следила за усилиями ребенка, присматривала за ним, чтобы не упал. Но, верная своему давнему девизу «Живи и давай жить другим», предоставила ему в одиночку сражаться с ветром и с высокими ступеньками.

Их длинные темные зимние пальто резко выделялись на фоне мрамора. Женщина и ребенок поднимались медленно. Неважно. Теперь у нее было сколько угодно времени, чтобы подняться на самый верх. Надо только беречься – как бы не поскользнуться, удерживая Бобби. Тем более что другой рукой она прижимала к себе стопку газет, которые собиралась показать Моргану.

Пресс-конференция, состоявшаяся накануне в библиотеке, показалась ей настоящим испытанием… Хотя этот день и увенчал годы трудов.

Джек согласился принять журналистов только при условии, что Белль будет произносить речи и проводить экскурсии вместо него. Он ненавидел прессу. Как его отец. Настоящая фобия. Она же, убежденная в том, что совершенно необходимо придать блеск и даже максимальную огласку принятому им решению, долго умоляла его принять тридцать человек, которых лично отобрала. Репортеров и фотографов, способных оценить значительность события. Она будет держаться с ним рядом и подавать реплики. Они выступят вдвоем. Но пусть Джек сам пригласит их в Западную комнату, пусть сам проведет по проходам Восточной комнаты и даже среди полок хранилища; пусть любезно покажет им Евангелия из Линдау, украшенные драгоценными камнями, Кембриджскую Библию, которую, возможно, целовал на эшафоте английский король Карл I, и все сокровища коллекций… которыми он больше не владел.

А потом The New York Times, New York Tribune, The Boston Globe – все главные ежедневные газеты страны, которые она сейчас держала под мышкой, опубликовали фотографию мистера Джека. И у каждой на первой полосе был заголовок: «Удивительный подарок – Морган приносит свою библиотеку в дар публике».

Триумф Белль. Мечта всей ее жизни.

«Вчера мистер Дж. П. Морган, в память об отце, Джоне Пирпонте Моргане, международном банкире и великом коллекционере, передал в дар свое личное собрание книг, по значительности равное библиотеке Британского музея и оцениваемое в сумму от восьми до четырнадцати миллионов долларов.

Сверх того мистер Морган гарантирует дотацию в полтора миллиона долларов на содержание здания, хранение произведений и пополнение коллекций.

Отныне библиотекой будет руководить правление, в которое войдут шесть человек. Мистер Морган его возглавит. Мисс Белль да Коста Грин станет пожизненным директором библиотеки.

Слухи о намерениях мистера Моргана распространились по всей Европе. На столе мисс Грин растет кипа запросов, исследователи готовы выстроиться в очередь перед чудесным ренессансным дворцом на 36-й улице. Успех такой, что вскоре студенты со всего света будут штурмовать Библиотеку Джона Пирпонта Моргана.

Ученые и любители книг считают этот дар самым удивительным за всю историю знаний».

Итак, Белль Марион Грин достигла своей цели, того идеала, который Джуниус внушил ей в Принстоне двадцать лет назад.

Чтобы сокровища семьи Морган были доступны не только друзьям владельцев. Предназначены не только для сильных мира сего. Чтобы каждый имел свободный доступ к манускриптам, инкунабулам, гравюрам, ко всему прекрасному, что она сама продолжала собирать.

Конечно, после войны книга почетных посетителей превращалась в международный справочник знаменитостей. Там появились подписи мэра Лиона Эдуара Эррио, писателя Конан Дойля, Робера де Монтескью, Агаты Кристи, а вскоре – Марии Кюри. Для приезжих знаменитостей стало обязательным посетить библиотеку мистера Моргана. Белль упоенно и увлеченно их принимала. Но ее интерес не ограничивался немногими счастливчиками. Совсем наоборот.

«Дать как можно большему числу людей, как говорил Джуниус, то, что поспособствует обучению студентов, станет вкладом в культуру Америки и память человечества».

Миссия выполнена.

И все же для Белль приключение только начиналось. Ее должность во главе библиотеки – она стала Королевой книг, которую никто не сместит, – позволяла Lady Directress of the John Pierpont Morgan Library Белль да Коста Грин и дальше преследовать свою мечту и довести дело до завершения.

Она уже подготовила несколько выставок в Нью-Йоркской публичной библиотеке на 42-й улице и выбирала, что дать для выставки в Метрополитен-музее, которую назвала «Искусство книги». Это событие должно было представить зрителям самые редкие и самые великолепные экземпляры из ее коллекций. Витрины выстроятся в залах музея в ожидании, пока шесть попечителей Библиотеки Моргана займутся возведением здания, о котором мечтала Белль: флигель, примыкающий к мраморному дворцу, с хорошей акустикой для запланированных ею лекций, с ошеломляюще современными освещением и вентиляцией.

Бесконечное стремление сохранять красоту и передавать знания.

Бобби медлил у входа. Не осмеливался двигаться дальше, испугавшись статуй в нишах и преградивших путь высоких бронзовых дверей.

Он крепко уцепился за руку своей Булль.

Она ласково склонилась над ним, зашептала ему на ухо:

– Когда станешь большим, дорогуша, сможешь приходить сюда без меня. Для того, чтобы войти, тебе не понадобится ничье покровительство. И ты будешь сколько угодно рассматривать и читать все прекрасные книги, которые я сейчас тебе покажу.

Ребенок кивнул.

Две маленькие фигурки, держась за руки, исчезли за створками бронзовых дверей.

•

Материнство, грядущее – Белль завоевала все.

Во всяком случае в 1924 году она могла в это верить.