– Кто же счастливый избранник? Будет кто-нибудь так любезен мне его представить?

Этель Грант с бутылкой шампанского в одной руке и длинным мундштуком в другой протискивалась сквозь толпу гостей. Пьяная и неистовая, она не скрывала иронии. Только что узнав о матримониальных намерениях Белль, она злилась на подругу, которая ни во что ее не посвятила до этого маленького праздника. Этель чувствовала, что Белль ей не доверяет, держит в стороне. Миссис Грант совершенно не привыкла к неблагосклонному отношению, и эта опала ее ранила… К черту обиды! – вопила она. И да здравствует любовь!

И все же во хмелю она стала злобной.

Как правило, Белль своих друзей домой не приглашала. Она отвечала на все приглашения разом, собирая тех, у кого побывала за год, на раут в салонах «Колони клаб». Единственное исключение из этого правила – завтрак в узком кругу с Женевьевой, чтобы показать усомнившимся в ее нравственности, что она действительно живет у матери. А еще – ужин вдвоем, без Женевьевы, это для тех, кто тоже сомневался в нравственности Белль, но ее безнравственность их устраивала…

И все же посвященных, тех, кто бывал у нее дома, было мало, а еще меньше – тех, кто был знаком с ее братом и сестрами.

Однако сегодня вечером она, по странной сентиментальной прихоти, решила отметить новоселье в двух квартирах, где жила со своей семьей. Новоселье, которого не праздновала целый год и которое теперь, накануне свадьбы и переезда, утратило смысл. Она даже рискнула смешать жанры и миры, где бывала одна в различные часы дня и ночи. Мир библиотек и музеев, театральных людей, танго в клубах, гулянок в Гринвич-Виллидж… И еще более обособленный мир ее семьи.

Так что Тедди впервые увидела ее знаменитых подруг, актрису Эллен Терри и танцовщицу Айседору Дункан, и пришла в полный восторг. А мисс Тёрстон познакомилась с ее шайкой кутил и расстроилась. Недоставало только Моргана – к счастью, он должен был вернуться в Нью-Йорк лишь через несколько дней.

Крепкие напитки и толстые сигары в обеих ванных. Буфет в гостиной Женевьевы. В гостиной Белль маленький оркестр наяривал фокстроты. Этель Грант переходила из комнаты в комнату, цепляя на ходу общих любовников.

– Кеннерли, дорогой, не вы ли «нареченный» нашей Желчной Белль? Нет, конечно же нет. У вас же есть сказочно богатая супруга, которая финансирует ваше издательство. Еще не время, слишком рано для того, чтобы жениться на Белль. А может, вы, Косгров? Нет, и вы ни при чем – пока не развелись. Тоже слишком рано. Тогда кто, господа? Кто из вас?

В стельку пьяная Этель была в бешенстве… А если начистоту – в истерике.

Фотографы, актеры, певицы, ученые, журналисты, издатели шли следом за ней по коридору, а она, изображая экскурсовода, обращала их внимание на современный кабинет хозяйки дома, на серо-зеленый, под цвет ее глаз, ситец, которым были обиты стены библиотеки, и лавандовый оттенок кресел в спальне с белым ковром, от которого комната казалась светлее. По словам миссис Грант, ни к чему жить на первом этаже: в обеих квартирах недоставало света. Она указывала на полки с коллекциями ваз династии Хань и керамики: китайское искусство – новая причуда Белль. А по обе стороны от кровати несколько произведений итальянской школы, среди прочего – «Мадонна с Младенцем» Бернардо Дадди, привезенная из Флоренции, и «Ангел Благовещения», левая створка триптиха, недавно приобретенная на аукционе «Кристис». Два подарка поклонника Белль, рассказывала любопытствующим миссис Грант. Бернард Беренсон, знаете такого? Дорогие подарки – сразу видно, как привязан к ней этот великий человек.

– Но Ренессанс – это давняя история, – разглагольствовала Этель. – Появление жениха все меняет! Найдите мне его, дорогие мои, я хочу с ним познакомиться, сгораю от нетерпения! Боже мой, Боже мой… Неужели этот смуглый юноша – там, в конце коридора?

Она показала пальцем на высокого мужчину в смокинге, которого Белль представляла группе гостей.

– Сколько же ему лет? Пятнадцать? Нет, невозможно! Этот тип, смахивающий на преподавателя гимнастики? Пастушок с темными кудряшками и плечами атлета? Значит, вот кто он: Гарольд Местре?

– Да, именно он, – вмешалась Этель Элис, младшая сестра Белль, ненавидевшая миссис Грант, – маркиз Гарольд да Вилла Уррутиа Местре, сын кубинского финансиста Альфреда Местре, у него контора на Уолл-стрит… Красавец, правда? И к тому же он такой милый, такой любезный! Истинный джентльмен. Безумно влюблен в мою сестру… Вот уж кто не станет кидаться на все, что шевелится. Не то что другие!

Злобная шпилька: про Питера Гранта, мужа Этель – он тоже был банкиром, конкурентом отца Гарольда Местре, – говорили, что он спит с подругами жены. Он даже пытался поцеловать Сенду Беренсон, сестру Бернарда, зажав ее в углу после ужина, который его супруга устроила в честь девушки. Сенда, от которой после ее второй поездки в Нью-Йорк Б. Б. потребовал отчета о том, как себя ведет и с кем встречается мисс Грин, рассказала брату об этом. Неприятная история.

И это Сенде не было известно, что Питер Грант ухлестывал и за Белль. И та не устояла перед ним.

Связь на одну ночь.

А вот миссис Грант об этом знала. И у нее был повод сводить счеты с Белль.

Бросив Этель Элис, она устремилась к обрученным:

– Я так счастлива с вами познакомиться, мистер Местре! – воскликнула она, протягивая ему руку.

Отступила назад, внимательно его оглядела.

– Так, значит, вот он, мужчина, которому удалось заставить передумать нашу знаменитую Белль!

Гарольд Местре вежливо поклонился.

Этель разглядывала его, даже не пытаясь скрыть удивление. Сколько ему лет? Двадцать пять? Столько же, сколько и Белль, по ее словам, но с точки зрения морали она в сравнении с ним была старухой.

…А ее возлюбленный – младенцем!

– Знаете, мистер Местре, Белль всегда твердила, что не создана для брака.

Этель едва держалась на ногах, но пускала в ход все свои чары и мило улыбалась, изучая свою жертву взглядом знатока.

И в самом деле красив. Великолепен. Высокий, спортивный, элегантный, но не трафаретно.

Больше того… Его улыбка и взгляд волновали.

Наверное, он хороший любовник.

И все же очень, очень, очень молод. Этот мальчик не подходит Белль, с первого взгляда видно… Она сошла с ума!

Променять Бернарда Беренсона на это? Какая муха ее укусила?

Белль стояла рядом с ним, сунув руки в карманы, прислонившись к стене. В сногсшибательно современном наряде, «платье султанши» из последней коллекции Поля Пуаре, навеянной сказками «Тысячи и одной ночи». Черное болеро, широкий белый пояс и пышная юбка-брюки, стянутая на щиколотках и напоминающая шаровары.

Она знала, что Этель станет испытывать Гарольда. Насмешливо глядя на подругу, Белль легко читала мысли прежней наперсницы и не мешала ее маневру. Она развлекалась, ей было любопытно, насколько далеко та зайдет в своей игре.

Сумеет ли он защититься? Проявит ли остроумие? Способен ли на меткий ответ? Как он справится с этим чудовищем?

Теперь его ход, пусть выставит Этель на посмешище.

Гарольда словно парализовало.

– Да-да-да, – продолжала миссис Грант, – наша знаменитость Белль уверяла, что никогда не выйдет замуж. Или только за много-много денег: выберет себе мужа настолько богатого, чтобы содержал ее семью до скончания века. Да, так она и говорила. И тут появились вы! И перевернули с ног на голову все ее прекрасные решения… Только и скажу: снимаю шляпу, мистер Местре.

Тот, сбитый с толку иронией этой женщины и чувствуя ее непонятную для него враждебность, ответил: он очень надеется, что Белль, став его женой, сможет на него положиться, перестанет работать и бросит библиотеку.

Выслушав это, Этель окончательно развеселилась.

– Думаю, вы хорошо ее знаете? И давно? Она такая скрытница. Ни словом о вас не обмолвилась!

Гарольд вздрогнул. Слегка поклонился и ледяным тоном произнес:

– Если это может вас успокоить – мне она тоже о вас не рассказывала. А теперь прошу нас извинить…

Взял Белль за руку и увел.

– Как ты можешь водить дружбу с этой ужасной Грант? – воскликнула Луиза, упав на диван рядом с Белль.

Последние гости только что ушли, и Гарольд вместе с ними: он не решился засиживаться до рассвета у мисс Грин и ее матери.

Проводив его до двери, Женевьева заявила, что сил ее больше нет, и легла спать.

Четыре сестры, сидя на диване рядком, как в детстве, делились впечатлениями. Вокруг суетились горничные, вытряхивали пепельницы, взбивали подушки. Официанты собирали посуду.

Девушки, с бокалами в руках, приканчивали оставшиеся бутылки. Рассел, развалившись в кресле напротив них, потягивал коньяк и докуривал сигару.

– В театре водевили мамаши Грант, может, и смешат, – не унималась Луиза, – но…

– Но в Лондоне она повела себя потрясающе, – перебила Белль, залпом допив шампанское.

– А сегодня – омерзительно, – сказала Этель, не расспрашивая о поведении миссис Грант в Англии.

Незачем: она знала все подробности. И даже единственная из всей семьи была в курсе того, что происходило после итальянского путешествия. Но все же сочла нужным прибавить:

– Она стерва.

– Она напилась, – проворчала Белль.

Этель пожала плечами.

– Да эта мегера не просыхает… Ты видела лицо твоего бедного Гарольда?

– Видела.

– Он явно испугался.

– И напрасно. Это была игра.

– Только не говори, что этой змеюке удалось…

– Ничего ей не удалось! – оборвала ее Белль.

– Хорошо, что Гарольд такой смуглый, – встряла Тедди. – Если у вас получатся черные дети, никто не поймет, в тебя они пошли или в него.

Белль нахмурилась.

– Тедди, хватит болтать глупости! С этой стороны ничего не изменилось. Детей у меня не будет.

В глубине души Белль воспринимала свою помолвку как нарушение контракта, обеспечивавшего общую безопасность. Отклонение. Проступок.

Да, она поддалась искушению, согласилась выйти замуж. Но это не означало, что она пересмотрит свои обязательства и решится стать матерью.

– Детей не будет! – отчеканила Белль.

– Вот как? – вмешался Рассел. – И что же ты предпримешь? Твой нареченный в курсе, что у него не будет потомства?

– И правда, – поддержала его Луиза. – Ты говорила с Гарольдом о своих намерениях?

Белль промолчала. Рассел потерял терпение:

– Твой будущий муж знает, что ты решила остаться бесплодной? Понял ли маркиз Гарольд де Вилла Уррутиа Местре, что его род прервется после встречи с Белль Гринер?

•

Нельзя.

Белль никак не удавалось уснуть.

Нельзя рассказывать Гарольду о своих африканских корнях. О кубинских испанцах говорили, что они расисты еще хуже тех, кто из Южной Америки.

И вообще: невозможно открыть этот секрет даже любовнику, а тем более – мужу. Хорошо бы сестрам об этом помнить! И помалкивать, не пробалтываться своим возлюбленным… Кто знает, чем может обернуться подобное признание? Выживание семьи Грин зависело от молчания.

Тогда как же она сама до этого дошла, спрашивала Белль себя.

Она впервые за несколько месяцев задавалась вопросами о собственных поступках.

Почему она так сильно увлеклась Гарольдом Местре?.. Как так вышло, что ей настолько захотелось жить с этим человеком? До того захотелось, что она увязла в безвыходной ситуации.

Белль пыталась понять себя.

Она познакомилась с ним… Когда же это было?

Во времена ее триумфа. И разочарования. Весной. Сразу после того, как она вырвала «Смерть Артура» у Хантингтона и Смита. Безумное время, когда в газетах только и писали, что о ее подвигах. Она не сомневалась, что Большой Босс, довольный ее серьезным поведением во время торгов, в знак благодарности позволит снова поехать в Европу летом. По мнению Белль, такая поездка была тем более важна, что в Лондоне готовился ответный аукцион, соперничающий с распродажей библиотеки Хоу. Аукцион Хата у Сотби. Она должна позаботиться там об интересах библиотеки.

Морган ей отказал.

Дошли ли до него разговоры о романе с Беренсоном? Джей Пи ревновал ее сильнее прежнего и намеревался окончательно запереть в Нью-Йорке, в то время как их друзья собирались в Италию, а сама Белль мечтала о новой поездке в Тоскану с Б. Б. Она спорила, спорила, спорила с запретом Моргана, пыталась его убедить, выдвигала фальшивые аргументы. Предложение: если мистер Морган так опасается за репутацию своей библиотекарши, ее могла бы сопровождать безупречно нравственная спутница. Например, ее мать. Белль так жалела в прошлом году, что путешествовала не с ней!

Беренсону она тоже навязывала преимущества компании миссис ван Флит да Коста Грин. Присутствие матери даст им возможность ездить вместе, не обращаясь к Мэри. Мать их не стеснит. Закроет глаза на что угодно. Будет слушаться их во всем.

Полный провал. И Морган, и Б. Б. сочли эту идею ужасной.

Так что прощай мечта о новом путешествии по Италии.

Белль совсем потеряла голову. И нечему удивляться. Июнь всегда вызывал у нее лихорадочную потребность двигаться, танцевать, скакать верхом, гнать машину… Любить и быть любимой. Жить! Это не новость: едва показывались первые цветы, Венера и Купидон начинали донимать ее своими стрелами. Еще во времена Джуниуса она с первыми лучами солнца уподобляла себя античной вакханке.

Где Белль встретила Гарольда Местре? Как раз в Принстоне. Во время регаты. Он входил в судейскую коллегию соперников – команды «своего» университета, Колумбийского.

Белль тоже хранила верность университету своей юности. Она постоянно приезжала в Принстон, поддерживала комитет по созданию новой библиотеки, непременно присутствовала на торжественном вручении дипломов. Навещала тетушку Лотти, по-прежнему нежно любимую, и подругу Гертруду, и всех бывших коллег. И даже Дорогую Джози, которая теперь жила в Конститьюшн-хилл одна с двумя детьми.

…Встретила его в Принстоне и влюбилась. Подробности? Белль заметила красоту этого юноши во время парадного обеда в прежнем доме Джуниуса.

Ее всегда трогала мужская красота. Внешность Гарольда Местре была впечатляющей. Изысканность, элегантность испанского идальго. Черные бархатные глаза. Воплощение latin lover[51]. Банальность.

Белль сама с ним заговорила.

Еще одна подробность: он поддался ее чарам, даже не зная, кто она.

Гарольд получил серьезное образование, выучился на инженера. И хотя и согласился работать вместе с отцом, биржевым брокером с Уолл-стрит, финансы ненавидел и мечтал посвятить себя физике. Волнующие грани личности в глазах Белль, не привыкшей к таким устремлениям у банкиров. Еще одна, более волнующая, грань – цельность и чистота. По сути, Гарольду не нужны были ни слава, ни деньги. Он даже рассчитывал со временем, покончив с делами, добиться стипендии, продолжить обучение в университете и работать в исследовательской лаборатории.

Многое в нем – походка, увлеченность спортом, смех и даже мечтательность – напоминало ей Артура Апсона. Милого друга, которого она потеряла.

Пусть Гарольд брюнет, а не блондин, как Артур, пусть он в той же мере картезианец, в какой Апсон – поэт, но у обоих были одинаковые взгляды, они произносили одни и те же слова, одни и те же фразы. И когда насмешничали, и когда любезничали с ней. «Вы воплощаете собой божественное приключение, которое называют жизнью», – именно это говорил ей Апсон в лесу на Конститьюшн-хилл. «Держу пари, вы в конце концов выйдете за кого-нибудь из Принстона, – предсказывал он. – За одного из бедолаг, которые в Ченселлор Грин уже все глаза проглядели в надежде вас там высмотреть».

Гарольд не был принстонцем, но принадлежал к тому же типу юношей.

Он попросил ее руки через месяц после знакомства. Лунным вечером, на балу в Ньюпорте. Вальс «На прекрасном голубом Дунае», круживший с морским ветром, рокот волн, разбивавшихся о скалы внизу, шампанское, которое Белль потягивала всю ночь… «Почему бы и нет», – сказала она. С таким же успехом могла ответить «нет».

Она отдвала себе отчет в своем безрассудстве. Но как устоять перед потребностью узнать, далеко ли это безрассудство ее заведет? Перед любопытством, волнением, риском, заставлявшими биться ее сердце? Как отказаться от радости жить?

Гарольд упал на колени, вытащил футляр и протянул ей кольцо. Ставки были сделаны. Она позволила сходству с Апсоном ее ослепить, его вере в будущее – ее обольстить, его обещаниям счастья – ее опьянить. Да, да, да! Счастье! Разве она не имеет права на счастье?

Почему бы ей, почему бы сестрам не поступать так же, как поступают все женщины с сотворения мира? Любить мужчину, одного-единственного. И обрести безопасность в браке.

Будущее… Разве не надо о нем позаботиться?

Женевьева теперь не переставая говорила о преклонном возрасте мистера Моргана и о том, что он может умереть; о романах Луизы и Этель; о чудовищной клятве, которой они себя связали, и о вечном одиночестве, которое всех их ждет, если они не откажутся от убийственного обета безбрачия.

Кстати о безбрачии. В отличие от других ее воздыхателей, Гарольд обладал огромным преимуществом: он не был женат. И средиземноморское происхождение, которое Белль себе приписывала, у него было подлинным. Старая испанская аристократия против фальшивой португальской. И в самом деле, цвет кожи будущих детей Вилла Уррутиа Местре можно объяснить происхождением обоих родителей, как и заметила Тедди наутро после вечеринки.

Но этот план – иллюзорный. Не может быть детей без того, чтобы не вскрылось самозванство матери.

Значит, свадьбы не будет.

И как теперь объяснить Гарольду, что с мечтой покончено? Что Белль не сможет быть для него родственной душой, во что оба поверили?

Не то чтобы она разлюбила его или любила меньше. Он не стал хуже в ее глазах и все так же ее волновал. Она обожала его чистоту. Уважала его. Ценила. Но она не принадлежала его миру. Ей хотелось бы быть другой. Со временем стать верной женой, достойной матерью семейства. Зажить как все.

Невозможно.

Этот праздник, на котором смешались все люди из ее жизни, показал ей, насколько она неспособна изменить направление, которое сама задала своему существованию.

И потом, эта произнесенная Гарольдом фраза: «Белль бросит библиотеку». Ужасно. Как ему такое в голову пришло? Ничто не могло сравниться с библиотекой.

В этом Этель Грант верно ее понимала: ни один мужчина не даст ей такого счастья, какое воплощала собой Библиотека Моргана. Книги – плоть и кровь Белль. Без них она сразу же умрет.

Другие люди, конечно, тоже что-то значили. Другие? Мать, сестры, Рассел, Б. Б., мистер Морган… Гарольд?

Она с ужасом поняла, что Гарольд даже не входит в этот список. Господи, как она могла до такой степени заблуждаться?

Надо с ним поговорить. Признаться, что ошиблась. Порвать с ним.

Сказать ему правду… Что это она во всем виновата. Что он не должен ее прощать. Что, напротив, должен ее ненавидеть. И даже оскорблять. Обвинять ее в том, в чем ежедневно обвинял ее Б. Б. Она потаскушка и просто завлекала его.

Жестокое возвращение к действительности.

•

«Дорогой Б. Б., – писала Этель Грант из Нью-Йорка в начале зимы 1911 года. – Белль я не видела. По правде говоря, она избегает встреч наедине. Слишком боится, что я подниму ее на смех. Но на мой вопрос она все-таки ответила: она уже не выходит замуж за Гарольда Местре.

Я признаю, что это еще не окончательный разрыв: она растеряна, в нерешительности… Ах, милый мой Б. Б., такое смятение чувств – просто наказание божье!

Если я верно поняла, она уже не раз расставалась с Местре и вновь с ним сходилась. На самом деле ей нравится пугать себя мыслью о браке. Эта мысль одновременно влечет ее и пугает. Она фантазирует, представляя себе воплощение своей мечты, смешивает грезы с реальностью, замечает, что заплутала, и отступает. По-моему, она никогда не выйдет замуж. А если, на беду, дойдет до дела – союз не продержится и десяти минут.

Я бы так желала вам, чтобы вы могли наслаждаться общением с ней, не ожидая от нее ничего взамен. Лично я так и поступаю. Вы просили меня сказать, различается ли ее отношение к вам и к другим, больше ли вы значите в ее жизни, чем прочие… Отвечу на этот вопрос: полагаю, у нее с вами своего рода духовная близость, и ей этого достаточно. Но боюсь, что она никогда не будет вам так верна, как вы вправе ждать от женщины. Я знаю, это не то, совсем не то, что вы хотели бы услышать. Говоря по правде, дорогой Б. Б., я не думаю, что кто-то будет для нее больше, чем мимолетным увлечением. Она неспособна чувствовать что-либо долго. Имеет значение только то, что происходит сейчас. Ночь, мгновение. И никакого завтрашнего дня. Вы удержали ее внимание, вы можете на него рассчитывать: это уже немало. Большинство людей рано или поздно перестают ее интересовать. В том числе и я.

Что касается Гарольда Местре, о нем не слишком беспокойтесь. Он поделился со мной своим огорчением, как только она рассказала ему о своих сомнениях. Не уверена, что он очень меня ценит, но ищет объяснение. И поверьте мне, я выкладываю ему все, какие он пожелает, подробности греховной жизни нашей Желчной Белль. Если она не может с ним расстаться, он вполне мог бы взять это на себя.

На самом деле у нее совсем нет на него времени. Морган крепко за нее взялся, с тех пор как вернулся в город. Он все время чего-то от нее требует и не оставляет никакой возможности резвиться. Я сильно сомневаюсь, что он позволит ей этим летом снова поехать в Европу. Или вообще когда-нибудь.

Вот так обстоят дела, дорогой мой Б. Б.

Питер передает привет вам и Мэри.

С любовью, ваша нежная и верная Этель».

•

– Мистер Местре на крыльце и спрашивает вас.

В кабинет Белль пушечным ядром влетела Тёрсти. Такая стремительность движений и речи была ей несвойственна. Белль подняла голову.

– Что на него нашло? Я просила его не приходить в библиотеку, когда Большой Босс здесь.

– Он, кажется, сильно взволнован, и лучше вам к нему выйти.

– Хорошо. Отнесите мистеру Моргану на подпись эти письма.

– Я? Ну нет! Вы сами это сделаете чуть позже… Боюсь, настроение у него убийственное. Это все из-за погоды… Возьмите зонт, там льет как из ведра!

Белль надвинула на глаза шляпу, взяла дождевик и выскользнула через бронзовые двери.

– Гарольд! Что с вами? В чем дело? Я же вас просила…

Он расхаживал взад и вперед по скользкому мрамору. С непокрытой головой, в непромокаемом плаще, с которого лилась вода, и, кажется, тоже в отвратительном настроении.

– У меня к вам несколько вопросов.

– Буду рада на них ответить. Но нельзя ли отложить это до вечера?

– На этот раз вы меня выслушаете!

– Я уже которую неделю только и делаю, что слушаю вас. – Она улыбнулась. – И прислушиваюсь к вашим доводам.

– Вы порвали с этим человеком? Или рассчитываете продолжать связь с ним и после нашей свадьбы?

Белль взглянула на окно Западной комнаты, за которым был Морган. Схватила Местре за локоть, заставила спуститься по ступенькам, вытащила под дождь.

– Какую связь?

– С историком искусства.

– Я знакома с сотнями историков искусства, и у меня с ними множество связей.

Он увидел, что она улыбается в тени шляпы, и обозлился на ее развязность.

– Не прикидывайтесь дурочкой. Ваш флорентийский любовник. Знаменитость…

– А, мистер Беренсон? Ему восемьдесят лет, и он женат! Нет, я преувеличиваю: ему еще нет восьмидесяти… Но почти. А с чего вы взяли, что у меня с ним, как вы говорите, «связь»? Это мой духовный наставник, мой старый учитель. Я постоянно пишу ему, чтобы посоветоваться. В остальном – я виделась с ним три раза в жизни.

– Отвечайте: вы будете и дальше с ним переписываться после того, как мы поженимся?

– После? Откуда мне знать, что будет после того, когда я не знаю, произойдет ли что-либо до того, да и вообще – произойдет ли!

– Что вы делали в прошлом году в Англии?

– Работала, дорогой мой, работала.

Гарольд не сдавался.

– В Лондоне, в октябре, что вы такое сделали, из-за чего вам было очень плохо?

Белль побледнела и остановилась.

– Я догадываюсь, от кого вы ко мне пришли.

Жестко и сурово глядя ему прямо в глаза, она медленно, серьезно проговорила:

– Я не хочу знать, какие гадости рассказывала вам Этель Грант… Молчите: я не желаю этого слышать! Знайте только, что это неправда. Однако вы предпочли ей поверить. И этим все сказано.

Плотнее завернувшись в плащ, она пошла дальше.

– Белль, я готов вас простить, но…

– Простить? – усмехнулась она. – Вам нечего мне прощать!

– Я готов вам поверить, если вы объяснитесь!

Она пожала плечами, молча шагая под дождем.

Он почувствовал, что наговорил лишнего, и тоже замолчал.

Они обошли весь квартал и снова оказались на углу Мэдисон и 36-й улицы. Гарольд схватил Белль за локоть, заставив остановиться, и продолжил уже спокойнее:

– Вы правы, миссис Грант скверная женщина. Она, ее муж, их друзья, их среда кого угодно развратят… Белль, довольно общаться во всеми этими людьми, уезжайте со мной. Мне предлагают должность инженера в Сан-Франциско. Место консультанта в Калифорнийской комиссии по вопросам благосостояния[52]. Не слишком заманчиво. Но позвольте мне оторвать вас от тех, кто вас губит. Поселимся там и начнем все сначала!

Помедлив, она ответила, стараясь, чтобы ее слова прозвучали рассудительно:

– У меня здесь мама, семья. Как их прокормить без жалованья, которое платит мне мистер Морган?

– Я знаю, как вы любите быть среди книг. Я хорошо это понял… В Калифорнии много муниципальных библиотек. Пока у нас нет детей, вы сможете работать в ближайшей к нам. Я не стану вам это запрещать.

– Запрещать, мне? Послушайте, Гарольд, кажется, вы разом ответили на все мои вопросы… Я уже который день пытаюсь вам объяснить, что не гожусь вам в жены. И если на свете и есть что-то мне ненавистное, то это ревность. Давайте расстанемся друзьями. Согласны? Я уже вернула вам кольцо. Я беру обратно свое обещание. Уезжайте на Запад. Следуйте своему призванию. Станьте ученым, как мечтали. А через пять лет встретимся и сравним свои впечатления от жизни! Идет?

Они стояли под дождем, между львицами у входа в Библиотеку Моргана. Белль взбежала по ступенькам. Гарольд не пытался ее удержать. Она скрылась.

– Я слышал, мисс Грин, вы замуж выходите?

Белль застыла, держась за ручку двери в Западной комнате.

«Берегись, опасность», – подумала она.

Мистер Морган за весь день ни разу не зашел к ней в кабинет. Не звал к себе, хотя, вероятно, слышал ее голос за дверью. И даже головы не поднял, когда она постучалась к нему с письмами на подпись.

Широко опершись ладонями о столешницу, он пригвоздил Белль недобрым взглядом.

Надо быстро приготовиться к тому, чтобы выдержать очередной его припадок ярости, после которого выходишь из кабинета в изнеможении. Белль попыталась оттянуть начало шторма, со смехом направившись к столу.

– Замуж? Я? Как замечательно! Кто вам такое сказал?

– Мне сказали, что вы выходите замуж, – угрожающим тоном повторил он.

Она фыркнула.

– А я и не знала! И за кого же?

– Я видел вас на крыльце с мужчиной.

– Мне что же, играть свадьбу с каждым рассыльным, звонящим в дверь?

Он повторил в третий раз:

– Несколько человек сказали мне, что вы выходите замуж.

– Несколько человек ошибаются.

– Предупреждаю вас, мисс Грин…

Морган побагровел. Ну вот. Сейчас начнется.

– Предупреждаю вас: с того дня, как вы выйдете замуж, ноги вашей больше здесь не будет – слышите? – никогда! Если вы выйдете замуж, я больше видеть вас не захочу… Вычеркну вас из завещания! Вы ничего не получите! Ничего! Ни цента из пятидесяти тысяч долларов, которые я намереваюсь вам оставить. Я вас предупредил… Можете идти.

От этого яростного нападения, последовавшего сразу за сценой с Гарольдом, Белль смешалась. Она дрожала всем телом и не сразу смогла ответить.

– Я ни за кого замуж не собираюсь, мистер Морган, – бесцветным голосом проговорила она. – Но если бы собралась, ваши угрозы вычеркнуть меня из завещания не заставили бы меня передумать. Я вольна любить, кого пожелаю. Вольна создать семью, если мне захочется. Вольна распоряжаться собой и своими чувствами. Я провожу с вами вечера, воскресенья, летние месяцы, все государственные праздники, все отпуска – и делаю это также по собственной воле. Я очень вас люблю и дарю вам свое время. Потому что могу отсюда уйти в любую минуту… Что бы вы ни думали, у вас нет никаких прав на меня. Я вам не принадлежу!

Ее переполняли гнев и унижение. Последнюю фразу она выкрикнула, почти задыхаясь.

Справившись с собой, Белль продолжила с той же горячностью:

– Вы с вашим богатством, мистер Морган, можете купить много вещей и много людей, но меня вам не купить, и мою любовь тоже. Когда вы со мной так обращаетесь – как с предметом, как с вещью, которую вы приобрели и оплатили, – вы теряете мою любовь и все мое уважение!

Она сделала шаг назад.

– Лучше мне уйти от вас и потерять работу, чем позволить вам говорить со мной таким тоном, как со служанкой или рабыней!

С этими словами Белль захлопнула дверь и ушла к себе.

Телефон на стене у входа в квартиру звонил не переставая. Белль, забившись в угол дивана, застывшая, с тяжелым взглядом, никому не позволяла к нему притронуться. Этель Элис приняла это к сведению и не выходила из кухни.

– Может, это Гарольд, – робко предположила Женевьева, подойдя к аппарату. – Не возьмешь трубку?

– Гарольд переезжает в Сан-Франциско.

Женевьева едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Белль не дала ей рта раскрыть, прибавив:

– Насовсем.

Женевьева промолчала. Значит, они расстались. Может быть, так и лучше. Она знала, как сомневалась ее дочь в этом союзе. Самой ей Гарольд нравился, но они с Белль такие разные… Женевьеву очень тревожил отказ иметь детей. В браке это невозможно! У нее самой их было семь. У ее матери – шесть. У бабушки – восемь. Скорее всего, Белль с сестрами оказались бы такими же плодовитыми. Они все должны отказаться от этого решения! И Рассел тоже.

Телефон перестал звонить. Женевьева не двигалась с места, ей хотелось расспрашивать, но благоразумие советовало молча ждать.

Белль, что было для нее непривычно, даже не делала вид, будто чем-то занята. Сидела неподвижно, погруженная в собственные мысли, и, судя по ее лицу, размышления эти были невеселыми.

Телефон снова зазвонил. Женевьева, не удержавшись, потянулась к нему и спросила:

– Наверное, твоя подруга Этель хочет с тобой поговорить?

– Миссис Грант – шлюха, которая вместо чернильницы макает перо в сточную канаву, а язык – в отхожее место.

– Я понимаю, что во время вечеринки она тебя разочаровала, но все же…

– Ни видеть, ни слышать ее не хочу.

Телефон не умолкал. Пронзительный звон скреб по нервам и ввинчивался в барабанные перепонки.

– Это Морган звонит, – в конце концов пробормотала Белль.

– Мистер Морган! И ты не берешь трубку?

– Пошел он к черту!

– Белль! Как ты можешь? Ты на него работаешь… он с полсотни раз пытался до тебя дозвониться, с тех пор как ты вернулась домой! У него срочное дело. Ему надо сказать тебе что-то важное, он должен с тобой поговорить немедленно.

– Только не в мое нерабочее время. Я не собачка, которой можно свистнуть в любую минуту днем и ночью. Я ему не мопсик или негритянка!

– Белль, что означает эта дурацкая фраза?

– Что он подождет.

– Нельзя заставлять такого большого человека попусту тебе звонить!

– Почему бы и нет?

– Потому что так не делают!

– Только не начинай опять про то, что делают, и то, чего не делают! И прежде всего – никакой он не большой человек. А грубый тиран.

– Ты мне всегда говорила обратное. Говорила, что восхищаешься им, что любишь мистера Моргана больше всех на свете.

– Я ошибалась… Он скотина.

– А если эта скотина тебя уволит?

– Локти себе будет кусать, потому что я сама уйду.

– Но Библиотека Моргана – это твоя жизнь!

– Не уверена.

Белль вскочила и, схватив плащ, бросила, ни к кому не обращаясь:

– Можете взять трубку, если вам так хочется… И скажите этому старому дураку, что я уехала в свадебное путешествие!

– Ты плачешь?

Этель Элис, слышавшая из кухни разговор между матерью и сестрой, нагнала Белль на улице.

Несмотря на то что одна была брюнеткой, а другая – блондинкой, со спины, в длинных плащах, они казались близнецами. Одного роста, такие крохотные среди этих домов, одинаково тоненькие.

Они быстро шагали по 40-й улице на запад, не обращая внимания на то, что хлещет дождь и кругом вода, их вели за собой ярость и печаль Белль. В пять часов вечера фонари еще не горели. Ни одно окно не светилось. Заштрихованных тенями лиц обеих сестер не было видно под мужскими шляпами, которые они стащили у брата, чтобы не испортить перья на собственных драгоценных головных уборах. Сунув руки в карманы, сдвинув шляпы набекрень, они шли прямо, никуда не сворачивали – только обходили широко разлившиеся лужи.

– Ты плачешь? – повторила Этель.

Она попыталась обогнать сестру, чтобы заглянуть ей в глаза. Белль опустила голову.

– Нет.

– Ты плачешь!

– Это дождь.

– Ты жалеешь о том, что бросила Гарольда?

– Не я его бросила… Но это не из-за него.

– Морган?

– Не понимаю, почему он так пренебрежительно со мной обходится! Я составляю ему компанию. Я остаюсь с ним… Я делаю все, чтобы его успокоить!

– Он ревнует.

– Он больной, да. Помешался на своей власти! Настолько привык, что все перед ним стелются. Я видела его в деле: он не знает удержу. Если я позволю ему неуважительно ко мне относиться, если позволю поступать так, как он поступает с другими, я пропала.

– А если не позволишь, он тебя выгонит. И никто не будет тебе платить столько, сколько он.

Этель не успела договорить. На перекрестке остановился автомобиль, из него вышел водитель в форме. Чарльз, шофер мистера Моргана.

Сняв фуражку, он раскрыл зонтик над головами девушек.

– Мистер Морган послал меня к вам, мисс Грин. Он просит вас немедленно вернуться в библиотеку.

Сестры переглянулись и чуть отступили. Зонтик последовал за ними.

– Мистер Морган велел привести вас в его кабинет. Прямо сейчас.

Белль шепнула Этель:

– Видишь?.. Поняла?

Этель кивнула.

– Поняла… Иди уже, – она осторожно подтолкнула сестру локтем, направляя к машине.

– Мне очень не нравится, что вы говорите со мной таким тоном, мисс Грин.

Он притворялся спокойным и рассудительным.

На самом деле он не знал, чего ждет от этого разговора. Уволить ее? Простить?.. Извиниться?

– Мне тоже не нравится такой тон, мистер Морган. Но вы не оставляете мне выбора.

Он нахмурился и, казалось, задумался. Посылая за Белль шофера, он не сомневался, что она вернется к нему с повинной головой. И если она не подходила к телефону, значит, раскаивалась в своем поведении и боялась увольнения. Морган легко поверил бы, что ей страшно.

Так что он ждал, восседая в кресле с высокой спинкой, будто средневековый сеньор. Или мученик. Судя по выражению лица, он считал себя жертвой.

Для их примирения – или разрыва – Морган не выбрал ни Северную команту, владения Белль, ни Западную, собственное царство, с самыми прекрасными картинами и бронированным запасником, где хранились сокровища его коллекции. Он предпочел нейтральную территорию: громадный читальный зал, где ряды книг опоясывали несколько этажей, подавляя своим великолепием всякого, кто к ним приближался.

Морган указал ей пальцем на маленькое кресло перед камином, напротив своего. С каменным лицом Белль отказалась. Шляпу она держала в руке. Плащ не сняла – так и стояла, словно готова была снова уйти. Мокрые пряди падали на лоб, подчеркивая ее недобрый взгляд.

– Такой тон! – прошептал он, словно придавленный тяжестью оскорбления.

Он знал, что говорить не умеет. Никуда не годились его литературные и научные рассуждения, никуда не годились аргументы, когда он защищался или нападал. Белль знала о его слабости: Морган ей на это жаловался. Сегодня вечером он жалел обо всех признаниях, какие успел ей сделать! Но если дара красноречия он был напрочь лишен, то мизансцены ему удавались. Здравый смысл, душевная искренность и дрожь волнения оставались его главным оружием. Морган руководствовался интуицией, и та редко его подводила. Верный себе, он выбрал чувство.

– Вы подвергаете мое терпение суровому испытанию, милая моя. Вы стали чудовищно обидчивы. Вам уже слова нельзя сказать, чтобы вы не вспылили! Ваш недавний выпад насчет вашего рабства и моей мнимой тирании… Это недостойно, если вспомнить, какую свободу я вам здесь предоставляю. В чем мой деспотизм? Вы делаете со мной что хотите! Пожелали, чтобы я купил эти коптские манускрипты…

– Речь не об этом, – проворчала Белль.

Ее лицо не прояснялось. Морган чувствовал, что на этот раз она готова идти до конца. Даже не попыталась разыграть карту легкомыслия – как имела обыкновение делать во время их стычек. Ее враждебность мешала уладить дело. Белль и в самом деле вынуждает его уволить ее.

Морган терпеть не мог, когда его загоняли в угол.

И потому переместил битву на другое поле.

– Вот как? Может быть, вы не хотели получить эти манускрипты десятого века, которые я приобрел для вас?

– «Манускрипты из Эль-Хамули», найденные в египетском монастыре, одно из самых удивительных открытий за последние десять лет. Но они не имеют никакого отношения к вашему…

Он не дал ей произнести непоправимое, то оскорбление, которое заставило бы его с ней расстаться.

– Как это «не имеют никакого отношения»? – загремел он так, будто только эти несколько слов его и возмутили. – Как это – никакого отношения? Вы захотели их купить, вы захотели привезти их сюда, изучить, сфотографировать… И я на это согласился! Вы решили забрать их у американских лабораторий и отправить в Рим под тем предлогом, что наши эксперты не сумеют отреставрировать настолько древнюю бумагу… И я снова согласился! Теперь вы задумали доверить их вашему другу, немецкому прелату из Ватиканской библиотеки, единственному, на ваш взгляд, способному их восстановить и сохранить? Я и на это согласен! И в чем же мой деспотизм, скажите, пожалуйста? Вы сделались настолько властной, что я в конце концов стал вас бояться. Тогда как я, я…

Морган внезапно сменил тему и интонацию.

– Вы читали газеты? – спросил он трагически. – Конечно нет, вы слишком заняты своими делишками, чтобы интересоваться происходящим в этой стране! Вы не знаете, что президент Тафт, за которого мы все голосовали, обвиняет меня в том, что во время кризиса тысяча девятьсот седьмого года я обманул Рузвельта и заставил его нарушить антимонопольные законы? Не знаете, что комиссия, допрашивавшая Рузвельта, посмела допытываться, не воздействовал ли я на него – и даже не купили ли его мои люди, – чтобы он позволил мне приобрести Tennessee Coal? Не знаете, что мои компаньоны мистер Гэри и мистер Фрик под следствием? И что меня самого подозревают в том, что я разорил – нарочно! – своих конкурентов, акционеров и простых людей? И даже в том, что я спровоцировал банковскую панику ради собственного обогащения! Вот до чего мы дошли. Вот до чего я дошел. Мне угрожает позорный процесс из-за того, что я спас Америку.

У Белль сжалось сердце от несправедливости обвинения. У Моргана куча недостатков… Ревнивый, хитрый самодур. Но вероломным он не был. Никогда! Она могла это засвидетельствовать. Статьи, которые уже несколько недель ежедневно появлялись на первой полосе The New York Times, были, на ее взгляд, позорными, и она не стеснялась заявлять об этом вслух.

– Я читала газеты, мистер Морган. И передать не могу, до какой степени я этим возмущена.

– Возмущены, в самом деле? Но подпеваете им и бросаете меня в таких обстоятельствах.

Белль не вытерпела:

– Я вас не бросаю!

– Нет? А что вы делаете? Отступаетесь при первой же трудности!

Морган не дал ей времени ответить. Уподобляясь мудрецу, способному все выдержать и все понять – даже предательство тех, кто ему обязан, – он сделал вид, будто смягчился:

– Если у вас личные горести, дружок, я хочу лишь вам помочь…Только не обходитесь со мной так безразлично!

Он с трудом поднялся – одинокий, раненый зверь – и медленно пересек зал, направляясь в свой кабинет.

На ходу с деланым бесстрастием продолжил:

– Вы от меня отрекаетесь. А моя родина обвиняет меня в мошенничестве. Но я еще пытаюсь служить стране, привозя сюда свои коллекции. От таможенного начальства Нью-Йоркского порта я добился того, чтобы свободно ввозить все произведения искусства, созданные больше века назад, с пошлиной всего в пять процентов.

Белль не скрыла изумления: пять процентов вместо двадцати? Невероятная победа!

Морган притворился, будто не замечает, что она прислушивается к его словам, следуя на расстоянии, что идет за ним через вестибюль. Он все так же невозмутимо излагал факты.

– Таможенный служащий придет на Принсес-Гейт, чтобы до отправки установить время создания картин, миниатюр, предметов мебели, столового серебра и скульптуры. Он будет руководить упаковкой, чтобы избежать поломок и вскрытия ящиков в порту Нью-Йорка. Однако на месте ему понадобится помощь эксперта. Порекомендуете кого-нибудь? Кажется, вы очень ценили этого флорентийского историка искусства… этого вашего друга… – Морган сделал вид, будто припоминает имя. – Бернарда Беренсона.

Последняя уловка. Настолько наивная, что Белль невольно улыбнулась. Старый плут! Он что же, никогда не успокоится? Все еще настолько ей не доверяет, что расставил ловушку. Но теперь разыгранная Морганом комедия ее забавляла, а не раздражала – как произошло бы еще несколько минут назад. И ее снова трогала сентиментальность Большого Босса.

Что же касается его планов… Они интересовали Белль и даже будоражили. Привезти свои коллекции в Нью-Йорк? Грандиозный проект! Выставить их в Метрополитен-музее для широкой публики? Полный восторг! Одарить Америку таким сокровищем…

– Насколько я знаю, – осторожно начала она, – экспертиза мистера Беренсона ограничивается итальянской живописью шестнадцатого века. Боюсь, мебель и ювелирные изделия – совсем не его область. Вам стоит обратиться к более эклектичному знатоку… Вероятно, к крупному торговцу предметами искусства.

В черных глазах Моргана мелькнула искорка. Она попалась.

– Да, к маршану. Но к кому, мисс Грин, к кому из них?

– Не к Дювину. Слишком много проблем с налогами… И, полагаю, ни к кому из англичан. Только не это! Если Великобритания станет протестовать против вывоза предметов искусства в Америку, нам никогда не выпутаться. А что скажете насчет Жака Селигмана из Парижа? Он несравненный знаток во всех областях.

– Решено… Свяжитесь с Селигманом. Устройте его приезд в Лондон. Займитесь им. Займитесь всем. Нелегкая задача, мисс Грин, нелегкая задача: описи, упаковка, бумаги, перевозка. Все должно быть готово для погрузки на «Титаник», к первому его плаванию – в апреле.

Топор войны зарыт. С обеих сторон.

Пора вернуться к работе.

Тёрсти каменела от страха из-за этих яростных сцен и доходила до отчаяния при мысли о том, что может потерять свою начальницу. Войдя к ней в каморку, Белль поняла, что снаряд просвистел совсем близко. Так близко, что она и сама еще дрожала.

Она испытала такое огромное облегчение, такую хмельную радость, что осознала, как сильно боялась, что Бог изгонит ее из Рая.

•

Более чем прощение: хорошо понятые интересы. Коптские рукописи, о которых Морган упоминал во время ссоры, соединяли их в интеллектуальном приключении, превосходящем все обиды.

Манускрипты, найденные в развалинах древнего монастыря жителями селения Эль-Хамули, едва уцелели. Разделив между собой находки, крестьяне сбывали добычу каирским торгашам, в лучшем случае продавая рукописи по одной, в худшем – раздирая их на отдельные листки. Египетская полиция, поздно появившаяся в деревне, спасла то, что осталось от грабежа: семнадцать томов, которые были на два века старше всех известных к тому времени коптских рукописей. Они включали в себя Ветхий и Новый Завет. Более полный комплект, чем все хранившиеся в библиотеках всего мира реликвии, и с невиданными миниатюрами, созданными под византийским влиянием. Не говоря уже о необыкновенной красоты переплетах.

Эти манускрипты и купил Морган по настоянию Белль. Теперь она искала человека, священника, который мог бы их изучить, перевести и издать с комментариями. Тем временем в ее кабинет шли посетители со всего света, чтобы полюбоваться приобретением или оспорить его ценность.

К счастью, знатоком в этой области был не кто иной, как ее друг Чарльз Геркулес Рид из Британского музея. И к счастью же, он только что удостоверил подлинность рукописей, официально опровергнув мнение других ученых, считавших находку подделкой.

Для Библиотеки Моргана это был безоговорочный успех.

И снова воцарилась безоблачная идиллия. Белль оставалась в распоряжении Моргана днем и ночью, позволяла ему беспокоить ее в любое время, разделяла его негодование расследованиями, объектом которых он стал, была милой и сговорчивой и заверяла в своей любви.

Все шло гладко до самого отъезда Моргана вскоре после Рождества.

По правде сказать, Белль проводила его с чувством освобождения, далеко превосходившим привычное облегчение. Осенние ссоры не прошли бесследно, и сейчас разлука воспринималась обоими как избавление. Белль – потому что ее обожание перестало быть естественным, ей постоянно приходилось себя к нему принуждать. Джею Пи – потому что он стремился забыть о травившей его комиссии по расследованию… В Лондоне он, конечно же, сбросит напряжение. А потом расслабится во время круиза по Нилу, размеченного посещением археологических объектов, где он финансировал раскопки. После этого он поселится в римском «Гранд-отеле»: Морган купил землю на Яникуле и собирался за свой счет устроить там кампус Американской академии. И, наконец, отдых: курс лечения на водах в Экс-ле-Бен, где он ежегодно поправлял здоровье.

Белль же, едва корабль Джея Пи скрылся за горизонтом, побежала заказывать себе родстер рубинового цвета, тридцать шестую модель. Машину доставят весной… Это чтобы не застрять на все лето в городе, если Морган снова откажет ей в поездке в Европу, о которой они с Б. Б. мечтали.

Красный «Пирс-Арроу» мисс да Коста Грин, рычащий и несущийся с бешеной скоростью по дорогам Лонг-Айленда, вскоре станет одним из ее фирменных знаков. Как и дрожащие перья на шляпе, выдающие ее удовольствие или нетерпение, и нежное благоухание тубероз, которые она прикалывала к своей блузке.

В остальном – business as usual[53]… Еще хуже, чем всегда.

Списки, оценки, ведомости, счета. Переписка с Жаком Селигманом, с перевозчиками и страховщиками, с White Star Line – единственной компанией, которой Морган доверял. Ее пароходы считались непотопляемыми, поскольку принадлежали ему.

Белль запланировала несколько отгрузок. Бронзовые статуэтки эпохи Возрождения должны покинуть Лондон с первым рейсом, в конце февраля. Раньше, чем предполагалось. Картины – легендарные полотна Ван Дейка, Рембрандта и Рафаэля – отправятся, как сказал Морган, 10 апреля, первым рейсом «Титаника». Насчет остального будет видно. И все же было одно категорическое требование: чтобы все ящики с бесценными сокровищами для просвещения американской публики – оцененными более чем в пятьдесят миллионов долларов – к осени оказались в запасниках Метрополитен-музея. Битва еще не была выиграна.

Переезд коллекций Моргана оборачивался дипломатическим инцидентом между Соединенными Штатами и Великобританией на государственном уровне. Лондонские музеи, в распоряжении которых Большой Босс на долгие годы оставил свою бронзу и фарфор, перестали понимать разницу между временным пользованием и даром и яростно протестовали против исчезновения из их витрин самых впечатляющих предметов. Национальная галерея, выставлявшая много принадлежавших Моргану картин, тоже возмущалась тем, что ее залы опустошают. Британское общественное мнение дало волю негодованию: Англия стала жертвой грабежа.

Уполномоченный американской таможни Майкл Натан, которого прислали на Принсес-Гейт, подливал масла в огонь, распространяясь в газетах о том, как восхищен великолепными предметами, которые мистер Морган сейчас отправляет в Нью-Йорк.

Письма шли мешками в обе стороны через Атлантический океан.

Белль просила Чарльза Геркулеса Рида напомнить прессе его страны, что мистер Морган по-царски одарил Британский музей. Что мистер Морган всегда намеревался вывезти свои коллекции домой. И что мистеру Моргану надо уберечь своих потомков от гигантских налогов на наследство, которые подразумевает существование его коллекций в Англии.

•

Под вечер понедельника 15 апреля 1912 года Белль шла по 40-й улице: от ее дома до Библиотеки Моргана оставалось совсем немного. Она вернулась после долгого уик-энда, проведенного в постели с Митчеллом Кеннерли… Ее способ утешиться после множества огорчений, пережитых в первые две апрельские недели. После череды неприятностей.

Господин Натан, таможенный чиновник, руководивший отправкой коллекций Моргана, внезапно, по личным причинам, уехал в родной город, бросив инспекцию и упаковку предметов… И как теперь вывозить ящики без его согласия? Если обойтись без Натана, Морган нарушит договоренность с начальником Нью-Йоркского порта. Слишком рискованно. Но если ждать этого типа или появления какого-то другого таможенника, придется задержать перевозку на неопределенный срок. И пока что отменить все бронирования на различных пароходах White Star Line. Что делать? Выбора нет. Белль пришлось решиться. Все остановить. Жак Селигман тем временем отправился в Экс-ле-Бен, чтобы обсудить дальнейшее с Морганом.

После такого разочарования – полгода работы пропали зря – Белль решила, что трехдневное пребывание в объятиях Кеннерли – необходимое удовольствие. Кеннерли… самый привлекательный self-made-man на свете. Тридцать четыре года. Красавчик. Помешанный на литературе и старинных книгах. Влюбленный в скорость и увлеченный фотографией. Англичанин очень скромного происхождения, но женатый на богатой наследнице из Кливленда, которая финансировала дерзкие начинания его издательства. Он печатал авангардных писателей и открывал таланты, которые благонамеренная пресса втаптывала в грязь. Если говорить о чувствах, то сообщничество с Белль давало обоим отдых от сцен с другими партнерами. Она обожала их поездки в бунгало, которое он снимал на пляже в Хэмптонсе, и безумные вечеринки, когда в его кабинет набивались писатели и фотографы… Эта связь была полной противоположностью страсти к Б. Б. и мимолетного увлечения Гарольдом Местре.

Подходя к Мэдисон, она издали увидела толпу. На тротуарах мальчишки выкрикивали новости, размахивая охапками газет, оглушая прохожих громкими заголовками. Вся улица вдоль квартала между 36-й и 37-й была забита людьми. Там, где стояли особняки Джея Пи Моргана и его сына Джека Моргана, управлявшего делами отца. Люди толпились и перед домом его дочери Луизы. Еще того хуже: перед его библиотекой. Репортеры и зеваки топтались на ступеньках и толклись в лоджии.

Что происходило в Библиотеке Моргана? Белль испугалась и быстрее зашагала к мраморному дворцу.

«Прошлой ночью самое большое судно из всех, построенных мореходной компанией Джона Пирпонта Моргана, столкнулось с айсбергом: спасательные корабли в пути!»

Голоса мальчишек были слышны за сотню метров.

«“Титаник” Джея Пи Моргана сегодня ночью пошел ко дну!»

Она побежала.

«“Титаник” Джея Пи Моргана не утонул: его буксируют в Галифакс. Ни одной жертвы!»

«“Титаник”! Катастрофа! Огромное число погибших!»

Протолкавшись через полчища журналистов, Белль добралась до бронзовых дверей, охраняемых личным секретарем хозяина, его дворецким и Тёрсти.

Даже в холле звучали выкрики мальчишек, все так же повторявших: «“Титаник”! Катастрофа! Огромное число погибших!»

– Где вы были? – задыхаясь, спросила Тёрсти. – Вас с утра повсюду ищут!

Белль не стала говорить, что была в постели издателя Кеннерли.

– Радиограммы перестали приходить в два часа ночи, – продолжала Тёрсти, не дожидаясь ответа. – С тех пор ничего не известно. Мистеру Моргану об этом сообщили сегодня утром в Эксе. Мистер Джек сразу отправился в контору White Star. Кажется, судно отправилось на помощь, как только… Мы надеемся, что… Мистер Джек говорил, что на борту было около девятисот человек команды и больше тысячи трехсот пассажиров. Многих мы знаем, это люди, которые приходили в библиотеку. Ваши друзья. Сын миссис Астор, Гуггенхаймы, Виденеры.

– Гарри Виденер? – перебила ее Белль.

– Да, библиофил из Филадельфии, с отцом. На борту столько народа… Семьи осаждают компанию, хотят что-нибудь узнать. Там, на Бродвее, перед конторой компании, беспорядки. Мы ничего не знаем, – повторила Тёрсти. – Мистер Джек ждет вас в Западной комнате.

Джек Морган никогда не приходил в библиотеку. Белль постучала в дверь.

Он говорил по телефону, сидя на месте отца. Внешне – вылитый Большой Босс. Она раньше не осознавала, до чего они похожи, и ее поразило это сходство. Точная копия. Только без ужасного носа. И без обаяния. Те, кто видел обоих лишь издали, и в самом деле могли их спутать. Те же высокий рост, телосложение, цвет и форма лица. Те же седые усы. Те же черные глаза. Единственное отличие – выражение этих глаз. Взгляд Джека не был суровым, лишь серьезным и куда менее пристальным. Никакого огня. Ни искорки. Не было впечатления, будто он впивается в вас глазами. Только судит. И определяет – согласно своим нравственным критериям: честный человек или бесчестный. Согласно социальным критериям: из хорошей семьи или плохо воспитан. В свои сорок пять лет это был человек с принципами, с маниакальным пристрастием к приличиям и «истинным ценностям». Трудолюбивый. Порядочный. Рассудительный. Представитель крупной буржуазии со всем, что есть в ней лучшего и худшего. Лучшее? Очень привязан к жене и детям. Нежен с матерью и сестрами. Исполнен уважения к отцу и восхищения перед ним. И худшее: примитивный и яростный антисемитизм. Воплощение банкира, лишенного воображения и даже намека на фантазию.

По мнению Белль, человек смертельно скучный.

Он повесил трубку. Потрясенный только что услышанным, мистер Морган еще несколько минут просидел, погруженный в свои мысли, прежде чем вернуться в этот мир.

– А, мисс Грин…

Джек с трудом поднялся. Взял шляпу и трость.

– Наконец-то вы здесь! Я ждал вас. Хотел поговорить, прежде чем возвращаться в контору White Star.

Он не скрывал волнения.

Подойдя к ней, Джек ненадолго замялся. Он никогда не знал, как обходиться с Белль и даже как поздороваться. Уважение, с которым относился к этой молодой особе их Charcoal, – «Угольком» Джек и его сестры любовно называли отца семейства, намекая на его глаза, – и то, как он ею восхищался, требовали вежливости и почтения. Почему бы и нет? В отличие от своих родственниц, Джек не испытывал к ней никакой особенной враждебности. Энн, его младшая сестра, бунтарка с неожиданными реакциями, любила мисс Грин не больше прочих. Сам он старался быть более сдержанным.

Но было бы преувеличением сказать, что ему нравилось постоянное присутствие Белль рядом с отцом. Джека смущала их близость, и с этим он ничего поделать не мог. Его это даже несколько шокировало. Такие близкие отношения между служащей и ее начальником казались ему неуместными.

Однако сейчас было не до личной неприязни.

– Пожалуйста, сообщайте моему отцу, что происходит, час за часом. Я дам вам знать, что делается в White Star. Держите с ним постоянную связь по телеграфу. Только не пугайте его… Он и так страшно встревожен. И скажете мне, как он распорядится насчет кассы помощи семьям погибших.

– Значит, это правда? – бесцветно произнесла Белль.

Он кивнул.

– Говорят о тысяче жертв. Возможно, их больше… Мы ждем списки спасенных, но с подобравшего людей парохода нам пока ничего не прислали. Уцелевших около семисот. Но остальные…

Джек был так взволнован, что его речь звучала еле слышным шепотом.

– Выйдите к журналистам Times, которые барабанят в дверь. Сообщите им то немногое, что вам известно… То, что я сейчас вам сказал. Правду. Корабль утонул. И эти несчастные погибли… Цифры нам неизвестны. Имена будут опубликованы, как только это станет возможным. Управляющий White Star старается избежать паники, придерживая сведения, но его молчание хуже всего. Хуже всего, – повторил Джек. – Из-за сокрытия новостей распространяются ложные слухи. Низкопробные слухи, те, что враждебно настроенные люди уже распускают о… – помедлив, Джек почтительно проговорил: – О нем, о моем отце… Надо избежать того, чтобы… Уже были…

Он вышел, не окончив. Белль слышала, как вслед ему трещат вспышки и летят вопросы из кричащей толпы. Через пару минут она сообразила, что имел в виду Джек. К апрелю 1912 года Джей Пи Морган уже потерял популярность из-за шумихи вокруг его ответственности за банковскую панику.

Но это!

•

– Твой хозяин и в самом деле родился под счастливой звездой, – сказал Рассел за традиционным воскресным обедом. – Он забронировал личную каюту на первый рейс своего прекрасного парохода. И отменил бронь за два дня до… Как нарочно.

Белль мгновенно взвилась:

– На что ты намекаешь? Он вообще не собирался плыть на «Титанике»! Это я все отменила. Я! В начале апреля. И речь шла не о Моргане, а о перевозке ящиков.

Действительно, она даже не задумывалась об этом, потрясенная случившимся. Еще два дня – и величайшие шедевры живописи гнили бы на дне океана. В этом смысле – да, Моргану повезло. А заодно и памяти человечества. Белль не скрывала облегчения… Коллекции чудом избежали гибели.

Радость, с которой Белль говорила о спасении вещей, раздражала ее брата и возмущала других членов семьи.

Из-за раздоров атмосфера под люстрой в гостиной была наэлектризована. Гибель «Титаника» служила собравшимся знаменем, под которым они сражались по другим поводам и сводили другие счеты.

– Твоему Моргану и впрямь повезло, – не унимался Рассел. – Отказался за два дня.

Белль разумно возразила:

– Морган никогда не возвращается до лета. На двадцать третье апреля намечено торжественное открытие отреставрированной на его средства колокольни на площади Сан-Марко в Венеции. Он должен там присутствовать. Как бы он обернулся меньше чем за неделю, если бы прибыл в Нью-Йорк с «Титаником»? Глупости! Газеты пишут полную чушь!

– Белль, Бога ради, открой глаза: твой Морган знал, что «Титаник» пойдет ко дну. Может, и не организовал кораблекрушение напрямую, как утверждают некоторые, но точно знал! И вот доказательство: перед самым рейсом он удвоил сумму страховки. Как нарочно… Мало того, что утрата «Титаника» не нанесет ему ущерба, – по страховке он получит сумму, вдвое превышающую стоимость судна… Как нарочно.

– Это ложь, ложь, ложь! Эта история со страховкой… Еще одна выдумка, газетная утка! Им лишь бы тираж распродать!

– И все же, – вмешалась Луиза, – было возмутительно предусмотреть всего двадцать спасательных шлюпок на две тысячи человек. За это чудовищное упущение несет ответственность твой Большой Босс!

– Так же, как за банковскую панику тысяча девятьсот седьмого года, которую сам и создал, – подхватил Рассел. – Он преступник. Его надо судить. И если этот мошенник не окажется в тюрьме…

Белль вскочила.

– Только ничтожества вроде тебя разносят эти нелепые слухи! Хочу напомнить, что ты живешь за его счет – как и все мы. Без покровительства мистера Моргана, без его щедрости я бы не выжила. А вы?.. Не будем даже говорить об этом! Так что, пожалуйста, будьте ему хоть сколько-то признательны. Увидите, что с нами станет без «этого мошенника». Конец красивой жизни, Рассел. Сам знаешь куда пошлет тебя твоя подружка с приданым, та, что из гольф-клуба. Потому что без поручительства мистера Моргана ты никому не нужен!

– Белль, прошу тебя! – вмешалась Женевьева, почувствовав, что вот-вот будет сказано непоправимое.

– Вы сейчас плюете в колодец, позволяете себе роскошь самосуда, как все, кто тупо повторяет всякую чушь, – продолжала Белль. – Но когда Джея Пи не станет, все прекратится. Вы напрасно надеетесь, что Джек Морган выполнит волю отца и оставит меня в библиотеке. Его семья, его дочери, которые только и ждут моего провала, прекрасно всё понимают… Без Моргана-старшего с библиотекой будет покончено. Так что я бы на вашем месте вела бы себя мало-мальски достойно и заткнулась бы.

Она в ярости швырнула салфетку и вышла из-за стола.

Женевьева еле дышала – так сжалось у нее сердце. Даже не было сил потребовать, чтобы Белль вернулась.

Она молча взяла тарелки и убрала со стола.

В Джорджтауне никогда, никогда не случилось бы подобной семейной ссоры!

Дети должны держаться друг за друга. Без этого не выжить. Тем более что семья готовилась к большому событию: к свадьбе Луизы. Ее жених – логопед, она познакомилась с ним в школе, где преподавала. Белый и католик. Чтобы выйти за него замуж, она попросила о крещении в пасхальное воскресенье, седьмого апреля, почти в тридцать пять лет. Двадцать восемь – записано в документе, где отмечен ее переход в другую конфессию.

И Этель только что объявила, что выйдет за католика. Ей в декабре исполнится тридцать два, но она говорила, что ей двадцать пять – на год меньше, чем Белль.

Несмотря на подделки записей гражданского состояния, время шло. Кто бы упрекнул их в том, что они хотят устроить свою жизнь?

Даже Рассел – тридцать четыре года для домашних, двадцать семь для всех остальных – начал поговаривать о возможном будущем с молодой особой из хорошего общества Нью-Джерси. Дочка его начальника. Он познакомился с ней в местном гольф-клубе, очень закрытом, – чтобы вступить туда, пришлось представить сведения о жалованье и доказать, что он не еврей. О том, что он мог быть цветным, даже не упоминалось. Чтобы инженер такого уровня, да еще с дипломом Колумбийского университета, принадлежал к черной общине? Невозможно. В высшей степени консервативные промышленники, с которыми он теперь встречался, ненавидели Джея Пи Моргана. Как за его экономическую гегемонию в Америке, которой правила Уолл-стрит, так и за его политические предпочтения. Морган был либералом и поддерживал республиканскую[54] партию Рузвельта и Тафта, выступая против более правой партии демократов – партии южан, врагов северных трестов и монополий. Гибель «Титаника» давала им в руки оружие.

Белль была против того, чтобы сестры выходили замуж за людей, которых, по ее мнению, явно превосходили интеллектуально. К тому же – за католиков, которые захотят детей, очень много детей. И какой будет реакция, если один из детей окажется черным? Если Фредерик Мартен, жених Луизы, дураком не был – он придумал метод, помогающий детям эмигрантов избавиться от акцента, и собирался основать школу для малышей, у которых есть проблемы с речью, – то оптового торговца Этель она принять не могла.

По своему обыкновению, она во всеуслышание заявляла, что ее дорогая Этель, ее Белокурое второе я выбрала ничтожество.

На самом деле она чувствовала себя виноватой. Это ее собственная помолвка с Местре обрушила заслоны и привела ко всем этим матримониальным поползновениям.

Этель с Луизой негодовали. По какому праву Белль вмешивается в их сердечные дела, когда ее собственная личная жизнь – сплошной ужас? Они знали, что их сестра крутит романы с женатыми мужчинами, и, собираясь выйти замуж, осуждали такие связи. Знали они и то, что официальный любовник Белль, Митчелл Кеннерли, – завзятый бабник, и что Бернард Беренсон – по-прежнему любовь всей ее жизни… И тот и другой состоят в браке.

Так что сестры вместе с братом выступали против безнравственности Белль.

Женевьева, страдавшая от разлада между детьми, переходила из одного лагеря в другой, не в силах склонить их к миру. Давно прошли те времена, когда она радовалась, что все собирались за столом. Клан Гринов, оплот против всего мира? Ага, как же! Сегодня шла беспощадная война.

И было еще одно. Новость, которой Белль не велела делиться, катастрофа, лишившая обеих сна. Женевьева повиновалась приказу молчать. Но дело касалось каждого из них и угрожало всем.

Конверт, адресованный «Мисс Грин, библиотекарю, для мистера Рассела Грина», пришел в Библиотеку Моргана. Белль не надо было его переворачивать, чтобы узнать имя отправителя. Но если бы она и засомневалась, то прочитала бы на оборотной стороне: «Профессор Ричард Т. Гринер, Чикаго, Эллис-авеню, 5237».

Она рассказала обо всем матери и призналась, что при виде этих слов едва не умерла.

Хотя письмо было адресовано не Белль, она его распечатала.

Гринер не тратил чернил на лишние слова. Один абзац. Он требовал от сына немедленно с ним связаться, чтобы уладить историю с наследством. Не то…

Именно «не то» и вывело Белль из себя. Угрозам шантажистов не уступают. «Не то»… Запугиванию не поддаются. На такое даже не отвечают.

Главное – не ввязываться!

Расселу незачем знать о письме. Он такой жадный, что согласится на встречу ради того, чтобы получить свои деньги. И откроет дверь всем бедам. Тем более что многочисленные неудачи, преследовавшие Ричарда Гринера с тех пор, как он ушел из дома, не смягчили его нрава. «Лично я, – писал он в газетах, – предпочел бы стать подданным деспотической России, чем оставаться парией в этой подлой республике». Его ярость не оставляла сомнений: с таким гневом он обрушивался в статьях на прежних белых друзей, политиков, не поддержавших его, когда у него возникли неприятности из-за резидентов во Владивостоке.

Листок и конверт, немедленно разорванные на мелкие клочки, отправились в мусорную корзину в Северной комнате.

А теперь – забыть. Выбросить в помойку и память о Гринере с его подлым «не то».

И все же в доме поселился страх. Случилось то, чего Женевьева и Белль никогда не переставали опасаться с тех пор, как перешагнули расовый барьер. Черный отец и муж их нашел.

•

– Прекрасный подарок… И кто же купил вам этот автомобиль?

Стоя у окна в своем кабинете, Джей Пи свирепо разглядывал припаркованный у библиотеки «Пирс-Арроу». Поездка в Европу не утихомирила его ревности. Может быть, он опять наслушался во Флоренции или Лондоне сплетен о романе Белль с Беренсоном?

Опустив штору, он повторил свой вопрос:

– Так кто вам его купил?

По выражению лица Белль он понял, что обидел ее. Она развернулась и пошла к двери.

– Прошу вас ответить, мисс Грин! – загремел Морган. – Чей это подарок?

Белль обернулась, глядя оскорбленно и с вызовом.

– Что бы вы там ни думали, я не содержанка. И вы – первый мужчина, кто посмел так меня оскорбить.

Морган чуть помедлил.

– Вы правы, дружок, и я прошу вас меня извинить. Я сам не свой из-за предстоящих допросов в Вашингтоне.

Она удержалась от замечания, что незачем все валить на допросы, которые будут только на следующей неделе.

– Я не обязана перед вами отчитываться. Но если вам непременно хочется знать – эту машину я подарила себе сама.

– Простите меня, – повторил он.

Белль понимала, что он нервничает и растерян, и сложила оружие: таким старым вдруг показался ей Морган.

И все же сейчас его проще было любить издалека. Она уже не могла терпеть подобное отношение.

Не далее как в прошлое воскресенье, во время длинных выходных по случаю Дня труда, когда Морган был на своей яхте в Ньюпорте, Белль, приехав на Лонг-Айленд в своем родстере, получила телеграмму. «Будьте в библиотеке завтра, в понедельник. В девять часов. Обязательно. Это важно». Она встала на рассвете и рванула в Нью-Йорк, опасаясь, не случилось ли что-то серьезное.

Ничего подобного.

Широкая улыбка: «Важно было увидеть вас, мисс Грин, я соскучился!»

Она весь день на него дулась.

Но как сердиться на Моргана за это? Белль чувствовала, что он теряет почву под ногами. Теперь его не оставляла навязчивая мысль: он должен доказать миру, что никогда не совершал ничего бесчестного сознательно.

Конечно, в своей жизни он не раз слышал упреки, особенно когда торговал оружием во время войны Севера и Юга или спекулировал на рынке золота. Но уверенность в том, что он действует на благо общества, и разрыв с теми, кто не разделял его взглядов, сделали его глухим к другим мнениям. Те немногие люди, которым он признавался в своих страхах, говорил о том, что потерпел поражение, и о том, как давно сражается с депрессией, всегда старались его успокоить, и Белль – в первую очередь. Несмотря на их стычки, она только это и делала: успокаивала его. Советовала только плечами пожимать вместо ответа критикам. И все же с возрастом он становился все более уязвимым. Теории заговора, устроенного им, чтобы спровоцировать крушение «Титаника», его потрясли. Он и так уже был глубоко взволнован гибелью всех этих несчастных. Но то, что его могли считать в ответе за это, его добивало. А теперь – в то самое время, когда президентом был избран Вудро Вильсон, южанин и заклятый враг трестов, – унижение необходимостью оправдываться перед враждебно настроенным судом за то, что делал пять лет назад… Морган пропадал.

Отчет о его промышленной и финансовой империи выглядел обвинением. Комиссия по расследованию подчеркивала, что во время кризиса 1907 года компаньоны Моргана заседали в советах директоров ста двенадцати крупных компаний, акции которых котировались на бирже. Подразумевался вывод: кризис – дело рук финансовой верхушки, его цель – с выгодой для банков пошатнуть аудиторские компании, а Джей Пи Морган воспользовался паникой, чтобы осуществить слияние Unated States Steel и Tennessee Coal. Так что комиссия добилась публичного слушания в Конгрессе: на протяжении нескольких дней прокурор-консерватор будет допрашивать Моргана, стремясь его погубить.

Утром вторника 17 декабря 1912 года Белль проводила его на Центральный вокзал. Больше с ними никого не было. Сидя в машине рядом с Морганом, она чувствовала, как он дрожит… От страха. От холода. Он плохо спал. Его измучила ужасная простуда. Он не переставая сморкался. Никогда еще его несчастный нос не выглядел таким синим и больным.

В длинном черном пальто, с зажатой между ног тростью, с цилиндром на коленях, Морган сидел очень прямо и смотрел перед собой застывшим взглядом. Белль, встревоженная не меньше его, молчала. Она уже высказала ему свои любовь и восхищение, чтобы его подбодрить. Единственное, что он сейчас способен был выслушать. Еще слово – и все это прозвучало бы фальшиво.

Морган и на нее нагнал тоску. Она невольно прониклась его мрачными мыслями. Кортеж следовавших за ними автомобилей, в которых ехали его родные, напоминал вереницу катафалков. Он ехал на собственные похороны.

Что бы ни делала Белль, с некоторых пор и ей самой приходилось бороться с отчаянием. Луиза покинула дом, вышла замуж и поселилась в нескольких сотнях километров от Нью-Йорка. Этель лежала в больнице с перитонитом, жизнь ее висела на волоске. Женевьева чахла от тревоги. Где-то их подстерегал Ричард Гринер. А теперь «кумир ее души» отправляется на войну.

Он решил, что Белль будет рядом на пути к вокзалу, но в Вашингтон вместе с ним не поедет. Вокруг него и так уже собралось двадцать человек: сын Джек, любимая дочь Луиза, зять, двое деловых партнеров. И пятнадцать адвокатов.

Когда она увидела, как Морган с трудом, обеими руками вцепившись в поручни, забирается в вагон, ее охватило недоброе предчувствие. «Только бы он выдержал!» Белль суеверно скрестила пальцы за спиной.

Она вернулась в библиотеку. На сердце лежала тяжесть, дурное предчувствие не отпускало. И совесть была нечиста. Белль упрекала себя, что весь этот год раздражалась. Неспособна была испытывать что-то, кроме нетерпения, тогда как он не переставая доказывал свою привязанность к ней. Во всяком случае пытался.

Идиотские сцены, которые устраивал ей Большой Босс, ревность, тирания были всего лишь неуклюжими проявлениями его нежности и страха, что она любит в нем могущество и деньги, а не его самого.

Белль сострадала этому семидесятипятилетнему человеку, служившему своей стране и обвиненному в предательстве, мучилась сознанием своей вины и тревогой. Он виделся ей сраженным исполином.

Она ошибалась.

Его было не сломить.

Проведя три дня в Вашингтоне, Морган вернулся бодрым и полным сил.

Испытывая огромное облегчение от того, что все позади.

Уверенный, что ясно ответил на вопросы, хотя ему всегда было трудно выражать собственные мысли.

Гордый своим выступлением – блестящим, по словам его родных и адвокатов.

Он рассказывал, что сам положил конец допросу, подошел пожать руки членам комиссии и поблагодарил их за любезность, заверив, что с большим удовольствием предоставил им свое свидетельство. И вышел из зала Конгресса под аплодисменты.

Следующую неделю он витал в облаках, рассылая приветы возлюбленным. Большие букеты цветов леди Сэквилл-Уэст, с которой недавно флиртовал в Лондоне, своей подруге Марго Асквит – супруге британского премьер-министра, и всем многочисленным «блондинкам». Он увлеченно занимался передачей в Метрополитен-музей первой части коллекции и готовился к новому путешествию. А пока послал библиотекарше рождественский подарок – инкрустированные бриллиантами часы от Картье, миниатюру со своим портретом и чек на приличную сумму.

Утром 25 декабря Морган ворвался в библиотеку, распевая во все горло гимн, только что услышанный в церкви, весело бросил шляпу и трость в первое, что ему подвернулось – это был древний порфировый саркофаг, – схватил Белль в охапку, расцеловал в обе щеки, пожелал веселого Рождества, отдал последние указания на ближайшие месяцы, пожалел, что она не может поехать с ним в Египет… И отбыл в Каир.

Два месяца спустя он поселился в римском «Гранд-отеле». И тут его настигла депрессия. Он переволновался и перенапрягся. Его мучили кошмары, связанные с «Титаником» и с допросом в Вашингтоне. Он не мог есть, не мог спать. Он говорил, что стал жертвой заговора. Он думал, что Америка идет к гибели, что его потомство пропадет, что вся его жизнь была крушением. Новости из Нью-Йорка вселяли в него тревогу и страх. Но отсутствие новостей пугало еще сильнее.

Чтобы избежать нашествия журналистов в Риме и падения биржи в Нью-Йорке, дочь, врач и близкие Моргана скрывали – или преуменьшали – его нездоровье. В библиотеке никто не знал, в каком он тяжелом состоянии до тех пор, пока 31 марта 1913 года Джек не получил телеграмму от своей сестры Луизы: «Уголек умер сегодня днем, в пять минут первого».

Потрясение было таким, что мисс Грин, которой никогда не делалось дурно и которая ни разу в жизни не падала в обморок, рухнула на пол в Северной комнате.

Придя в себя, она прошептала: «Он был мне отцом. И ребенком».