Welcome home[55]. В четверг 10 апреля 1913 года Белль готовилась к прибытию Большого Босса. Не ломала руки, не кричала. Никакой театральности. Она не плакала. Тёрсти слышала, как стучат ее шаги по мрамору. Как раньше. Слышала, как она хлопочет. Как раньше. Единственное отличие: голоса Белль больше не было слышно. Белль, эта трещотка, говорившая громко и быстро – миллион слов в минуту, – не произносила ни слова.

Скорбь и молчание разом сделали ее сдержанной и строгой. Покончено с перьями на шляпах, вычурными украшениями и модными нарядами. В трауре она в конце концов стала воплощением того персонажа, которым никогда не желала быть. Скромной, невидимой библиотекаршей.

Десять дней и десять ночей – с тех пор, как пришла роковая телеграмма, – она наводила глянец в библиотеке, машинально повторяя то, что делала каждый раз перед возвращением Моргана.

…Сколько было возвращений за восемь лет? Белль пыталась сосчитать их и никак не могла принять, что этот раз – последний.

«Мои сердце и жизнь разбиты», – призналась она Б. Б., сообщая о кончине «кумира ее души». И все же не осознавала всей глубины утраты, которая ее постигла. Если бы она видела Моргана больным, если бы ухаживала за ним, сидела у его изголовья, может быть, у нее не было бы этого неотвязного ощущения зыбкости. «Я словно окутана плотным туманом. Не могу ни представить себе будущее, ни думать о нем. Даже ты, Б. Б., не знаешь, насколько он был для меня всем».

Белль говорила о Моргане в прошедшем времени, но продолжала мысленно обращаться к нему.

Горе обрушилось слишком внезапно. И пустота была слишком далеко. Невозможно смириться с его отсутствием.

Его присутствие все еще ощущалось! Разве не расписал он церемонию похорон до мельчайших подробностей? Выбрал гимны, которые будут петь во время мессы; продумал поездку на кладбище в Хартфорде и погребение рядом с отцом.

Он застанет все в полном порядке.

Белль проверяла, есть ли в ванной его любимое мыло и одеколон, а на письменном столе – фирменные бланки и счета на подпись.

Это для него она раскладывала соболезнования от музеев всего мира, столь многим обязанных его щедрости, и сожаления от целых стран, которым он оказал множество услуг. Письма от короля Англии Георга V, короля Италии Виктора Эммануила III, германского императора кайзера Вильгельма II, президента Раймона Пуанкаре, от глав всех европейских правительств и тысяч других персон, которым семья Моргана должна будет ответить. Это для него Белль размещала венки, кресты, подушки, пальмовые ветви, принесенные ему цветы. Для него договаривалась об организации полицейских кордонов, которые сдержат натиск репортеров, чью бестактность он так ненавидел. Силы порядка избавят его от шума почитателей или противников вроде тех, что толпились у его гроба, когда он покидал римский «Гранд-отель».

Белль знала, что итальянская армия проводила Моргана как монарха под звуки похоронного марша до поезда, увезшего его в Париж. Что французские солдаты воздали ему почести в Гавре. Что «Францию», везущую его останки, в Нью-Йорке встретят приспущенные флаги, а Биржа на Уолл-стрит в утро похорон не откроется. После унизительного допроса – столько почестей, которые он оценил бы… Но Белль не воспринимала все это как реальность.

Еще она знала, что из порта его, в нарушение обычая, повезут не домой. Ни в здание банка на Уолл-стрит, 23, ни в дом дочери – Луизы, ни к преемнику – Джеку. Его, как и при жизни, привезут в библиотеку, прямо к ней.

Друзья простятся с Морганом среди его книг и картин, среди тысяч роз, заказанных Белль у Торли, его любимого флориста. Розы – белые, как все цветы, которые он посылал своим «блондинкам». И красные – как шелк с гербом кардиналов Киджи, которым были обиты стены его кабинета. Здесь, в Западной комнате, рядом со своими «Кекстонами» и Библиями Гутенберга, он доиграет свою сольную партию и будет говорить с ней до последней минуты.

Только когда гроб внесли в двойные бронзовые двери и Белль посторонилась, пропуская членов семьи, она наконец поняла, что не будет больше дикарских песен и огненных плясок, не будет радости после удачной охоты за сокровищами.

«Прекрасная жизнь, в которой мы были рядом, погребена в могиле вместе с ним».

•

Теперь ее судьба была в руках детей Джея Пи Моргана, а точнее – Джека. Белль понятия не имела, как он намерен с ней поступить. Она ждала худшего от этого человека, которого всегда считала скучным и равнодушным. И ошиблась. Он проявил – при таких обстоятельствах – удивительные такт и любезность. Не только пригласил ее поехать в церковь в машине вместе с его близкими, но и усадил на свою скамью и предложил после мессы отправиться в частном вагоне с ним, его матерью, женой и сестрами в Хартфорд, на родину семьи Морган.

Белль не сразу приняла это последнее приглашение. Ведь в церемонии на кладбище должна принимать участие только семья. Джек ее уговорил.

Когда поезд подошел к перрону в Хартфорде, огромный пожарный колокол отбил семьдесят шесть ударов. У Белль сжалось сердце. Большому Боссу через три дня исполнилось бы семьдесят шесть лет.

Утром в Нью-Йорке около сорока пяти тысяч человек провожали его гроб на паперти церкви Святого Георгия, что на углу Второй авеню и 16-й улицы.

Здесь, в Хартфорде, в трауре был весь город. Школы, магазины, почта и банк закрыты. Толпа теснилась в три ряда вдоль тротуаров. Горожане шли следом за кортежем автомобилей, тронувшимся от вокзала в сторону кладбища Сидар-Хилл, до которого было пять километров.

Белль сидела в третьей машине с Дорогой Джози и ее детьми. Саре уже исполнилось шестнадцать, Александру – тринадцать. Все четверо молчали, но думали об одном и том же. Как не отметить впечатляющего отсутствия Джуниуса?

Вереница машин миновала задрапированный черным дом, где родился Джей Пи.

Когда они прибыли на кладбище, небо тяжело нависало над могилами. Собирался дождь. Семья встала под большим навесом, установленным на вершине холма.

Белль стояла поодаль, чувствуя себя лишней. Ей было неловко. Напрасно она согласилась ехать на похороны.

Жестокая ирония: теснившиеся между стелами силуэты напоминали ей черную общину Джорджтауна во время похорон ее Гермионы на Кладбище вольноотпущенников… Она часто вспоминала ту минуту, когда, стоя перед могилой бабушки, решила порвать со своей историей. Решила, что больше ей там не место.

Но и здесь ей не было места, она не принадлежала к ним.

Белль издали смотрела на памятники рода Морганов: порфировый мавзолей родителей Джона Пирпонта и гробницу напротив, которую он для себя заказал… На западной стороне участка, как его кабинет в библиотеке.

«Мы предаем его тело земле, земля к земле, прах к праху, в твердой надежде на воскрешение».

После этого тяжелого дня Белль недоставало духу вернуться домой.

Сославшись на то, что ей надо навести порядок в кабинете мистера Моргана – но о каком мистере Моргане она говорила? – она попросила отвезти ее в библиотеку.

Вечерний ветер еще сметал со ступеней лепестки красных роз, покрывавших гроб. Белль, опустив голову, пряча лицо под вуалью, поднималась по лестнице, смахивая их носком ботинка. Она отталкивала их злобно и методично, будто смывала пятна крови, замаравшие ее мраморный дворец.

Ее терзали страхи.

Что станет с творением Большого Босса? Что станет с тысячами томов, собранными им в этих стенах? Не превратится ли в пустую оболочку этот храм знания и красоты, который она вместе с ним мечтала превратить в живой источник для исследователей? Не станет ли Библиотека Моргана, которая виделась ей ульем, куда слетаются ученые со всего мира, мертвым местом, куда никому не будет доступа?

Оказавшись в тени лоджии, Белль дала волю своему горю.

Не в силах двинуться, она беззвучно зарыдала и долго простояла так, плача у закрытых дверей. В конце концов взяла себя в руки и скрылась за бронзовыми створками.

•

«Кажется, что земля уходит из-под ног. И я не могу найти хоть какой-то интерес в жизни. Все, к чему я прикасаюсь, все, что вижу, все, что делаю, говорит мне о нем. Меня неотступно преследует вид его гроба посреди библиотеки. Я постоянно сравниваю эту тишину и неподвижность с шумом и яростью его присутствия, когда он расхаживал по кабинету».

Белль, если верить ее матери, так никогда и не оправится от утраты. И ее благодарность Джею Пи Моргану будет возрастать день ото дня.

Несмотря на их мелкие ссоры в последние годы, он ничего не изменил в завещании, которое прочитал ей в поезде, когда они возвращались после церемонии, посвященной памяти его отца. Белль причиталась самая большая доля наследства после жены, детей, друзей всей жизни Моргана и благотворительных учреждений, которым он щедро жертвовал.

Наследство было таким огромным, что газеты подхватили новость и напечатали завещание. «Пятьдесят тысяч долларов исполнительной и преданной библиотекарше» – заголовок The New York Times. Снова поползли слухи о том, что мисс Белль да Коста Грин – незаконная дочь Джея Пи Моргана.

Эта сплетня не только не злила ее – она была от нее в восторге. Говорила во всеуслышание, что гордилась бы таким отцом. Предположение казалось тем более правдоподобным, что Морган обеспечил будущее Белль, посоветовав своим наследникам оставить за ней место пожизненно, с жалованьем, равным или больше того, что она получала на момент его кончины.

Но хотела ли она, могла ли она остаться в библиотеке без него?

Белль в нерешительности стояла на перепутье.

Что делать?

Воспользоваться своей свободой? Она все еще о ней мечтала.

Помчаться к Б. Б. в Италию? Путешествовать? Учиться? Поселиться в Париже, как Джуниус?

Купить себе автомобиль в сто раз более мощный, чем ее красный родстер? Немедленно заказать «Мерседес» в девяносто лошадиных сил… Почему бы и нет? Она обожала скорость.

Столько возможностей!

На самом деле, имея пятьдесят тысяч долларов, она спокойно прожила бы на ренту до конца своих дней – одна.

Но вшестером?

Невозможно.

Белль не забывала о том, что ей надо кормить семью. И что добавление мужей, женихов или любовников сестер – «всех этих бездельников» – ляжет тяжким финансовым бременем на клан Грин.

И она снова выбрала благоразумие: обеспечить им всем будущее, вложить наследство в акции, советуясь с друзьями Большого Босса. И отказаться от девяноста лошадиных сил.

А ее собственное будущее? Тайна.

Она растерялась.

В письмах с соболезнованиями английские ученые, милые лондонские bookmen заверяли, что очень ценят Белль, и предлагали свои услуги, чтобы найти у себя достойное ее место. Американские коллекционеры в письмах намекали, что гордились бы, если бы она работала на них здесь. Эти свидетельства восхищения трогали.

И все же от них становилось неуютно. Так же, как тогда на кладбище в Хартфорде.

«Теперь Рид, Поллард, Кокрелл и другие словно признают меня саму, – делилась она с Б. Б. – Меня как личность, а не как спутницу Джея Пи.

Как ни странно, я, похоже, стала для них более приемлемой, чем во времена Моргана. Очень приятно читать их похвалы. Но у меня такое чувство, будто я играю роль, будто этого не заслуживаю… Как будто я жульничаю и не имею никакого права на их уважение».

Странное и страшное признание, смысл которого Б. Б. не было дано осознать до конца. Понять эти слова могла бы разве что ее мать.

«Я чувствую себя беглым негром, прячущимся в куче дров, – прибавляла Белль. – Во мне есть нечто подозрительное. Во всяком случае – незаконное».

Женевьеве оставалось лишь констатировать размер ущерба. Утрата Большого Босса привела Белль к пересмотру своего места в жизни, еще более разрушительному, чем ее огромное горе. К настоящему личностному кризису. Она уже не знала ни кто она, ни что ей с собой делать.

«Ничего, – подсказывала Женевьева. – Это главное. Ничего не делать. Если не знаешь, ни за что не берись».

То же самое написал ей Джуниус после похорон… Наконец-то письмо от него! Первый раз за три года он подал признаки жизни.

Он даже не приехал из Парижа на похороны дяди: невероятный для него поступок! И невероятный поступок Большого Босса, не упомянувшего Джуниуса в завещании, хотя никого в нем не забыл! Что между ними произошло? Какая драма их разлучила? Белль терялась в догадках. Может быть, Джей Пи не смирился с отъездом племянника за границу, воспринял это как предательство? Почувствовал себя брошенным по меньшей мере настолько же, насколько и Дорогая Джози? Белль не стеснялась расспрашивать его о причинах ссоры. Он же не захотел ничего ей объяснить.

Белль не сдавалась: несмотря на молчание, Джуниус оставался ее задушевным другом. My mad, bad, beloved Junius[56].

В письме он не рассказывал о себе. Что за жизнь он вел во Франции? С кем виделся? Где обитал? Молчание.

Ни слова и о чувствах. Джуниус довольствовался тем, что играл роль наставника – его обычная манера выказывать ей свою привязанность. А его советы были на вес золота.

Он описывал ей своего двоюродного брата Джека как нелюбимого ребенка священного чудовища, непонятого сына природной стихии. Кому как не Джуниусу это знать – он сам некогда был избранным сыном, любимцем… А в конечном счете – предателем.

Он утверждал, что Джек вполне может казаться заурядным, но он умный. Смелый. Очень способный. И чувствительный.

Джек не только не злился на Уголька за его равнодушие, но и безудержно перед ним преклонялся. Обожал его. Совершил бы невозможное, чтобы до него дотянуться. Он выполнит волю и будет превозносить память Моргана. Но, по словам Джуниуса, Джек оказался в очень сложной ситуации с наследством. Хотя он и унаследовал все: банк, компании, дома, коллекции, – ему предстояло узнать, что Джей Пи оставил долги и что Морганы не так безумно богаты, как все думали. Ему придется немало потрудиться, чтобы обеспечить клану прочное благосостояние.

И Джуниус заклинал Белль быть очень осторожной. Набраться терпения, сдерживать себя, никогда не идти напролом. Если она сумеет приспособиться к Джеку, если будет правильно себя с ним вести, сможет прекрасно устроиться при новом мистере Моргане.

•

В начале мая в Северную комнату тяжелой поступью вошел мистер Джек. Не ворвался стремительно, не шумел, не устраивал сцен. Полная противоположность тому хозяину, которого знали Белль и Тёрсти.

В день похорон им показалось, что он проявляет к ним особенную доброжелательность. Они ошибались. За три недели мистер Джек ни разу не зашел в библиотеку. Ни слова, ни хотя бы взгляда. Его безразличие становилось тягостным… Еще более тягостным, чем вспышки Большого Босса, – даже Тёрсти с этим соглашалась. Библиотека Моргана под руководством Джека превращалась в выхолощенное место, в пустую оболочку, как и опасалась Белль.

Все знали, что книги его не интересуют. Во всяком случае его нельзя было назвать библиофилом. Он учился в Гарварде и считался превосходным финансистом, но не был ни ученым, ни коллекционером. В отцовской библиотеке ценил только рукописи великих английских писателей XIX века – Вальтера Скотта, Диккенса и Теккерея; Белль и Тёрсти считали эти сокровища наименее интересными. Библиотека Моргана оставалась в глазах Джека прелестным флигелем, пристройкой к особняку, в котором жила его мать.

Он церемонно попросил мисс Грин последовать за ним для беседы. Тёрсти с ужасным предчувствием смотрела, как закрывается за начальницей дверь Западной комнаты. Она опасалась, что Булль выйдет оттуда уволенной. А потом настанет и ее черед.

Белль тоже подозревала, что с ней это произойдет. Значит, час пробил: вот он, конец. Она не испытывала ни страха, ни сожалений. Так или иначе, ее расстраивал и даже раздражал этот человек, который занял место Большого Босса и так походил на него внешне, но не был им.

Невыносимо. Джек занял чужое место.

Она села напротив «мистера Моргана», как делала столько раз прежде. Последние минуты в комнате, где восемь лет назад решилась ее судьба. Тогда Белль склонялась над гравюрами Рембрандта, только что купленными Джуниусом. Сегодня, рядом с этим скучным, совершенно невосприимчивым к красоте наследником, такое и представить невозможно.

Мистер Джек, поставив локти на стол, сплел пальцы – поза банкира. Он медлил. Подбирал слова. Похоже, ему так же нелегко было изъясняться, как отцу.

– Я знаю, мисс Грин, как вы были привязаны к покойному мистеру Моргану, – с трудом начал он. – И не сомневаюсь в вашей верности его памяти. Я не знаю, каковы ваши намерения – я имею в виду ваши личные желания, – но попрошу вас прямо сейчас от них отказаться.

Белль невольно отшатнулась.

– В действительности, – продолжал он, – мы столкнулись с неожиданными финансовыми затруднениями.

«Бедный, бедный Джек Морган, – про себя усмехнулась она, – унаследовал всего-навсего шестьдесят миллионов долларов!»

– Нам необходима жесткая экономия.

«Уволь меня, не пытаясь убедить, что у тебя не осталось средств, чтобы платить мне. И покончим с этим!»

Он продолжал:

– Чтобы подсчитать расходы на наследование, надо будет определить местонахождение и стоимость каждого из предметов искусства, приобретенных моим отцом. Я имею в виду предметы, находящиеся в разных местах, как на Принсес-Гейт, так и в Метрополитен-музее. И коллекции рисунков, гравюр, книг и рукописей, хранящиеся здесь. Многие произведения были куплены до вас. Вероятно, вы о них ничего не знаете. Кому-то придется искать цены этих покупок, имена продавцов и выяснять происхождение предметов коллекции.

– Желаю ему удачи, – с горечью проговорила Белль.

– Мне необходима исчерпывающая опись. Так что надо рыться в ваших архивах и искать счета. Если сведений недостает, человек, составляющий перечень, должен будет написать всем продавцам, экспертам и хранителям, чтобы подтвердить атрибуции и нынешнюю стоимость предметов.

«Весело будет этому человеку мистера Джека! – едко подумала она. – Здесь, в библиотеке, полный порядок. Но что касается всего остального – работы будет хоть отбавляй».

– Так что я прошу вас обещать, что вы не покинете нас в течение двух лет.

Белль не удалось скрыть изумление, но она не произнесла ни слова, ожидая продолжения.

Джек неверно истолковал ее молчание.

– Само собой разумеется, вы получите прибавку к жалованью: премию в две тысячи долларов.

При всех различиях и Джек, и его отец были наделены даром удивлять!

Он продолжал бесстрастным тоном:

– Что же касается приобретенных, но еще не оплаченных моим отцом новинок, в частности книг и рукописей, вы должны будете вернуть их продавцам и добиться отмены наших покупок.

– Отмены наших покупок?

Белль и слышать не хотела о таких ужасных вещах.

Неспособная обдумать только что сделанное ей предложение, она ринулась в бой.

– Отменить, мистер Морган? – повторила она, не веря своим ушам. – Это невозможно… Никогда! Мы так торговались из-за этих последних манускриптов! – горячилась Белль. – И из-за других тоже! И вы хотите их потерять? Может быть, вам неизвестно, как ваш отец дорожил этими шедеврами?

Джек покачал головой.

– У нас нет выбора… Мы должны оздоровить финансы и ограничить расходы. Как только опись будет закончена, я попрошу вас составить список книг, картин и безделушек, с которыми мы могли бы расстаться.

– Продать?! – взвилась она. – Но, в конце концов…

Он не дал ей договорить:

– Да, продать. Мне придется пожертвовать целыми разделами коллекции.

Джек умолк, давая ей время принять только что услышанное.

Белль застыла, у нее не осталось сил возражать.

Он продолжил, все так же бесстрастно:

– Вы знаете, насколько мне дороги пожелания моего отца, касающиеся библиотеки. Именно потому мне необходимы ваши присутствие и поддержка… – он сделал паузу. – Благодарю вас, мисс Грин. И желаю вам приятно провести вечер.

Белль не ожидала такого внезапного окончания разговора. Он встал. Она последовала его примеру. Он обогнул стол, словно намереваясь ее выпроводить. Она помедлила. Дать ли ему ответ насчет ее сотрудничества? Согласиться? Отказаться?

Сама она ничего не решила, однако Джек, похоже, считал, что они обо всем условились.

У двери, уже взявшись за ручку, он задержался. Белль чувствовала, что за его сомнениями – как и за поспешностью, с которой он закончил разговор, – кроется что-то еще. Робость? Тревога? Нежелание конфликтовать?

Она видела в его взгляде мольбу.

На самом деле этому человеку было страшно. Он не решался задать ей вопрос, не решался сказать: «Вы ведь согласны, да? Вы мне поможете?»

В пристальном, неподвижном взгляде его черных глаз было что-то от Большого Босса. Крупный, слегка наклонившийся вперед в ожидании и словно нависающий над ней, могущественный и безоружный одновременно… Джек в эту минуту так походил на него!

– Хорошо, мистер Морган. Я сделаю все, что смогу.

Из Западной комнаты Белль вышла потрясенная. Конечно, она испытывала не те эмоции, что во времена настоящего мистера Моргана. Но это было что угодно, кроме безразличия. Ее раздирали тысячи противоречивых чувств. Она разрывалась между страхом, яростью и упрямством. Раздавленная известием о разделе коллекций, она преисполнилась решимости сохранить главное.

Ставки сделаны. Судьба решила за нее. Сейчас невозможно покинуть библиотеку. Она останется здесь столько, сколько потребуется, и будет сражаться.

К тому же Белль да Коста Грин только что стала самой высокооплачиваемой женщиной Америки.

И все же страсть к Библиотеке Моргана дорого ей обходилась. Прощайте, собственные мечты и желания. Прощай, недолгая гостья – надежда на свободу.

Поездки в Европу для встречи с Б. Б., похоже, отодвинулись еще дальше. Сейчас он был для Белль единственным светом в окошке. Она нуждалась в его любви. Но ему придется подождать. Или приехать к ней в Нью-Йорк.

Вечный их спор.

Что она могла поделать? Ее ждал титанический труд: не дать ошибиться в выборе Джеку, ничего не смыслившему ни в книгах, ни в картинах и лишенному какого-либо эстетического чутья. Помогать ему и руководить им.

И она решительным шагом, как в лучшие времена битвы за создание Библиотеки Моргана, направилась к каморке, где затаилась ее коллега. Хотя у мисс Тёрстон теперь не было причин бояться хозяйского гнева – мистер Джек, в отличие от его отца, ее не пугал, – она так там и осталась. Забилась в норку и собирала вещи, печально дожидаясь, пока Булль придет сообщить ей, что их увольняют.

Белль, не постучавшись, распахнула дверь и, заглянув в каморку, протрубила сбор:

– Ну, Тёрсти, по коням!

•

Раньше Белль приходилось опасаться обвинений в том, что она использовала покойного мистера Моргана ради своего продвижения, манипулировала им, чтобы получить наследство, да и теперь оплакивала его небескорыстно, стараясь угодить его преемнику. Теперь же она могла быть спокойна. Никто не сомневался в ее искренней привязанности к Джею Пи и в ее преданности. Даже ее бесстыжий, бессовестный и непочтительный любовник, издатель Митчелл Кеннерли удивлялся тому, как сильно она горевала… До того удивлялся, что осмелился задать вопрос, готовый сорваться с языка у всех их друзей: была ли она любовницей Джея Пи Моргана? Его дочерью и любовницей?

Короче, спала ли она с ним?

Загадочная, дразнящая, она не сказала ни да ни нет, увильнула от ответа, бросила, подмигнув: «Мы пробовали!»

А вот о чем она ни слова не сказала, так это о том, что среди «восхитительных» посланий с соболезнованиями, адресованных ей лично, нашлось одно, оставившее у нее горький привкус. Отправитель не скупился на намеки. С сарказмом писал о наследстве в пятьдесят тысяч долларов и о родственной связи между «мисс Белль Марион Грин» и покойным. Повторял требования из первого письма, на которое никто не удосужился ответить: пусть его сын Рассел потребует свою долю наследства кузена Уэрса или официально от него откажется.

Профессору Ричарду Т. Гринеру, чей адрес снова значился на обороте конверта, не было необходимости заканчивать письмо словами «не то…», чтобы оно выглядело угрожающим. То, что он использовал второе имя Белль, Марион, записанное в ее свидетельстве о рождении, без придуманной ею фамилии да Коста, недвусмысленно говорило о его ярости и намерениях. Теперь он знает, что Белль Марион Грин платежеспособна. Ей есть что терять – куда больше, чем брату. И она способна уладить семейную проблему, которая ее не касается. Теперь Гринер от нее не отстанет.

Клочки разорванного письма снова отправились в корзину.

Но не было никакой уверенности в том, что он не пришлет третье письмо.

Бездействовать, не отвечать, как она думала поначалу, становилось опасным. Каким оружием Гринер воспользуется, когда будет в следующий раз ее шантажировать? Он не остановится на полпути. Большой Босс, узнав о ее происхождении, возможно, пожал бы плечами. Возможно… Хотя кто знает, не разгадал ли он ее секрет? Белль не раз задавалась этим вопросом. Связал ли он свою верную библиотекаршу с черным секретарем ассоциации по созданию мемориала генералу Гранту, одним из немногих цветных, с которыми он общался за всю свою жизнь?

Она знала, что Джей Пи больше значения придавал достоинству, чем происхождению. Чувствовала, что его привязанность к ней способна преодолеть все… Кроме ее ухода.

Но Джек? Судя по тому, каким он был яростным антисемитом, она готова была спорить, что такие же предрассудки у него есть во всех областях.

Если он ненавидел евреев, то ненавидел и черных.

•

– Поехать в Чикаго, чтобы встретиться с отцом? – воскликнула ошеломленная Женевьева. – Что за бред!

– Ты хотела сказать – кошмар, – пробормотала Белль.

Мать и дочь сидели в гостиной своего нового жилья.

После замужества Луизы они перебрались с первого этажа дома 140 по Восточной 40-й в жилище поменьше, но с красивым видом, уютное и веселое, в доме 104 на той же улице. В расположении квартир ничего не изменилось: с одной стороны Белль и ее горничная, с другой – Женевьева, Рассел, Этель и Тедди. Гостиная служила прихожей для обеих квартир, и Женевьева была посредницей между ними.

Ей исполнилось шестьдесят семь, но она оставалась все такой же очаровательной. Маленькая стройная женщина с правильными чертами лица. Конечно, волосы у нее теперь казались скорее пепельными, а у глаз и рта появились морщинки. Но время не тронуло свежести ее кожи. Никто не осмелился бы усомниться, что ей пятьдесят, как она всем говорила.

Она мирно строчила на швейной машинке, когда Белль сообщила ей о новом письме от Гринера. Стрекотание «Зингера» резко смолкло: известие нанесло Женевьеве удар в самое сердце. Ее ужаснула мысль, что муж может вернуться в их жизнь. Каждый день она боялась возвращения этого человека – боялась куда сильнее, чем ее дети.

Что угодно, лишь бы больше никогда его не видеть.

– Поехать в Чикаго! – повторила она. – Ты с ума сошла?

Белль с пепельницей в одной руке и сигаретой в другой рухнула в кресло. На этот раз мать даже не подумала делать ей замечание.

– Ты сама говорила, что на такие запугивания не отвечают, – вскочив с места, с жаром запротестовала Женевьева.

Белль пожала плечами.

– Гринер теперь знает, где нас найти. Если я не отзовусь, он будет и дальше нас преследовать.

– И ты думаешь, что остановишь его, поговорив с ним? – возразила Женевьева. – Ты не знаешь своего отца!

– Не вижу другого способа, – вздохнула Белль. – Надо с ним объясниться, чтобы положение не ухудшилось.

– Он решит тебя шантажировать.

– Он уже это делает.

– Он потребует у тебя денег.

– Мама, у нас нет выбора! – Белль раздраженно давила окурок, тыча им в пепельницу. – Мы пятнадцать лет опасаемся того, что происходит сейчас. Давай уладим вопрос раз и навсегда. Нельзя вечно жить в страхе перед этим типом. Пора покончить с проблемой.

Она встала. С вызовом посмотрела на мать.

– Что ты ему скажешь? Тебе нечего предложить.

– Я попытаюсь убедить его отстать от нас.

– Белль, не надо! Поговори по крайней мере с братом и сестрами. Рассела это касается в первую очередь. Ему достаточно позволить «этому типу», как ты его называешь, забрать все наследство, и дело сделано.

– Ты сама считаешь, что Гринер на этом не остановится. А Расселу против него не выстоять.

– Твое презрение к брату может сравниться только с твоим же легкомыслием, – отрезала Женевьева, смерив ее взглядом. – Белль, ты считаешь себя непобедимой, но поверь мне, с профессором Гринером ты не справишься… Не встречайся с ним, не надо тебе в Чикаго!

Хотя Женевьева и казалась покладистой, никто не смел ее ослушаться. Она редко высказывалась. Но если у нее было определенное мнение, она от него не отступала. И дети с ее мнением считались.

Напрасно Белль писала Беренсону, что ее мать – идеальная дуэнья, которая во всем ее слушается и позволяет вить из себя веревки. Дочь влияла на Женевьеву куда меньше, чем Женевьева – на нее.

Если мать против, поездка в Чикаго невозможна. Тем лучше!

Как бы там ни было, думать о встрече с Гринером было неприятно. Белль решилась на это только ради выживания семьи. Из благоразумия, из осторожности.

Бросить это дело.

Ей хватало других забот, других тревог. И немалых. Только что умер ее милый Куорич. Во время второй части торгов Хоу он заболел гриппом, от которого так и не оправился.

Куорич был единственным книготорговцем, которому Джек доверял. Теперь у Белль не осталось никого, кто мог бы подкрепить своим суждением ее советы.

Осенью 1913 года книги и манускрипты из Библиотеки Моргана были еще в безопасности. Джек не имел права продавать их, пока нет полной определенности с наследством. Но потом? Торговцы кружили около него, словно акулы… И речи не могло быть о том, чтобы позволить им завладеть «Смертью Артура», семнадцатью «Кекстонами» Амхерста и всеми сокровищами, собранными Белль за восемь лет! Пока она составляла опись, им ничто не угрожало – в отличие от произведений искусства… Ей непременно надо было найти эксперта, чтобы их защитить. Белль предложила Жака Селигмана, человека, которого Большой Босс выбрал для перевозки коллекций с Принсес-Гейт. Реакция Джека была ужасной: «Еврей!» Тогда она предложила Бернарда Беренсона. Последовала еще более чудовищная реакция: «Мерзкий жид».

Джек описал ей Б. Б. как продажного историка, работающего на маршанов Дювинов и получающего проценты со всех сделок, которыми он занимался. Такого человека следовало избегать.

Чтобы противостоять его предрассудкам, требовалось столько энергии; чтобы подталкивать его к другим мнениям, требовалось столько усилий, а чтобы помешать ему – не обижая – совершать ошибки, требовалась такая ловкость, что Белль и не вспоминала о существовании Ричарда Т. Гринера.

До тех пор, пока не пришло третье письмо.

Он все больше ее запугивал: сообщение было адресовано Белль Марион Гринер. Даже Тёрсти, которая принесла ей конверт, заметила ошибку. Откуда взялся этот профессор, который заваливает ее начальницу письмами и не может правильно написать фамилию адресата?

К несчастью, послание профессора Гринера оказалось на ее письменном столе, как раз когда Б. Б. сообщил ей невероятную новость. Он едет в Соединенные Штаты. Белль ответила, что очень рада, готова его принять, и пообещала ждать не сходя с места.

Они не виделись три года.

Беренсон ответил, что приедет в Америку в конце декабря 1913-го, однако на Манхэттене не останется: будут дела в Бостоне с его меценаткой миссис Гарднер. Зато он вернется в Нью-Йорк в первую январскую неделю и тогда будет полностью принадлежать Белль.

Ричард Гринер требовал встречи в Чикаго на той же неделе.

•

Беренсон с супругой поселились в отеле «Бельмонт», где Белль забронировала для них две спальни и гостиную. Оттуда до нее было рукой подать. Каждый из них, войдя в свою комнату, нашел там букет орхидей, к которому была приложена карточка. На той, что предназначалась Мэри, было всего два слова: «Добро пожаловать!» Записка для Б. Б. была немного длиннее:

«Дорогой,

сегодня вечером я уезжаю, мне надо встретиться с человеком, которого я не видела около двадцати лет… Постараюсь вернуться как можно скорее. Не пытайся со мной связаться. Если станет известно, к кому я еду, это обернется катастрофой для нескольких человек».

Прочитав это, Б. Б. почувствовал, что сходит с ума.

Тем временем Белль садилась в скорый поезд, следовавший из Нью-Йорка в Чикаго и принадлежавший одной из компаний Джека Моргана. Красная ковровая дорожка на перроне, три спальных вагона, ресторан – настоящая роскошь. Белль проедет тысячу четыреста шестьдесят семь километров за двадцать часов… Насчет дальнейшего у нее никакого плана не было.

Чтобы не оставлять никаких следов общения с Гринером, на его последнее письмо она ответила телеграммой без подписи: согласна встретиться на следующий день, как только прибудет в город, – известит. Белль не уточнила ни где, ни в котором часу состоится встреча.

Она думала остановиться в «Палмер-хаусе», самом дорогом отеле Чикаго, и назначить свидание в баре. А потом сказала себе, что при сделках такого рода незачем выставлять напоказ свои доходы… И не надо, чтобы ее видели с «этим типом» там, где бывают очень богатые знакомые.

Кто знает, в каком состоянии Гринер сейчас? Изнурен неудачами? Или полон сил, как прежде? Сколько ему может быть лет? Семьдесят? Он, наверное, сильно постарел.

…Пойти к нему, в дом, который он делил с кузинами Платт, на Эллис-авеню? Вести переговоры на его территории тоже не лучший вариант.

В кафе?

Белль всю ночь размышляла, в какой обстановке они увидятся, и не могла себе представить эту сцену.

Чем ближе, тем больше гнев и страх уступали место любопытству. И даже возбуждению. Думать о встрече с ним было не так неприятно, как представлялось. Хотя Белль казалось, что она изгнала отца из памяти, ее осаждали тысячи воспоминаний. И не все они были плохими.

Лежа с широко открытыми глазами, она пристально смотрела на зеленый фарфоровый шар светильника на стене, подрагивавший от тряски. Ей вспоминались зимние вечера в Джорджтауне: на углу Т-стрит после нескольких месяцев отсутствия появляется высокая фигура отца. Белль чувствует, как бьется в ожидании ее детское сердечко. Он видится ей высоким, стройным, божественно элегантным в дорожном рединготе. Сама она нарядилась как в праздничные дни в церковь, с белыми лентами в косах, и стащила у Луизы шапочку… Она бежит к нему по снегу, как невеста на любовное свидание.

Той ночью в поезде Белль обнаружила, что помнит все: звук его голоса, его запах… Короткую, кудрявую, ровно подстриженную бороду, благоухавшую лавандовым бриллиантином. Он так заботился о своей внешности!

И был таким эгоистом.

Не мечтать. Не строить иллюзий.

Она встряхнулась.

Не забывать, как жестоко он обходился с Женевьевой, с ними со всеми. Этот человек только и говорил, что о свободе и знаниях, но тиранил жену и не давал ни цента на обучение детей. Уехал на край света не простившись. И его нисколько не занимало, как будет существовать семья.

Нет, нельзя об этом забывать.

Гринер казался идеалистом, но был равнодушным человеком, ценившим удовольствия. Свои великие принципы равенства он использовал, чтобы царствовать в семье и в черной общине. Он любил власть. Товарищи по борьбе часто его в этом упрекали.

И он любил деньги, которых ему всегда недоставало. Да уж, на собственные развлечения Гринер их тратить умел! После стольких лет, что они не виделись, чего еще ему желать от встречи с Белль, если не этого – денег?

В понедельник пятого января в девять часов двадцать шесть минут она вышла на перрон Юнион-стейшн еще более взволнованная и растерянная, чем уезжала из Нью-Йорка. В лицо ей ударил ледяной ветер с реки. Белль ускорила шаг в поисках фиакра, который отвез бы ее в пансион для дам, названный ей контролером.

Войдя в скромную комнатку, она едва не шагнула обратно. Отвыкла от холода и сырости, которыми здесь дышали стены.

Кувшин, таз, старое покрывало на кровати и эти ужасные обои… Сколько же лет она не ночевала в таких унылых местах?

Роскошная жизнь, которую она вела, заставила ее позабыть о том, как живут обычные люди.

Белль осторожно села в покрытое пятнами кресло.

«Что я здесь делаю? – думала она, оглядывая комнату. – Зачем меня понесло в Чикаго? Надо же, я пожертвовала радостью встречи с Б. Б. ради этого… чтобы увидеться с этим мерзавцем Гринером. Совсем спятила!»

Белль дрожала. Она поставила сумку на колени и прижала к себе, словно пытаясь согреться.

«Не уехать ли сразу?»

Она вытащила из ридикюля книжечку с расписанием поездов. Ближайший уходит сегодня вечером. Можно днем уладить дела и ночью вернуться в Нью-Йорк.

Или даже вообще ничего не улаживать – просто уехать.

«Ну, смелее, раз уж я здесь… По крайней мере надо ему позвонить… Но о чем мне с ним говорить?»

На память пришли слова Женевьевы: «Тебе нечего ему предложить!»

«Сказать ему, что Рассел умер? Что все наследство достанется ему?.. Это я могла бы сообщить телеграммой из Нью-Йорка. Нет, писать ему нельзя ни в коем случае… Главное, не оставлять следов. В любом случае наследства кузена Уэрса ему будет мало».

Она попыталась, как перед аукционом, подсчитать, во что ей это обойдется: сколько стоит молчание профессора Гринера?

«Определить для себя верхнюю границу, как на торгах… Какую сумму я могу предложить ему за то, что он оставит нас в покое? Трудно понять: у меня нет ни малейшего представления о его требованиях. Насколько я могу поднимать цену?»

В конце концов Белль сошла вниз и попросила телефонный справочник.

Сердце отчаянно колотилось. Она долго выжидала и собиралась с силами, перед тем как снять рожок. Ей вдруг стало страшно говорить с отцом.

Она покрутила ручку и назвала номер.

Какая-то женщина ответила ей, что профессора нет дома. Белль приготовилась услышать голос Гринера и теперь испытывала одновременно облегчение и разочарование. Женщина прибавила, что к вечеру он вернется, и спросила, кто звонит. Поколебавшись, Белль прошептала:

– Его дочь.

Пауза.

– Луиза?

– Нет.

– Белль? Этель? Тедди?

Белль молчала. Не могла произнести свое имя. К счастью, собеседница не ждала ответа и словоохотливо продолжала:

– У телефона кузина Мэри! Твой отец будет так рад вас увидеть! Твоя мама тоже приехала? Приходите все к нам на чай. Наш дорогой профессор вернется не раньше пяти.

– Я одна, и у меня мало времени. Сегодня вечером я уезжаю из Чикаго.

– Приходи раньше, если можешь! Мы с тобой поболтаем, дожидаясь его.

– Спасибо. Я постараюсь.

Белль с досадой повесила трубку. Обычный эгоцентризм «дорогого профессора»: назначить ей встречу в далеком городе и в условленный день скрыться до вечера.

В этом весь он!

Заставляет ее прийти к нему домой, разговаривать на его собственной территории – а именно этого она старалась избежать.

С кузиной Мэри, которая вела себя как близкий семье человек и знала имена детей «дорогого профессора», Белль никогда не виделась. Ей, конечно, было известно, что Гринер поселился у четырех вдовых или незамужних сестер, его родственниц со стороны матери. Но в телефонном справочнике значилось лишь одно имя: мэтр Ида Платт. О ней Белль была наслышана.

В те времена, когда Гринер жил с ними, он неустанно приводил в пример свою кузину Иду. Полукровка, как и Женевьева, но на двадцать лет моложе. По его словам, очаровательная. И к тому же прекрасная музыкантша, виртуозная пианистка.

Как и Женевьева. Но лучше.

Ида была принята в коллегию адвокатов Иллинойса. Невероятная победа черной общины! Она стала первой цветной женщиной, открывшей собственную контору. Единственной в Соединенных Штатах, приобретшей солидную клиентуру. Гринер считал ее карьеру образцом успеха для всех афроамериканцев. Чудо, подобное ему. Его второе «я».

Гринер всегда был сторонником женской эмансипации и равенства полов. По крайней мере в теории.

То, что он предпочел на старости лет поселиться вместе с Идой, говорило об их сходстве и близости. Как бы там ни было, он жить не мог без женского восхищения и всегда был окружен восхвалявшими его поклонницами. И перспектива наблюдать, как вокруг него будет суетиться великая кузина Ида, окончательно выводила Белль из себя.

Кроме того, у нее не было ни малейшего желания оказаться в черном квартале, The Black Belt[57], который теперь называли опасным и перенаселенным. Белль совершила поступок, позволивший ей бесповоротно оттуда вырваться. И вот шестнадцать лет спустя отец вынуждает ее вернуться.

Она содрогалась при мысли, что вновь попадет в мир, о котором знать не хотела, при мысли, что ее там заметят. Даже зная, что не встретит никого из знакомых, она опасалась случайности.

Но как уклониться?

Выйдя из кеба перед нарядным домом в стиле королевы Анны на углу Эллис-авеню и 52-й улицы, Белль подумала, что ошиблась адресом. Эти богатые дома, где в эркерах еще виднелись высокие рождественские елки, эти широкие заиндевелые лужайки, низкие белые ограды… Она спросила у шофера, и тот подтвердил, что никакой другой Эллис-авеню в Чикаго нет. Что это действительно Гайд-парк. И что не надо беспокоиться из-за соседства с Black Belt. Обитатели Гайд-парка установили очень строгие законы, защищающие белое сообщество от всякого вторжения. Агент по недвижимости, посмевший продать здесь дом цветному, поплатился бы за это жизнью.

Ее это ошеломило. Значит, Гринер, знаменитый черный активист, жил в самом расистском белом районе города, граничащем с гетто и не допускающем никакого смешения? Это было по меньшей мере неожиданно.

Стемнело. С озера Мичиган дул холодный ветер. Оскальзываясь на обледенелой дорожке, Белль осторожно свернула в аллею, которая вела к дому кузин Платт. Бесчисленные окна, щипцы крыш. В окне угловой башенки за кружевными занавесками мелькнула тень. Белль пришлось ухватиться за перила, чтобы подняться по обледеневшим ступенькам крыльца.

Она не решалась позвонить. Помедлила, приглаживая мех длинного манто, поправляя шапочку. Едва зазвенел колокольчик, ей открыла какая-то дамочка. Ее поджидали. Кузина Мэри? Служанка? Женщина не представилась. Лет шестидесяти. Полная, белокожая.

– Чай накрыт в башенке профессора, – безразлично проговорила она.

Тон заметно изменился по сравнению с утренним звонком. С семейными любезностями покончено. Должно быть, «дорогой профессор» отдал новые распоряжения. Пожалуйста, никакого сердечного «добро пожаловать»! Белль не предложили снять верхнюю одежду.

– Сюда, это его кабинет.

Следом за хозяйкой Белль поднялась по лестнице на два этажа. По пути заметила красовавшееся в гостиной пианино, отметила ощущение комфорта от всей обстановки. Но она была слишком напряжена, чтобы запомнить больше деталей. Дойдя до верхней площадки, хозяйка показала ей на дверь кабинета.

– Он здесь.

Кивнула на прощанье и скрылась.

Белль не понадобилось стучать, отец сразу распорядился:

– Входите.

Она толкнула дверь и остановилась в проеме.

Он писал. По обыкновению своему, не касаясь спиной спинки кресла, сидя очень прямо за рабочим столом, на котором теснились китайские вазы и японские чаши, выстроенные в ряд бронзовые Будды, стопки книг и кипы бумаг.

…Совсем не изменился, только волосы и борода стали совершенно белыми. Ее это потрясло. Не то чтобы он постарел. Наоборот! Красив как никогда. Но он утратил единственное, что могло выдать его афроамериканское происхождение. Его шевелюра, из черной как смоль ставшая белоснежной, придавала ему вид влиятельной особы конца XIX века. С короткой седой бородой, расчесанными и напомаженными усами, отогнутыми на английский манер уголками воротничка и шелковым галстуком он напоминал аристократа из Палаты лордов или сенатора Конгресса.

Даже сидя он смотрел на гостью свысока. Гордо и без всякой нежности.

– Значит, приехала ты?

Голос у него тоже не изменился. Низкий, сильный голос оратора, умеющего пользоваться своим красноречием и управлять интонациями.

– Ты же мне писал, – бесстрастно ответила она.

Белль держалась настороже и пыталась обуздать волнение. Она не думала, что так сильно будет смущаться в присутствии отца. Снова почувствовала себя маленькой девочкой. Нелюбимой дочерью, которая так старалась ему понравиться.

И сегодня – как и тогда – была неспособна держаться с ним хоть сколько-то непринужденно. Ни юмора, ни легкости, ни дерзости.

Постоянное напряжение. Рядом с ним она себя не узнавала.

– Я ждал Рассела, – сказал Гринер.

Он всегда предпочитал общество сына. Должно быть, он разочарован.

– Ну извини, – насмешливо отозвалась Белль.

– Я предполагаю, брат поручил тебе передать сообщение…

– Можно мне сесть?

Гринер указал ей на кресло напротив своего.

Заметив на маленьком столике чайный поднос, Белль сделала вид, будто он ее занимает.

– Здесь еще холоднее, чем в Нью-Йорке. Я замерзла. Ты будешь? Я выпью чаю.

Не дожидаясь ответа, она налила чай и подала ему чашку. Их взгляды встретились. И тот и другая поспешили опустить глаза, словно озабоченные цветом заварки.

Теперь слышалось лишь позвякивание ложечек о фарфор. Никто из них не положил себе сахару, и бессмысленность помешивающих чай движений выдавала, что им не по себе.

«Говорить о том о сем, – подумала она, – не переходить сразу к делу. Прежде чем начать, поболтать как ни в чем не бывало».

И все же ей не приходила в голову никакая банальность. В конце концов она решилась.

– Наверное, после Владивостока тебе кажется, что в Чикаго тропический климат.

– После Владивостока, – проворчал он, – климат мне везде кажется умеренным.

«Надо говорить о нем, – думала она. – Только о нем. Это единственное, что его интересует».

– Так тебе понравилось там жить?

– Жить – нет. Но приключения… В России, в Китае, в Японии.

Он коснулся серебряной пятиконечной звезды с лучами, покрытыми синей эмалью, на своем пиджаке.

– В благодарность за мои действия во время Боксерского восстания китайский император наградил меня орденом Двойного дракона.

Гринер ненадолго погрузился в воспоминания. Белль усмехнулась про себя: он выпятил грудь, как будто эта награда стала для него утешением. По-прежнему ребячливый, по-прежнему наивный и тщеславный. Он рассчитывал этой наградой произвести на нее впечатление? Наверное. Неужели он настолько утратил чувство меры, чтобы красоваться с этим орденом каждый день? Хотя… У него такая потребность в признании!

Ей было известно, что Гринер лишился должности из-за недостойного поведения. Его обвиняли в том, что он слишком любит выпивку, игру и женщин. И в том, что он горлопан, который вмешивается в политику.

Разве не отозвали его в Соединенные Штаты унизительным образом и против его воли?

Белль не знала – и никогда не узнает, – что «там» он восемь лет провел в незаконном сожительстве с японкой. Что у него трое детей от нее. Что он предоставил ей воспитывать и обеспечивать двух сыновей и маленькую дочь, бросив их без средств.

Гринер нисколько не сомневался, что вернется и будет жить с ними.

Теперь надежды не осталось: этому не бывать. Его жена «оттуда», доведенная до отчаяния тем, что он покинул ее и не подавал вестей, только что сообщила ему, что между ними все кончено.

Белль интуитивно понимала, что должна умело с ним обращаться, успокаивать его, поддерживать созданный им образ.

– Орден Двойного дракона? – восхитилась она. – Это огромная честь для иностранца! Ты, наверное, очень отличился?

– Я защищал торговцев и помогал китайским гражданам выжить в очень трудных условиях. В самом деле.

Гринер оживился. Белль не прерывала его.

– Но я не только помогал китайцам. Я защищал еще и японских граждан во время Русско-японской войны. И император Японии тоже пожелал меня наградить. И что же сделал этот мерзкий расист Рузвельт? Вместо моего имени он назвал императору имя моего преемника. И вместо меня наградили этого типа, прибывшего во Владивосток через три года после войны. И знаешь, как фамилия этого узурпатора? Воплощенное самозванство!

Белль пожала плечами – откуда ей знать.

– Грин! – выкрикнул он.

Обвинение было таким недвусмысленным, он произнес эту фамилию с таким отвращением, что она, не выдержав, запротестовала.

– Этот Грин не имеет с нами ничего общего!

– Роджер Грин против Ричарда Гринера… Забавно, правда? Как Рассел Гринер или, вернее, Рассел Грин, который тоже отнимает у меня то, что мне причитается.

Ну вот и дошло до дела. Битва начиналась. Белль на лету подхватила его слова. Надо с этим покончить.

– Рассел Гринер умер, его больше не существует. А мистер Рассел да Коста Грин, молодой инженер, не имеющий к тебе никакого отношения, никогда не потребует наследства, которого ему не оставляли. Так что я предлагаю тебе официально объявить твоего сына умершим и заявить права на все наследство целиком.

– Вижу, ты обо всем подумала. Но какую гарантию ты мне даешь, что покойный Рассел Гринер не воскреснет?

– Гарантия – мое присутствие здесь. И слово, которое я тебе даю.

– Слово человека, предавшего своих? Позволь мне в нем усомниться.

– Я никого не предавала! – взвилась Белль.

– Ты отреклась от своего народа.

– Черная община никогда не была моим народом!

Он грохнул кулаком по столу. Всем было известно, насколько Гринер страшен в гневе. В такт словам ударяя по столешнице ладонью, он отчеканил:

– Присвоив предрассудки белых и их мнимое превосходство, ты топишь нас всех и мешаешь нам двигаться вперед. Из-за таких, как ты, чернокожие в этой стране дальше от равенства, чем когда-либо.

– Не вижу, чем мой успех им вредит, – защищалась Белль.

– Успех одного черного возвышает всех остальных и доказывает равенство людей. Гордость за свое происхождение должна быть сильнее стыда. Не будь ты трусихой, добивалась бы успехов не как белая, а как черная.

– А не будь ты трусом, не жил бы в Гайд-парке!

Покончено со стараниями владеть собой. Они сводили счеты.

Удар попал в цель.

– Если я живу в квартале для белых, если езжу в вагоне для белых, если ужинаю в ресторане для белых, то делаю это потому, что отказываюсь сидеть за решеткой, отделяющей черных от белых. Я ничего не скрываю. Речь идет не об обмане, как в твоем случае, а о сопротивлении. Я отказываюсь подчиняться «законам Джима Кроу», и точка. Я против любого вида сегрегации. Я против того, чтобы наш народ оставался в цепях, когда другие американцы только и говорят о прекрасной свободе, царящей в нашей стране. В отличие от твоей матери и всей вашей шайки, я не обманываю. Я никогда не врал, никогда не старался выдать себя за того, кем не был.

– Неправда. Сплошное вранье!

У Белль горели щеки.

– Верх лицемерия! Знаешь, почему ты можешь позволить себе не считаться с «законами Джима Кроу»? Потому что ты выглядишь белым! Но что произошло бы, если бы твои соседи с Эллис-авеню узнали правду?

– Я никогда ее от них не скрывал.

– Ага, как же! Знали бы они о твоем происхождении, вынесли бы тебя из этого дома ногами вперед.

– Это их проблема. Не моя. Я подписываю собственным именем статьи, направленные против их глупости и их жестокости. Я бунтую против пассивности черных, которые мирятся с угнетением. Я даю свой адрес всякому, кто попросит. Без колебаний.

– И сидишь на шее у своих четырех кузин-полукровок, которые тоже выдают себя за белых… Насколько я знаю, процветающая контора мэтра Иды Платт ведет только дела белых.

– Я ни у кого на шее не сижу и плачу за жилье.

Ей удалось задеть Гринера за живое. Оба замолчали.

Белль смягчилась. Она пришла сюда не для того, чтобы его оскорблять.

Ярость старого льва, продолжавшего восставать против притеснений, не могла ее не тронуть. Белль признавала величие его битвы. Эта борьба была справедливой и очень дорого ему обходилась.

– Я понимаю, что ты на нас злишься, – не без грусти произнесла она. – Кто не чувствовал бы горечи на твоем месте, будь он, как ты, жертвой стольких несправедливостей? У тебя всё отняли, потому что ты цветной. Всё забрали. Кафедру в университете Южной Каролины, адвокатскую контору в Вашингтоне, работу секретаря в ассоциации Гранта, должность консула во Владивостоке, а теперь – заслуженные тобой награды. Из-за того, что ты цветной, твоя энергия, талант и труд ничего тебе не принесли. И ты сам признаёшь, что черная община сейчас в еще более отчаянном положении, чем прежде… Так почему ты злишься на свою семью, решившуюся преодолеть проклятие? Почему шлешь письма с угрозами? Почему не оставляешь нас в покое?

Гринер встал и пугающе навис над ней.

– Ты и в самом деле живое доказательство моего поражения, – с ненавистью проговорил он. – Провала всего, во что я верил, и поражения во всех битвах. Ты – воплощение гибели моего идеала.

Она ответила ему не менее враждебно:

– Я – воплощение жизни, которую тебе хотелось бы вести! Я живу именно так, как ты мечтал, мое существование – то, к чему ты стремился. Разве не хотел ты изучать историю искусства, писать романы, побывать в Италии? Жить среди книг и картин. Путешествовать… Ах да, последняя подробность: я содержу на свое жалованье твою жену и всех твоих детей. Семью, чьи самые насущные потребности ты никогда не мог обеспечить.

Резко повернувшись к ней спиной, Гринер направился к окну. Отодвинул штору, всматриваясь в темноту.

– Не стану спорить: ты добилась того, что мало кто из людей без состояния и хорошего происхождения способен получить, – устало произнес он. – И к тому же ты добилась этого, будучи женщиной… Я восхищаюсь твоей силой. Даже преклоняюсь перед ней, потому что она позволила бы тебе выдержать все, что твой народ терпит каждый день. Громко заявив о своем происхождении, ты показала бы миру, на что способна черная женщина. И тогда ты стала бы олицетворением борьбы за свободу. Ты участвовала бы в этом славном деле. Творила бы Историю…

Гринер медленно вернулся к своему столу, сел на прежнее место.

– Может быть, мне в жизни ничего и не удалось, как ты говоришь, – он вздохнул, – но я избрал лучшую долю. Ты размениваешься на мелочи, ты предпочла личный успех. А я считаю, что настоящая битва, настоящий прогресс состоит в том, чтобы возвыситься как цветная личность. Такая личность создает историю не только черного народа, но и всего человечества.

– Одним словом, – едко резюмировала Белль, – ты принадлежишь к той категории людей, которые меняют мир, а я – к категории тех, кто преуспевает.

– Ты сама это сказала. Изменить мир. Потому что в другом случае выбираешь менее достойную долю подобно Исаву, который потерял душу, продав свое первородство за чечевичную похлебку. Если ты этим довольствуешься – тем лучше… Да, если тебе удается таким способом победить страх, почувствовать себя свободной, наконец свободной – тем лучше.

Они снова помолчали.

Гринер взял ручку и продолжил писать, как будто его работа и не прерывалась.

Белль слушала, как скрипит перо по бумаге, и не решалась оставить отца вот так.

В его последнем «тем лучше» не было ничего от привычной злобы. Напротив, в этом слышалось приятие. И даже прощение. Ей хотелось, в свою очередь, сказать ему, что она принимает и понимает его выбор. Но как? Он не обращал на нее ни малейшего внимания. Ее больше не существовало.

Однако его последние слова она воспринимала как желание мира.

Белль в конце концов встала. Поглядела на опущенный затылок отца и едва не бросилась к нему. Он вдруг показался ей таким уязвимым.

Наверное, Гринер почувствовал этот порыв: поднял голову и встретил ее взгляд.

И все же Белль не решалась задать ему вопросы, которые так и рвались с языка.

«Зачем ты меня позвал, если не для того, чтобы поговорить о деньгах?»

Он молчал, довольствуясь этим обменом взглядами, лишенным ярости.

«Если все не из-за наследства, – безмолвно продолжала она, – тогда чего ты от меня хотел?»

Ей показалось, что на его лице промелькнула улыбка, ласковое выражение. Теперь он смотрел на нее доброжелательно.

И потом, было еще и другое. Своего рода взаимное восхищение, которое обоих умиротворило.

Как будто Белль сама признавала превосходство отца. Как будто он сам увидел в стоявшей перед ним элегантной женщине свою плоть и кровь. Свою дочь.

Гринер всегда был неравнодушен к женским чарам. К красоте и уму. Он воздавал Белль по справедливости: в том и другом отношении она достигла совершенства.

«А теперь чего ты от меня ждешь, отец?» – мысленно взмолилась она.

Уклоняясь от вопросов, которые читал в ее глазах, он заключил:

– Думаю, нам больше нечего прибавить, правда?

Застигнутая врасплох, она кивнула.

Обоим, уверенным в том, что они видятся в последний раз, незачем было произносить прощальные слова, чтобы расстаться навсегда.

Белль вышла.

И только за дверью осознала, что так и не сняла ни манто, ни шапочки.

Той же ночью она уехала в Нью-Йорк. Разговор не продлился и получаса. Все произошло совсем не так, как ей представлялось.

Она возвращалась очень взволнованная.

Ричард Т. Гринер поднял вопросы, которые Белль не могла решить. Посеял сомнения, которые она уже не могла отогнать.

Одно было ясно: он снова казался ей достойным человеком.

…Со всеми недостатками на свете.

Но отец был замечательно цельным и смелым человеком, и она им гордилась.

«Храбрец» – из тех, кого она любила.

…Что он, собственно, утверждал: что Белль продала душу за иллюзию мгновенного удовольствия? И для того, чтобы стать свободной – наконец свободной, – она должна иметь смелость быть собой?

Найти в себе силы признаться Джеку Моргану в своем происхождении?

Вернуть себе свою историю и открыть свой секрет?

Отец пробудил в ней искушение, которого она, как ей казалось, не испытала бы никогда.