Все, абсолютно все пошло для Бернарда Беренсона не так, как предполагалось. Нет, «Океаник» не вошел в порт Саутгемптона с опозданием и поезд Белль не прибыл не на тот путь вокзала Ватерлоо.

Едва увидев ее среди других пассажиров, он испытал удивление и разочарование. Она не походила на образ, сохранившийся в его памяти. Меньше ростом, более миниатюрная, более темная. Менее изысканная, чем богини с загадочным взглядом, с которыми он встречался в салонах европейской аристократии.

Ему пришлось признать, что он в конце концов забыл даже ее улыбку. Даже ее голос с американскими модуляциями – сам он так долго работал над тем, чтобы от них избавиться. И все же он достаточно хорошо знал себя, чтобы понять, что взволнован.

Белль не дала ему времени привыкнуть к ее экспансивности. К хрипловатому голосу, от неумеренного курения совсем осипшему, – в Нью-Йорке ее тембр казался ему таким чувственным. Он не успел узнать ее запах, смесь мускуса и амбры, который полюбил в «Вебстере». Подвижная, словоохотливая, она схватила Беренсона за руку и шумно радовалась тому, что заново открывает для себя Лондон рядом с ним. Несмолкающим потоком слов она выражала свое возбуждение от того, что наконец вернулась в Европу. Ее восторженность казалась бы милой, если бы не вольная речь, в которой было что-то и от детской непосредственности, и от грубости танцовщицы кабаре – и это его смущало. Ее присутствие было для него избыточным. Он не ожидал такого напора жизненной силы.

Ту же растерянность он испытывал и в кебе, везущем их в «Кларидж». Казалось, городской пейзаж занимает Белль больше, чем их встреча. Прильнув к окну, она смотрела, как проплывают за окном Букингемский дворец и Мраморная арка, комментировала вывески, ее забавляло, что омнибусы оклеены рекламой чая «Липтон» и молока «Нестле».

Беренсон понимал, что в присутствии горничной она воздерживается от всякого слишком интимного жеста. Он сам, как никто, стремился вести себя как принято и соблюдать приличия. И без труда подчинялся этой необходимости.

Но… тем не менее! Она должна была выказать ему больше любви. Во всяком случае больше с ним считаться.

Ему и в голову не пришло, что Белль стесняется, чувствует себя неловко и напряженно. Даже не подумал, что его собственная отстраненность и манерность ее пугают. Сорокапятилетний денди, стареющий франт – этот образ тоже не совпадал с сохранившимся у нее воспоминанием.

Беренсон проявил тактичность, забронировав не одни апартаменты в отеле, но двое. Тем более что к нему должна присоединиться жена, им вместе предстоит заниматься делами в Англии. Мэри появится только завтра. Она дала ему возможность провести первую ночь наедине с Белль. И оказалось, что он слишком долго мечтал об этой ночи, чтобы прожить ее безмятежно. Стоит ли снова тянуть время?

Он инстинктивно согласился с Белль. Невозможно прямо сейчас закрыться вдвоем в спальне. Невозможно наброситься друг на друга.

Сначала каждому надо заново другого приручить.

Но невозможно делать это на публике. Невозможно заново завоевывать друг друга за ужином в ресторане.

Без спутницы, которая послужила бы ширмой, нужна была особая осторожность. Конечно, Беренсону не приходилось опасаться жены, которая все знала и на все соглашалась. Зато Белль многим рисковала. Если бы Джей Пи Морган узнал, что его библиотекарша, едва выйдя из поезда в Лондоне, встретилась с человеком, которого он сам исключил из круга своих агентов, и ужинала с ним в тот же вечер, он решил бы, что его провели. Как в личном, так и в профессиональном плане. Что его предали.

Это стало бы катастрофой. Только его покровительство давало ей возможность удержать те позиции, которые она занимала. Лиши он ее своей поддержки, и она исчезла бы с нью-йоркских подмостков, ее не существовало бы больше нигде.

В отличие от подруг из хороших семей у Белль не было ни собственного состояния, ни защиты мужа, который позволял бы ей свободно заводить любовников. Она выживала в этом мужском мире только потому, что считалась «порядочной женщиной». Малейшей сплетни было бы достаточно, чтобы низвести ее до уровня кокотки. И так уже злословили о ее отношениях с Морганом. Еще один слух – и с ее карьерой покончено.

И потому Белль и Б. Б. выбрали high tea[37] в салоне «Клариджа».

Эти минуты, проведенные за сэндвичами с огурцом и сконами, привели его в еще большую растерянность.

Несдержанность Белль и ее грубоватая речь лишили его равновесия уже на вокзале; теперь же она удивила его исключительно интеллектуальной беседой. Курс лекций о средневековой миниатюре и ученические вопросы об итальянском искусстве Ренессанса. Она свела разговор к их общим увлечениям, в особенности к коллекциям, которые хотела бы увидеть в Лондоне. Увидеть, увидеть, увидеть.

Расставаясь с ней в холле, Беренсон вынужден был на прощание довольствоваться тем, что наскоро поцеловал ее руку в перчатке.

Вернувшись в свой номер, он удрученно написал Мэри: «В ней гораздо больше умственного, чем чувственного. В конечном счете она почти лишена эротичности».

Следующий день начался в таком же стремительном темпе, как деловые перемещения в Нью-Йорке.

У Белль – встречи с ее корреспондентами из Британского музея, в частности с Чарльзом Геркулесом Ридом, с которым она тесно сблизилась за время переписки. Свойственное обоим чувство юмора сделало их друзьями на расстоянии. Теперь они радостно встретились, и с Ридом ей было куда проще, чем с Беренсоном.

Б. Б. казался ей чужим. Ей не удавалось преодолеть расстояние, отделявшее человека, о котором она мечтала, от того, кто ждал ее на вокзале. Он казался ей невыносимо жеманным в сравнении с живым и язвительным эрудитом, каким представал в письмах. Возможно, в конечном счете права Тёрсти, говорившая о самодовольстве Беренсона?

К тому же он немолод, у них большая разница в возрасте. Ей на двадцать лет меньше. Ну хорошо, на самом деле – на четырнадцать. Число не имеет значения. Но ей вдруг показалась пропастью разница между ее собственной молодостью и поведением этого придирчивого господина, постоянно возмущавшегося вульгарностью других и жаловавшегося на их дурные манеры.

Что ей взбрело в голову, с чего она так безумно в него влюбилась и поддерживала эту связь девятнадцать месяцев?

Белль испытывала жгучее и мучительное разочарование. Старалась сдержать слезы и отогнать грусть из-за рухнувшей иллюзии.

Преодолеть все это.

С удовольствием позавтракать с восхитительно легкомысленным Ридом. Осмотреть отдел рукописей под руководством Альфреда Полларда, того самого хранителя, у которого Белль увела из-под носа «Кекстонов». Разумеется, увидеться с Куоричем, который занимался по ее просьбе реставрацией Кембриджской Библии и некоторых инкунабул Амхерста. И, наконец, встретиться с супругами Блюменталь, американскими коллекционерами и друзьями Джея Пи Моргана, остановившимися в «Савое».

В расписании Б. Б. был обход меценатов и крупных лондонских торговцев вместе с Мэри, присоединившейся к нему во второй половине дня. Чай, обед и ужин в их честь.

Лондонский мир искусства делился на два лагеря: один был за Бернарда Беренсона, другой – против.

Его бурные отношения с английскими ценителями искусства начались осенью 1894 года, когда «Новая галерея» устроила огромную выставку венецианской живописи эпохи Ренессанса. Три сотни картин, большей частью из коллекций британских аристократов. Атрибуции, повторявшиеся в родовых замках из поколения в поколение, всегда казались Беренсону нелепо оптимистичными.

И потому он не упустил случая раздать на вернисаже брошюру со своими комментариями. Неслыханная дерзость. Из тридцати трех выставленных картин, приписываемых Тициану, он признал подлинной лишь одну. Остальное – пять псевдо-Тицианов, которые были копиями известных полотен, две – копии утраченных произведений, и двадцать пять – грубые подделки. Что касается Веронезе, ни одна из восьми работ, выставленных под его именем, не принадлежала кисти этого художника. Наконец, из восемнадцати картин Джорджоне – а по мнению Беренсона, в мире существовало лишь тринадцать работ его авторства – все, кроме одной, были фальшивками… Особенно «Портрет болонской женщины-профессора», собственность леди Ашбертон: там не было «ни Джорджоне, ни женщины, ни профессора».

Незачем уточнять, что английские аристократы возмутились и даже всполошились из-за обесценивания их имущества. Крушение. В каждой семье цеплялись за имена великих мастеров, чьими картинами, казалось, они обладали веками.

Зато истинные знатоки признали, что у Беренсона изумительно верный глаз.

Скандал вокруг брошюры Беренсона сделал его самым прославленным экспертом Европы, и это в возрасте двадцати девяти лет. Мастерский ход поставил его вровень с небожителями. Б. Б. стал спорной фигурой, за чьими статьями охотились все газеты.

С тех пор, стояло ему появиться, торговцы искусством по всей Европе приходили в смятение. И не без оснований: в 1910 году его суждение об их картинах могло озолотить. Или разорить.

Миссис Беренсон ждала ее в ресторане «Клариджа». Б. Б. еще не вернулся.

Белль быстрыми шагами прошла через зал следом за метрдотелем, встретившим ее как постоянную и желанную гостью. Она всегда умела расположить к себе слуг в домах, которые посещала. Мэри в этом ей не уступала: тоже умела нравиться и обольщать.

Обе дамы облачились в самые классические свои наряды. Хотя ни та ни другая не признавали условностей, они, будто сговорившись, надели скромные шляпки, придававшие обеим буржуазный англиканский вид. Тем не менее они были очень разными, и обеих можно было узнать издалека. Миссис Беренсон – высокая блондинка, мощная, как статуя Юноны, на голову выше всех окружающих ее женщин. Мисс Грин, по-кошачьи гибкая, скользнула в кресло напротив нее.

Мэри протянула ей обе руки, поздоровалась шумно и радостно. Белль ответила тем же. Они еще в Нью-Йорке друг дружке понравились… Хотя виделись не больше трех раз. И с тех пор Мэри приходилось терпеть отвратительное настроение Б. Б. из-за неудавшегося приключения с этой особой. Она была твердо намерена вновь обрести покой. И вволю предаться страсти к молодому архитектору.

И то, что они с мисс Грин сидели за одним столом, и ее подчеркнутая любезность должны были узаконить встречи будущих любовников, защитить репутацию Белль, усмирить возможные сплетни о ее связи с Б. Б. Мисс Грин официально становилась близкой подругой семьи.

Ни один из этих нюансов от Белль не ускользнул.

– По словам Б. Б., вы очень умны, дорогая моя, – начала Мэри. – И вы знаете, насколько веско подобное суждение в его устах.

– Это о вас, дорогая миссис Беренсон, везде говорят как о великом знатоке итальянского искусства!

Мэри, страдавшая от того, что везде оставалась на вторых ролях, оценила комплимент. Она не просто помогала Б. Б. в работе. Он, конечно, подписал свою первую публикацию только своим именем, но кому, как не Мэри, знать, что авторство принадлежит и ей.

– Знаток – это он, мисс Грин, он всему меня научил. Вы позволите мне называть вас Белль? Мне кажется, что я так хорошо вас знаю!.. Представляете, когда я с ним познакомилась, я даже не умела видеть живопись. Как и все, я много раз бывала в музеях, но упускала главное. «Надо смотреть, – сказал он мне, – смотреть и смотреть до тех пор, пока вам не покажется, что вы отождествили себя с картиной. Пока вы сами не станете картиной. Когда вы до этого дойдете, вы ее почувствуете. Потому что тогда все ваши пессимистические взгляды на жизнь и на мир, всю горечь и все сомнения смоет поток счастья. Вы ощутите, что полностью примирились со вселенной». Вот такой он, Б. Б. С виду холодный, но очень чувствительный, и сердце у него бьется слишком сильно. Он настолько живой и настолько скрытный, что ему не всегда удается высказать свои чувства. Я имею в виду нежность.

Белль слушала. Тогда, в Нью-Йорке, она сама почувствовала рядом с Беренсоном то, что описывала Мэри.

– Знаете, в юные годы он жил ужасно! – убежденно продолжала его супруга. – Во всяком случае у него не было того детства, какого он заслуживал. На самом деле он так от этого и не оправился. Он – выходец из обнищавшей семьи литовских баронов. Думаю, это вам известно? Именно балтийскому происхождению Б. Б. обязан своей утонченностью и своей изысканностью. При этом он достиг вершин сам, ценой труда и железной дисциплины. Благодаря ему его мать и сестры сейчас снова ведут подобающий им образ жизни. Они очень к нему привязаны. Он их обожает… И полностью обеспечивает. Большая душа, израненная жизнью. Он щедро делится своими знаниями. Но главное, главное – он умеет любить.

К тому времени как Беренсон занял свое место за столом, Мэри успела набросать портрет мужа, возвысив его до богов и героев. И продолжала в том же духе, пока они завтракали. Ему оставалось лишь воспользоваться ее поддержкой, чтобы снова стать тем, кого любила Белль. Таким остроумным, таким обаятельным мужчиной, что ни одна женщина не устояла бы перед ним.

Теперь Мэри могла покинуть Лондон и отправиться в Оксфорд, чтобы пройти курс похудения в одной из местных оздоровительных клиник.

«Я совершенно очарована мисс Грин, – написала она мужу два дня спустя. – И надеюсь, что у вас с ней сложатся столь прочные отношения, такие, о каких грезят наши стареющие буржуазные души. Я знаю, что большинство мужчин предпочитает интрижки, но вы не из них. Постарайтесь, чтобы ваша связь была долгой и приятной. Я буду всеми силами вам в этом помогать. Я сделаю это для вас, для себя и для нее, потому что мне нравятся ее молодость и пыл. Кроме того, я нахожу ее на редкость привлекательной.

Только одно, друг мой, я должна шепнуть вам на ушко. Не хвастайтесь при ней. Она сама разглядит ваши умственные и душевные достоинства. Я сыграла роль змея, побудив вас говорить о ваших добродетелях. Не возвращайтесь к ним слишком часто. Вы сумели уравновесить их приступами смирения. Но мне кажется ошибкой как чрезмерное тщеславие, так и чрезмерная скромность. Люди не любят подобного рода избыточности. И я отметила, что и мимо нее это не прошло. К примеру, незачем говорить ей, что мы довели искусство ведения беседы до высшего уровня (впрочем, я в этом и не уверена). Дайте ей самой в этом убедиться, когда она навестит нас на вилле.

Простите мне этот супружеский совет, друг мой. Но я знаю, как молодые насмехаются над самодовольством старших, а мне хочется, чтобы вы предстали в лучшем свете».

Мэри беспокоилась совершенно напрасно. Ставки были сделаны.

Ночью 19 августа Б. Б. испытал едва ли не самое сильное потрясение за всю свою жизнь. Открытие преисполнило его радости, которой он не мог предугадать. О, какая неожиданность, какое чудо: возлюбленная, которая только что ему отдалась, оказалась девственницей. И этим объяснялось все. Поведение Белль в Нью-Йорке, смесь флирта и сдержанности; ее письма, в которых она сама себе противоречила. И то, как она вела себя в Лондоне.

Он внезапно осознал, как она должна была бояться. И он догадывался, что за маской свободной женщины, которая пьет, курит и каждый вечер где-то бывает, есть другая, еще более пленительная Белль. Существо, чьей глубины он раньше не постигал. Он чувствовал, что она честная, искренняя, верная их любви. И он, так терзавшийся ревностью, теперь упрекал себя за то, что обвинял Белль.

Как он мог такое заподозрить? Представить себе, что он – первый мужчина Белль? До него никто ею не обладал – эта мысль пьянила. Он был и потрясен, и польщен тем, какой дар она ему преподнесла, и от этого страсть к ней разгорелась сильнее. Он не знал, как выказать свою нежность, в какие слова облечь признательность.

Белль отдавалась ласкам Б. Б., лежа на большой кровати в его апартаментах. Эта ночь стала для нее откровением. Исполнением желания, не разочаровавшим ее. Она была полна радости. Той радости, которую предчувствовала в «Вебстере» и которую теперь считала ве́щей. Однако ничто не подготовило ее к головокружительному ощущению кожи Б. Б. рядом с ее собственной, к нежности его шеи и затылка и к тому, как покалывают ладонь его волоски.

Интуиция ее не подвела: Беренсон и в самом деле был мужчиной ее жизни.

•

И в другом отношении между ними, как оказалось, была полная гармония. Оба они ощущали, что эта сторона их личности еще более важна, чем плотские наслаждения. Своего рода духовная общность, доказательство которой Беренсон получил назавтра же после первой их ночи любви.

– Стой здесь, – велел он, задержав ее у входа в зал Национальной галереи, которую они вместе осматривали. – Не входи. Сначала я расскажу тебе одну историю, чтобы ты понимала, чего я от тебя жду. Ты знаешь басню о боге, луке и стреле?

– Нет.

– Некий бог учил своего маленького сына, как не промахнуться, стреляя по мишени… Он повел его в лес и спросил у ребенка, что тот видит. «Я вижу дерево», – ответил мальчик. «Продолжай смотреть», – сказал ему бог. «Я вижу птицу». – «Продолжай смотреть». – «Я вижу голову птицы». – «Продолжай». – «Я вижу глаз птицы». – «Продолжай». – «Я вижу зрачок птицы». – «Теперь стреляй!» То же самое делаешь перед произведением искусства. Если ты, глядя на картину, полностью сосредоточишься, то будешь мгновенно узнавать руку художника… Я покажу тебе известное полотно, его легко атрибутировать. Но я хочу, чтобы эта работа предстала перед тобой с лучшей из возможных точек. Сейчас я завяжу тебе глаза. А когда сниму платок, ты должна будешь описать мне, что видишь.

От этой игры Белль пришла в восторг. Беренсон взял ее за руку и поставил перед картиной немного боком. В точности как в 1523 году смотрел бы на картину заказчик – Альфонсо д’Эсте, герцог Феррары, – войдя в свой маленький алебастровый кабинет.

Она открыла глаза: перед ней было большое полотно, мгновенно узнаваемое. Великолепная вещь. Белль не удержалась от радостного восклицания.

– Что это? – спросил Беренсон.

– Тициан. «Вакх и Ариадна».

– А точнее?

– То место в тексте Овидия, где мы видим Ариадну, брошенную Тезеем, на острове Наксос. Отвернувшись от удаляющегося корабля, она видит Вакха, который спрыгивает со своей колесницы, чтобы подойти к ней. Он только что в нее влюбился. Любовь с первого взгляда.

– Почему ты решила, что это Тициан?

Белль ответила без запинки:

– Игра красок, ощущение материи, прозрачность лессировок… И потом, композиция в виде фриза. Может быть, и влияние Рафаэля в прыжке Вакха. И Микеланджело – в анатомии сатиров.

Беренсон был поражен.

– И много Тицианов ты видела?

– В первый свой приезд в Лондон я провела довольно много времени в музеях. Как и в Метрополитене.

– В Нью-Йорке, когда мы были там вместе, ты ничего мне не говорила.

– Я слушала тебя. И потом, ты не задавал мне вопросов.

– Продолжай, расскажи мне подробно об этой картине.

– Мне кажется, что пейзаж, с этим синим горизонтом, предвещает более поздние фоны Тициана. Свет тот же. И цветы на первом плане – ирис, аквилегия… Забавно, они напоминают растения Дюрера.

Он нахмурился.

– Дюрера? О чем ты? Тициан никогда не встречался с Дюрером!

– Нет, но Дюрер дважды побывал в Венеции. И оставил там след. Лет, может быть, за двадцать до этой картины, но Тициан видел рисунки Дюрера. И вспомнил о них, когда писал эти цветы.

Беренсон кивнул.

– И ты, конечно, тоже.

– Я люблю Дюрера. У нас в Библиотеке Моргана есть коллекция его гравюр. Я подолгу их рассматривала.

– Не знаю, от кого ты унаследовала такой глаз, но…

Беренсон не закончил фразу, не решаясь договорить. Продолжение осмотра подтвердило его предчувствия, и он вышел из музея растерянным.

Она снова его удивила.

Что же касается Белль, ее радость не знала границ. Беренсон был именно тем наставником, о каком она мечтала. Он мог научить ее всему. Лучший проводник, или, вернее, самый замечательный учитель, с которым она будет открывать для себя Италию.

Ей не терпелось покончить с делами в Англии, затем в Париже, где ее ждали два аукциона рукописей у Друо, а оттуда… Венеция, Флоренция, Рим.

В тот же вечер Беренсон в ежедневном письме к жене делился с ней своими восторгами. Влюбившись в Белль, он обрел Грааль.

Его ошеломило зрительное восприятие этой молодой американки. У нее невероятное чутье на красоту. Кому, как не ему, знать, насколько необходимо упражнять глаз. Сам он должен был увидеть всех Тицианов, всех Беллини, всех Джорджоне, всех Лотто, чтобы иметь возможность сравнивать, рассуждать и делать выводы. Кто наставлял Белль Грин? Беренсон признавал ее мнение непогрешимым в том, что касалось редких книг и миниатюр. Высочайший профессиональный уровень: она способна отличить – по бумаге, чернилам, каллиграфии – подлинный манускрипт от апокрифа. Но старая живопись – не ее область.

Кроме того, она нигде не бывала. Не знала ни Франции, ни Испании, ни Италии. Не встречалась ни с одним из главных шедевров в истории. Видела только вещи, привезенные Морганом, – по мнению Б. Б. и Мэри, большей частью подделки. Приписанная Рафаэлю Мадонна, за которую банкир заплатил целое состояние? Бедняжка Рафаэль, несчастный Рафаэль не имел к ней никакого отношения, зубоскалил Б. Б., он не только не прикасался к этому полотну – он его в глаза не видел. И если Белль знакома только с картинами подобного рода…[38] Откуда у нее такие познания? Допустим, она изучала коллекции Метрополитен-музея. И видела собрания нью-йоркских и бостонских миллионеров. Да, она много, очень много читала, и у нее, несомненно, прекрасная память… Но ничем этим нельзя объяснить ее реакцию в те часы, которые он провел с ней в Национальной галерее. Как она поняла, что прыжок Вакха, устремленного к Ариадне, на картине Тициана подсказан ангелом из Ватикана? Сколько он ее об этом ни расспрашивал, внятного ответа так и не получил. Она говорила, что слушала в Принстоне лекции Эрнеста Ричардсона, директора библиотеки. Но Ричардсон был палеографом. «Чему он мог научить ее в области искусства?» – с обычной презрительностью спрашивал Б. Б. Тогда она упоминала уроки Джуниуса Моргана, ее наставника. Беренсон готов был поверить, что племянник был более образованным, чем дядюшка. Но то, что он коллекционировал Вергилия, французскую мебель и украшения, еще не делало его тонким знатоком.

Очевидно, будущее Белль да Коста Грин предугадать невозможно, писал он Мэри в одном из последних писем, отправленных из Лондона. Но, если интуиция его не подводит, если то, что он разглядел в своей новой любовнице, окажется верным, она вполне может стать – под его руководством – одним из самых выдающихся экспертов ХХ века. Он закончил письмо такими словами: «Или я совершенно покорен этой девушкой, или Белль – самый восприимчивый человек, какого я когда-либо встречал… Кроме вас, само собой».

Вежливый способ вернуть жену в центр разговора.

И все же Мэри тогда – на время – уже не была причастна к тому, что он называл «главным приключением своей жизни». Признак того, что ее отстранили: она не посетит вместе с ним большую выставку в Германии, посвященную исламскому искусству.

Чета Беренсон планировала отправиться туда вместе. Приезд Белль их планы нарушил: значит, Мэри увидит эти сокровища осенью или позже в течение того же месяца. Одна. Или с любовником.

Что касается Белль, придется ей обуздать свое нетерпение. В Париже они сядут не в «Римский», а в «Восточный экспресс». Выйдут на второй станции: Мюнхен.

Италия подождет.

Нечто невиданное. В восьмидесяти залах и трех холлах собраны все регионы, от Индии до Андалузии, все эпохи, все прекрасное, что есть в «магометанском мире», как и обещали комиссары выставки. Около четырех тысяч предметов редких художественных достоинств – ковры, знамена, ткани, а также мебель, керамика и миниатюры – из самых сокровенных частных коллекций. Череда шедевров на фоне голых стен, подчеркивавших современность восточных форм и рисунков.

Главное событие 1910 года.

«Я ненавижу Мюнхен и немцев, – писала Белль своей сестре Этель. – Но как описать тебе все волшебство этих трех холлов? Я провожу там целые дни, прихожу каждое утро, возвращаюсь каждый вечер, и мне не надоедает.

По известным тебе причинам мы с Б. Б. делаем вид, что не очень хорошо друг друга знаем. Просто знакомы. Не более того.

Мы остановились в разных отелях, приходим в галереи по отдельности, и каждый отправляется на разведку сам по себе. Но мы чудом всегда оказываемся в одних и тех же залах, замираем перед одними и теми же предметами. С ума сойти, Этель! Среди десятков ковров мы выбираем именно этот ковер, именно этот мотив. Красоту вот этого узора на вот этой сабле. Среди тысяч произведений нас пленяет одно и то же, одно и то же приводит в восторг. Не спрашивай меня, откуда такие совпадения. Мы вместе чувствуем, что мир, из которого изгнано изображение человека, создает не менее могущественную гармонию, чем западная культура. Идеал, и насколько утонченный! Я внезапно перестала думать, что только греческое искусство, эстетика Средневековья и Возрождения представляют собой какой-то интерес. Видела бы ты эти великолепные Кораны XIV века! Когда вернусь, надо будет убедить Большого Босса впустить в нашу библиотеку исламские рукописи. Джей Пи достаточно любознателен, чтобы понять необходимость этого. Я уверена, что он не останется равнодушным к великолепной каллиграфии фирманов[39]. И я даже не говорю тебе о том волнении, которое охватывает нас перед сказочным миром персидских миниатюр. Их геометрия и изысканность красок полностью участвуют в тайном существовании книг. Были бы у меня средства, я, несомненно, собирала бы именно это! Восточное искусство не только занимает свое место во всемирной истории, оно – источник вдохновения для современности. Так думает Б. Б., который поддерживает Матисса».

Упоение от того, что они одновременно открывают форму прекрасного, которой не знали ни тот ни другая, дарило им чувство, что оба переживают почти мистический опыт. Беренсон, Грин: здесь уже не существовало ни учителя, ни ученика. Только общее предчувствие, головокружительно их соединявшее. Потрясение, которое откроет для Библиотеки Моргана новые горизонты.

Единственное, что омрачало картину, – другие.

Торговцы, галеристы, историки, эксперты, хранители. Вся Европа столпилась в Мюнхене. Весь мир искусства. Приехали даже американские коллекционеры, друзья или соперники Моргана. Блюменталь, Лидиг, Хантингтон… Даже Джордж Перкинс, один из его компаньонов. Толпа миллионеров, которые держались вместе, ходили вместе, ужинали вместе и намеревались так же, сообща, заполонить Италию. Их жены – Рита, Флори, Арабелла – обладали не только зорким глазом, позволявшим оценивать достоинства предметов, но и нюхом, способным за сотню метров улавливать романтические отношения.

Возвращение к реальности. Как их избежать, как от них отделаться?

Все эти дамы были лично знакомы с Бернардом Беренсоном и наперебой его зазывали. Особенно миссис Рита Лидиг с ее пылким темпераментом, достойным истинной испанской аристократки: она ведь была урожденной де Акоста. Какое совпадение! Да Коста… Не в родстве ли они случайно с мисс да Коста?

«Я почувствовала, что снаряд едва не угодил в меня, – рассказывала Белль сестре, – и в ответ стала зудеть ей про манускрипт “Великолепного часослова да Коста”: “Вы ведь знаете, дорогая миссис Лидиг, – вещала я, – что мистер Морган только что приобрел эту роскошь, которая была собственностью Алвару да Коста, оружейного мастера короля Мануэла Португальского?” Я прожужжала ей все уши этим манускриптом, и она решила, будто я заставила несчастного Джея Пи купить книгу, принадлежавшую моей семье. Мамаша Лидиг – кретинка и снобка.

Б. Б. она нравится, и он непременно хочет поужинать с ней… пока я ужинаю с супругами Блюменталь и Перкинс».

Последние, близкие друзья Моргана, яростно нападали на звезду, которую чествовали в том же ресторане, в нескольких шагах от них. Бернарда Беренсона. Ненавидимого владельцами картин, чьи иллюзии насчет подлинности принадлежавших им творений он разрушил. Ненавидимого торговцами, с которыми он вроде бы не знался. Ненавидимого историками, которые писали об итальянском искусстве и чьи атрибуции он оспаривал. Ненавидимого коллекционерами, зарившимися на произведения, которые он увел у них из-под носа. Белль, знавшая, что о ней судачат – ее видели с Беренсоном в нью-йоркских и лондонских музеях, – отчаянно его защищала: он гений, жертва зависти посредственностей!

«Я из кожи вон лезла. На самом деле я говорю лишь то, что думаю. Но кому бы такое пришло в голову? Лучше всего прятаться при ярком свете».

Шумные дифирамбы служили ей дымовой завесой. Будь у нее в самом деле роман с Беренсоном, она бы не говорила о нем в таком тоне. Она бы помалкивала. По меньшей мере, усмирила бы чувства, постаралась скрыть восхищение. Но она говорила о Беренсоне с таким жаром… Будь ее воля, она, по ее словам, целые дни проводила бы с ним, чтобы воспользоваться его знаниями и вытянуть из него все, чему могла у него научиться… Они клевещут на такого великого человека. Это гадко!

После совместных вылазок – любезно раскланиваться, обуздывать свой пыл и чинно напоминать друг другу о себе, вдруг встретившись в ресторане.

Это стесняло, раздражало.

Но и забавляло. Они часто смеялись. Белль обнаружила, что холодный денди Б. Б. сохранил юношеские изворотливость и лукавство. Фавн, эльф? Он обожал обманывать окружающих. И секрет добавлял пикантности их встречам. Секрет? Приправа, тысячами оттенков которой оба они наслаждались под пышным пуховым одеялом в номере Белль.

«Она стала изумительной любовницей, – писал он жене. – Вы никогда не любили меня так, как она! Настоящее чудо».

Эта радость, этот тон, какого она много лет не слышала у Б. Б., говорили Мэри о том, что он готов пуститься в путь по пыльным дорогам, вьющимся среди холмов Сиены. Вместе с этим загадочным созданием, этой Белль Грин, от которой он без ума.

Сначала – поездом из Мюнхена в Верону. А потом – одному Богу ведомо, каким будет их маршрут.

Но Италия, молила его Белль, Италия наконец!

•

Они без устали мерили шагами города, битком набитые туристами, так что им постоянно приходилось прятаться, избегая общих знакомых. На первой же остановке, в Вероне, они чуть было не попались. Пока Белль ждала Б. Б. в такси с открытым верхом перед его гостиницей – сама она остановилась в другой, – он у стойки портье нос к носу столкнулся с крупным французским торговцем предметами искусства Жаком Селигманом. Они вышли вместе, были совсем рядом с машиной. Белль едва успела нырнуть под сиденье… Видел ли ее Селигман?

Одно несомненно: Белль и Б. Б. много раз угрожала подобная опасность. Например, в мавзолее Галлы Плацидии в Равенне. К счастью, Беренсон в этот момент стоял под мозаиками свода, далеко от Белль, и сумел улизнуть. Но не она. Ей не удалось избежать радостной встречи с нью-йоркскими друзьями, когда они обнаружили ее затаившейся в тени арки. То же самое повторилось в Перудже, где Флори Блюменталь и Рита Лидиг загнали ее в угол в Сан-Лоренцо. Приглашения пообедать и поужинать. Нескончаемая болтовня. Приходилось терпеть их общество, во всем к ним приспосабливаясь, потому что теперь рядом не было горничной. Оберегая свое уединение с Б. Б., Белль дала ей отпуск – та поехала в Швейцарию навестить родных и должна была присоединиться к мисс Грин только в Риме… Промах. И неприличие, потому что ни одна порядочная особа не путешествует по чужой стране в полном одиночестве.

Однако Белль легко мирилась с этими социальными ограничениями: так глубоки были ее радость и покой. Напряженность нисколько не умаляла потрясения, которое она испытала перед аренами в Вероне. И ошеломления под потоками золота, льющимися от процессии дев в равеннской базилике, у стен и башен Перуджи. В глазах Белль не угасал хмельной восторг.

Но и это еще не все.

Здесь не существовало проблемы с цветом кожи! Едва Белль ступила на здешнюю землю, как тиски, годами ее сжимавшие, мгновенно ослабли. Она, с ее смуглой кожей и темными волосами, больше была итальянкой, чем все местные женщины, вместе взятые, она растворялась в толпе и вписывалась в пейзаж. Она постоянно чувствовала, что принадлежит этим улочкам, этой стране.

Ее блаженства не нарушали даже вечера, когда ей приходилось расставаться с Б. Б. Он едва ли не сердился на нее за это. Как может его пылкая, сумасбродная любовница терпеть эти ограничения, когда для него самого они становятся пыткой? Он принял игру в секретность в Лондоне и Мюнхене и даже развлекался ею. Но не здесь! Он хотел свободно обладать Белль и Италией. За всю свою жизнь ничего он не желал так страстно, как того, чтобы эта женщина стояла рядом с ним на Пьяцца-дель-Кампо в Сиене. Никто лучше него не знал, под каким углом и при каком освещении ярче всего сияет красота Сиены – и красота Белль. Италия была его владениями. И Белль принадлежала ему. Была ему предназначена. Условности, вынуждавшие его хотя бы на миг расстаться с ней, казались ему бессмысленным расточительством. Дни и часы были сочтены. Когда, какого числа «Океаник» выйдет из Саутгемптона? Девятнадцатого октября. Через пять недель Белль снова пересечет океан, и возобновится кошмар разлуки.

Хотя Беренсон и казался самым педантичным из людей – борода подстрижена волосок к волоску, шея заключена в жесткий воротничок, всегда одет в белое, шелковый платочек подобран в тон галстуку, мягкая шляпа, чуть сдвинутая набок, или соломенная, наполовину закрывающая лоб, – он не признавал никакой дисциплины кроме той, к которой сам себя обязывал. Правила были суровыми и многочисленными. Но это лишение? Ни за что.

Он изнывал от нетерпения. Как стряхнуть иго дурацких условностей?

Разве что призвать на помощь Мэри?

Пусть она немедленно едет к ним в Перуджу! И проблема разрешится. Ее присутствие набросит покров супружества на их итальянские странствия. Он написал ей об этом. Белль поддержала его призыв, написав миссис Беренсон и пригласив ее к ним присоединиться.

Мэри, которой не так уж хотелось держать свечку, ответила обычными своими излияниями. Она в восторге от того, что Б. Б. счастлив. Она видела, насколько он был удручен, и это его блаженство поможет им лучше понимать друг друга на вилле Татти этой зимой. Что же касается мисс Грин, то ее репутация, по мнению Мэри, ни малейшей опасности не подвергается. Разве что в Тоскане, где Б. Б. известен всем и каждому. Не говоря уже об аристократах, книготорговцах и маршанах[40], питавших страсть к Джею Пи Моргану. Если бы флорентийцы узнали – а они узнают, – что в город приехала библиотекарша Babbo Morgano[41], они поспешили бы сбыть ей свое барахло с не меньшим усердием, чем ее хозяину. Так что Мэри предлагала полностью избегать Флоренции и ее окрестностей до тех пор, пока сама не вернется на виллу, чтобы официально принимать там мисс Грин. А пока ее совет – отказаться от больших отелей. Ограничиться маленькими городками и снимать комнаты у местных жителей, представляясь им мужем и женой. Взять напрокат автомобиль и направиться к затерянным замкам кватроченто, которые Б. Б. знал и любил как никто.

– У Мэри всегда был талант устраивать жизнь других людей, не считаясь с ними, – с досадой заметил Беренсон. – Ей кажется, что она лучше них самих знает, что им подходит.

– И все же она права. К черту города! Меняем маршрут. Будем уходить в сторону, петлять, ускользать… Evviva la libertà, Bibi![42]

•

На этот раз восхищение было безмерным. Кто не думал найти здесь рай земной? Италия сдерживала все свои обещания.

Вместе завтракать в кафе на рассвете, склоняясь над картой с сегодняшним маршрутом.

Обретать дарованное великолепие, явленную красоту; искать скрытые сокровища, чудесные секреты: заброшенную церковь, полустертую фреску, почерневший алтарный образ.

Играть: распознавать манеру художника под копотью, угадывать краски, различать черты под пылью веков.

Подолгу стоять на верхней ступеньке лестницы, запрокинув лицо к своду, вглядываясь в очертания на штукатурке: «Опиши! Назови, что ты видишь!»

Радоваться, высказав оттуда, сверху, гипотезу, предположив имя.

Подниматься в повозке к молельням, позолоченным сентябрьским солнцем. Скитаться среди полей. Безумно гнать от деревни до деревни… Неспешно прогуливаться по крепостным укреплениям, площадям, улочкам.

Отец, учитель, любовник – он жил в совершенном телесном и духовном единении с Белль. Такое чудо случается с человеком раз в жизни. Ее веселило то, что веселило его. Ей было ненавистно то, что ненавистно ему. Она видела то же, что и он. Смотрела так же, как он.

Он показывал ей великие творения, потрясшие его самого в начале карьеры. И чудо повторялось. Он убеждался, что она чувствует их особость. Каким образом? Почему? Тайна. Она наделена поразительным вкусом. И даже чутьем на подлинное: у нее настоящий дар отличать настоящее от подделки. И еще, это главное, – восприимчивость к природе. Она могла внезапно остановиться, замолчать, надолго впасть в экстаз перед пейзажем. Как и он.

…А эта фраза, всего одна фраза, которую она произнесла тогда в Спелло, перед фресками Пинтуриккьо: «В его “Благовещении” вечность являет себя в точности так же, как в жизни: через дневной свет». Он произнес те же слова в двадцать пять лет перед «Благовещением» Фра Анджелико.

Все перекликалось, отзывалось эхом до мельчайших подробностей. Белль любила светскую жизнь и комфорт, но могла, как и он, жить без роскоши и без суетности. Она прекрасно переносила пробуждение до рассвета, переходы в палящий зной, тряску в повозках, скромность трактиров, скудость еды. Только грязи она не терпела. Как и он.

Свадебное путешествие без свадьбы. Все то, чего им обоим всегда хотелось.

Никогда еще Белль не была настолько в ладу с собой. Она впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему счастливой. Полнота, абсолютное единение.

Союз с камнями, землей, цветом, светом, тенью.

Слияние с Бернардом Беренсоном.

•

Над Орвьето занимался день.

Они без движения лежали в темной комнате, повернувшись лицом к равнине Умбрии. Дом был построен у крепостной стены; они оставили окна распахнутыми настежь и не задернули занавески. Клочья тумана еще держались на холмах, укрывали виноградники. Большие белые волы с широкими рогами медленно спускались по тропинкам; вереница повозок, нагруженных корзинами, приставными лестницами и бочками, змеилась в долину. За повозками, за серебристыми кудрями олив слышалось пение женщин в длинных красных юбках. Начался сбор винограда.

Холмы словно отдалялись по мере того, как светало, образуя с каждой минутой все более далекий круг на равнине и уже не заслоняя горизонт.

Они неподвижно лежали бок о бок, будто два надгробных изваяния. Легкая усталость смыкала им веки, но они не отводили взгляда. Долго смотрели на одно и то же, не произнося ни слова.

Когда солнце добралось до кровати, он переменил позу, приподнялся на локте, откинул одеяло и посмотрел на нее. Она позволяла собой любоваться. Казалось, ее нагота и ей самой доставляет удовольствие. Он мог бы описать до мельчайших изгибов это чудесное тело, темневшее на белой льняной простыне. Он прошептал ее имя: «Белль». Она закрыла глаза.

Она чувствовала себя как в детстве, когда грезила, слушая, как шепчутся в соседней комнате родители. Но это он шептал ей на ухо: «Такие женщины, как ты… Вы созданы для огненных часов, для часов света».

Она вздрогнула. Такие женщины, как ты… И вспомнила то, что часто слышала в юности в Джорджтауне: «Тело негритянки, какой бы светлой ни была ее кожа, никогда не сможет обмануть». Судьи во время процессов заставляли раздеваться метисок, выдававших себя за белых: «Ляжки таких женщин, как они, сгиб руки у локтя и кружки около сосков выдают самозванок».

Она со стоном обвилась вокруг него. Стены комнаты, теперь ярко освещенные, отливали красным. В оконных стеклах пылало зарево. Она прижалась губами к его губам. Жгучая печать.

Он едва не потерял сознание от вожделения.

•

– Ты еще не закончила? – спросил Беренсон.

Сидя перед письменным прибором, он заклеивал с полдюжины конвертов, макая губочку в чашку с водой.

Окно все еще было открыто. Но в Витербо два дня не прекращался ливень, дождь размывал картинку. Защищаясь от него, они притворили одну ставню, но так, чтобы в оконном проеме была видна темно-красная, почти черная Часовая башня. Журчание фонтанов расслышать было невозможно, стук капель по черепице заглушал все прочие звуки. И только колокола на колокольнях отбивали часы.

Дождливая погода не мешала им мчаться на виллу Ланте, Тускания или Баньореджо, возвращались они насквозь промокшие, а ночью любили друг друга в своей комнате с высоким потолком и белеными стенами. Они убрали оттуда все украшения, сняли литографии и вышитые картинки. Теперь комната, где остались только кровать, стул и стол, за которым они писали письма, напоминала монастырскую келью.

– Ну так что? – повторил он. – Все еще докладываешь Моргану о своей жизни?

– Мне так много надо ему рассказать.

– Ты уже целую вечность этим занимаешься. Я успел написать по две страницы Мэри… и нескольким друзьям.

Теперь Белль знала, насколько важно было для Б. Б. уделять время переписке: час утром, час вечером. Узнала она, и чего он ждал от нее: чтобы она продолжала делать то же, что и Мэри, – следить за тем, чтобы у него везде, где они остановятся, были его дорожные часы, книги, чернильница, ручки и бумага для писем. Размещать их на столе в каждом гостиничном номере точно так же, как Беренсон разложил бы все это у себя на вилле Татти, на письменном столе. И тогда он даже в самой скромной гостинице чувствовал себя дома. Он показал ей, как должно быть, и она с наслаждением совершала этот ритуал.

Сама же Белль, закутавшись в шаль, прислонилась к изголовью кровати и, подтянув колени к груди, писала Моргану. Вместо стола – большой альбом репродукций «Апокалипсиса» Синьорелли – фресок в Орвьето, которых они не увидели из-за того, что те были на реставрации.

– Ты пишешь друзьям? Ага, как же! Поклонницам – вот это вернее.

Она подняла голову и, улыбаясь, смотрела на Б. Б., сидевшего за столом у окна спиной к ней: ее безмерно трогали его плечи подростка, склонившегося над уроками, и юношеский затылок.

– Не знаю другого интеллектуала, за которым так увивались бы женщины. Графиня Серристори, герцогиня Как-там-бишь-ее, леди Эта-самая. Остров не так окружен морем, как ты твоими блондинками. Я их ненавижу.

Б. Б. недалеко ушел от шаловливого мальчика, каким, наверное, был! И вспыльчивого. Она легко приводила его в чувство, как успокаивала бы ребенка, предложив ему новую игрушку или развлечение.

– Ты себе не представляешь, до чего я обожаю твои письма! Ты в них стремительный и забавный. Злой и живой. Этой зимой в Нью-Йорке они были словно шампанское для моей души. Я вот писать не умею и терпеть не могу.

– Да, спасибо, я и сам заметил! – весело отозвался он. – Но, как я вижу, ты способна трудиться без устали. Кажется, я никогда не получал от тебя таких многостраничных посланий, какие ты пишешь этому господину. О чем же тебе ему рассказывать?

– Обо всем. То есть… почти обо всем.

– И обо мне тоже?

– Конечно нет! Только о том, что вижу. О картинах. О пейзажах. О гравюрах Рембрандта в библиотеке Равенны.

– Что он в этом понимает?

Нахмурившись, она вскинула голову.

– Что он в этом понимает? О чем ты?

Обернувшись, Беренсон посмотрел ей в глаза.

– Ты это знаешь не хуже меня. Я был в особняке Моргана на Принсес-Гейт. Это пещера ростовщика, предназначенная для Креза. Кроме двух или трех вещей, которые продали ему Селигман и Дювин, там не о чем говорить. Как можно назвать эту барахолку коллекцией?

Белль распрямилась.

– Если ты относишься ко мне хоть сколько-нибудь по-дружески, – резко произнесла она, – не говоря уж о капле привязанности или любви, ты больше слова плохого не скажешь про мистера Моргана.

Он снова принялся за конверты. Наклеивая марки, продолжил говорить. Отвечал спокойно, но это спокойствие лишь подчеркивало грубость его слов.

– Я не сказал о нем ничего порочащего. Только то, что глаз мистера Моргана ничего не стоит. Сколько бы у него ни было золота… Лично я всегда считал, что настолько богатые люди должны быть лишены права владеть произведениями искусства. Да, людям вроде него надо запретить приобретение любых картин.

– Значит, и твоей Изабелле Стюарт Гарднер – тоже.

– У миссис Гарднер есть вкус. И ей дают хорошие советы.

– Тут я с тобой согласна, – насмешливо ответила Белль. – Великие мастера, которых ты посоветовал ей купить, спасают положение. Но ты не находишь, что ее особняк, слизанный с венецианского палаццо, выглядит нелепо? Должна признаться, что мне – как, несомненно, и тебе – мучительно думать о том, что такие шедевры служат украшением ее жилища. Да, по правде говоря… – она смахнула на пол альбом Синьорелли. – То, что эта особа может даже считать себя владелицей «Похищения Европы», кажется мне оскорбительным для Тициана. Не говоря уже о твоем несчастном «Автопортрете» Рембрандта!

Он чуть было не сказал, что, при всем уважении, Белль Грин далеко до уровня Бернарда Беренсона и не ей судить о чьем-то художественном чутье, но сдержался и постарался ответить рассудительным тоном:

– Не я один считаю, что у Джея Пи Моргана нет реальных познаний в какой бы то ни было области. И что он покупает без разбора. Я недавно говорил об этом с одним торговцем, и тот изумлялся его невежеству.

– С торговцем! – с пылающим лицом воскликнула она. – С кем?

– Неважно. По его словам, твой хозяин ничего не знает. Niente. Даже о книгах: ровно ничего. Он читает только Вальтера Скотта. Сильно сомневаюсь, что он просмотрел первые страницы хотя бы восьмой части рукописей, которые по твоему совету покупает для своей библиотеки.

Белль спрыгнула с кровати. В ярости метнулась к окну, напоказ сражаясь с ветром, схватилась за створки и захлопнула их. Повернулась к Беренсону.

– Ты ошибаешься, милый мой Б. Б., – выкрикнула она.

Голос у нее дрожал от гнева. Белль уже не шутила. Она наступала на него – волосы прилипли ко лбу, по шее струится вода.

– Ты ошибаешься, – повторила она. – И очень сильно! Если кто-то что-то понимает в книжной науке, то именно он. Но твоя ошибка не имеет большого значения…

Теперь она угрожающе нависала над ним.

– Зато очень большое значение имеет то, что ты позволяешь себе говорить о мистере Моргане с «торговцем»: с этим отродьем, которое презираешь и якобы ненавидишь. И вот это, вот это, глубоко меня потрясает! Ты, все мы – ты, твой торговец, я – слишком низко стоим, я имею в виду – нам далеко до человечности мистера Моргана, его великодушия, и не нам позволять себе судить его поступки или вкусы… Твое презрение не может задеть его. Оно задевает меня. – Белль сделала паузу и прибавила тише: – Именно потому, что ты мне так дорог, твои слова могут сделать мне очень больно. Когда ты вот так на него клевещешь, ты обижаешь лично меня. Он – кумир моей души. И потому я попросила бы тебя больше никогда, никогда не критиковать его при мне!

– Прости меня за такую бестактность, – ледяным тоном произнес он. – Я действительно не знал, что ты любишь этого господина больше, чем меня.

– Мое нежное отношение к нему ничего у тебя не отнимает. – Она забралась на кровать. – Больше к этому не возвращаемся.

Белль снова взялась за письмо, всем своим видом показывая, как увлеченно пишет «кумиру своей души».

Она не оценила усилия, которое Беренсону пришлось сделать над собой, чтобы сдержаться и промолчать. Он ничего не имел против сцен. Даже был до них охоч. При условии, что начинал и заканчивал их сам и последнее слово оставалось за ним. На этот раз он предпочел покориться.

И хорошо сделал, потому что несколько дней спустя в Риме, в «Гранд-отеле» на Виа Венето он внезапно получил известие, лишившее его покоя.

•

– Телеграмма от Мэри! Мою сестру только что положили в больницу в Париже. Скоротечная чахотка… Она при смерти.

– Твою сестру Сенду? – спросила ошеломленная Белль.

– Бесси. Она одна во Франции.

– Конечно, тебе надо туда поехать. Прямо сейчас!

– Оставив тебя здесь? Ни за что. Перебирайся на виллу и жди меня там.

– Моя горничная уже здесь. И у меня в городе много подруг. Обо мне можешь совершенно не беспокоиться! Поезжай! Только подавай мне весточки. Выезжай сегодня вечером «Римским экспрессом». И, как только сможешь, сообщи телеграммой, что благополучно добрался до Парижа.

Он предоставил ей собирать его личные вещи, как раньше делала Мэри. И как она сама успешно и расторопно этим занималась уже три недели. Белль уложила его дорожные часы, книги, ручки и все необходимое для работы в сумку, убедилась, что у него достаточно галстуков и носовых платков.

Проводив его на ночной поезд, Белль ушла одна с вокзала Термини. Слезы застилали ей глаза, ее душили рыдания. Она оставила Беренсона в вагоне обезумевшим от тревоги за сестру и в отчаянии от того, что вынужден ее покинуть.

Она знала, как Б. Б. хотелось показать ей Рим. Во время их странствий только о нем и говорил, о вечном городе. Когда они ехали по Виа Фламиниа, он даже затормозил перед одним из тайных сокровищ Рима: крохотной церковкой Сант-Андреа, где не служили мессу, и только у него был от нее ключ.

Она знала и то, как он боялся расстояния, как опасался разлуки, которая через несколько недель разведет их по разные стороны океана. А уж тем более – такого внезапного расставания. Ее восхищало, что он смог отказаться от их счастья. Мгновенно отказаться, чтобы броситься на помощь сестре. Это нетерпеливое существо оказалось в конечном счете способным на любые жертвы.

Бернард Беренсон действительно во всем был тем человеком и гением, которого она обожала.

Она брела, машинально переставляя ноги, блуждала по улицам Рима, терялась в них, пытаясь пешком дойти до Виа Венето. Не замечала ни синевы неба, сиявшей ярче мозаик на сводах Равенны, ни стволов длинных черных сосен, изгибавшихся на холме Пинчо. Ее неотступно терзали три вопроса. Увидит ли она Б. Б. до того, как ей придется покинуть Италию? Увидит ли она его до того, как должна будет отплыть из Саутгемптона? Увидит ли она его еще когда-нибудь?

Она не остановилась перед «Фонтаном Моисея» и даже не подумала войти в церковь Санта-Мария-делла-Виттория, где божественная любовь насквозь пронзает сердце «Святой Терезы» Бернини. Добравшись до «Гранд-отеля», она сразу поднялась в свой номер и рухнула на постель. Бессонная ночь. Утром она получила телеграмму, которой ждала. Состояние Бесси было не таким безнадежным, как заставила его думать Мэри. Какое-то время Бернард проведет с сестрой в клинике и вернется, как только поймет, что опасность миновала.

Эта более или менее утешительная новость позволила Белль действовать. Она выскочила из постели.

«Хватит ныть, – говорила она самой себе, разглядывая в зеркале опухшее от слез лицо. – Ему было бы противно слушать, как ты хнычешь. Если он нашел в себе мужество уехать, ты должна собраться с силами и встряхнуться. Он вернется. Это вопрос нескольких дней. Его сестра выкарабкается. Опомнись… Немного воли, какого черта!»

Она внезапно осознала, что после той первой ночи любви в «Кларидже» совершенно потеряла себя, погрузившись в чувство преклонения, заполнившее ее всю целиком. Что ее существование свелось к этому чувству.

«Проснись. Не то все упустишь. В частности, упустишь Рим, куда ты так стремилась. Кто знает, вдруг Большой Босс уже решил тебя уволить».

Белль очень надеялась выйти сухой из воды, но могла ли она и в самом деле уберечься от сплетен? Морган несомненно наслышан о ее вылазках со звездой Беренсоном. Слишком много общих знакомых видели их в одном и том же городе для того, чтобы не пошли слухи.

Первый результат этой встряски: она не послушалась Б. Б. и не отправилась ждать его на виллу Татти.

По крайней мере не отправилась туда сразу же.

Она договорилась о встрече в Ватикане с одним из своих немецких корреспондентов, отцом Францем Эрле, иезуитом, пропрефектом Ватиканской библиотеки. Отец Эрле, специалист по средневековому христианству, составлял опись печатных книг, которые Римская курия хранила в апартаментах Борджиа, и каталог манускриптов, корпус настолько обширный и настолько богатый, что довести работу до завершения, по его словам, можно примерно за столетие.

Во все времена папы и их племянники коллекционировали самые ценные рукописи. Не только кодексы, связанные с католицизмом, но сокровища всех религий. Эрле занимался их реставрацией и хранением. Он был бы очень рад, если бы мисс Грин захотела рассказать ему о самых современных методах, которые сама она использует в Библиотеке Моргана, или о тех, что применял знаменитый профессор Ричардсон, составивший каталог Библиотеки Конгресса.

Они мгновенно и полностью поладили. Она готова была помогать ему чем только может, добиваясь от мистера Моргана финансовой поддержки некоторых исследований. Он взамен предложил открыть ей тайны Archivio segreto[43], провести ее в храм всемирного знания.

Мечта.

В действительности пребывание в Риме оказалось спасительной передышкой. Вооружившись Бедекером, прославленным путеводителем по Италии, откуда черпали сведения обычные туристы, Белль в одиночку осматривала Вечный город. И даже лучше того: вместе с одной из своих американских подруг, замужней дамой старше нее, в чьей порядочности никто не усомнился бы. Идеальная дуэнья: смертельно скучная дама из Бостона. Их видели вместе в соборе Святого Петра, в Колизее и на Форуме – все равно что предъявить свидетельство о хорошем поведении.

Респектабельности хватило ненадолго. На пять дней. Б. Б. сообщил, что 19 сентября возвращается в Тоскану. Она поспешила туда добраться и ждать его там, как он и просил. Но, сколько ни зазывала ее Мэри, она не поселилась у них. Остановилась во флорентийском «Гранд-отеле» со своей горничной под предлогом, что надо вести дела с местными книготорговцами.

– Хотя бы на ужин приходите! – жалобно упрашивала Мэри по телефону. – Бернард никогда мне не простит, что я не принимала вас на вилле. Я заеду за вами в автомобиле около пяти и покажу вам окрестные пейзажи… Увидите прелестную деревушку Сеттиньяно на соседнем холме. Туда Микеланджело, когда он был ребенком, отдали на воспитание. И мы проведем вечер вместе за разговорами о нашем дорогом Бернарде. Потом шофер вас отвезет. Как вам такая программа?

И в самом деле рай. Чудесный ларчик.

Вилла Татти была воплощением мирной гавани, о какой мечтает любой эстет.

Однако Белль ничего не почувствовала. Ни удовольствия, ни восхищения. Даже когда ей показали пейзаж, среди которого нашел приют Боккаччо во время чумы. Или ренессансный сад, который молодой ландшафтный садовник, один из тех, кому покровительствовала Мэри, воссоздал перед домом – с перспективами из кипарисов и самшита, лестницами с двойными пролетами, фонтанами и кувшинками. Она шла по этому королевству, будто одурманенная.

Смутное любопытство у нее пробудила лишь коллекция итальянских примитивов, которую Бернард создавал годами. И его невероятное собрание фотографий: репродукции рассеянных по всему миру произведений, позволявшие ему сравнивать картины и атрибутировать их.

Ничего, никаких эмоций, только чувство неловкости. Ей не по себе было в домашней обстановке Б. Б. в его отсутствие. И потом, Мэри перестаралась. Конечно, после знакомства в Нью-Йорке и новой встречи в Лондоне они друг другу симпатизировали. Белль оценила тепло этой крупной блондинки, сторонницы свободной любви.

Но тогда Белль не была любовницей ее мужа, по-настоящему не была. Она еще не жила с ним, как в последние три недели. И теперь сидеть рядом с его женой в его спальне, держась за руки, на супружеском ложе… Белль это было неприятно, хотя она и считала, что лишена предрассудков.

Однако худшее ждало впереди. Ужин с любовником Мэри.

Джеффри Скотт оказался и в самом деле красавчиком: двадцать шесть лет, высокий, стройный, спадающая на глаз прядь, очки для близоруких на кончике носа. Остроумный. Образованный. И непростой. Типичный молодой англичанин из Оксфорда – в другие времена такой мог бы понравиться Белль.

Ей ненавистно было то, как он представляет скорое возвращение Б. Б.: приезд тирана, чьего появления здесь страшатся все. Ненавистны рассказы Скотта: несчастный шофер, отпустивший усы, пока Б. Б. отсутствовал, сегодня вечером их сбрил из боязни, что такая перемена не понравится хозяину. Ненавистны замечания Мэри насчет того, что из-за беспорядка в доме ей неминуемо устроят сцену; ненавистно, как заговорщически она переглядывалась с другими мужчинами за столом: ландшафтным архитектором, партнером Джеффри Скотта, работавшим вместе с ним над реставрацией виллы, и французским художником Рене Пио, который создал фреску по заказу Андре Жида, а теперь расписывал потолок библиотеки. Вот-вот, о библиотеке. Пио запаздывал с работой, а краски, которые со временем должны были побледнеть, с каждым днем делались все более кричащими, и художнику следовало заранее приготовиться к тому, что заказчик его выругает. Опасались, что тот взорвется и это будет тягостно.

Если Белль осталась равнодушна к очарованию I Tatti, то и гости виллы не подпали под обаяние мисс Грин… Вульгарная речь. Вульгарные манеры.

Так, значит, Бернард влюбился в эту американскую чернушку? Как он мог этим довольствоваться? Он, с его взыскательной утонченностью.

– Мэри, вы нам описывали ее как огненный шар! – удивился Джеффри Скотт, когда Белль распрощалась и отправилась в город. – Блуждающая звезда! Палящее солнце! Я увидел лишь жестокую скуку равнин Среднего Запада.

– Не будьте к ней так суровы, – ответила Мэри. – Девочка, должно быть, чувствовала себя потерянной среди нас, так хорошо друг друга знающих. И потом, вам, милый Джеффри, придется к ней привыкнуть: на следующей неделе мы с ней и Бернардом будем в Венеции. Он попросил меня забронировать четыре номера в отеле «Европа»… Плюс еще один для горничной. Мы станем группой туристов, чтобы уберечь ее от гнева людоеда Моргана.

Облегчение, которое испытала Белль, вернувшись в гостиницу, по силе могло сравниться лишь с радостью встречи с Б. Б. через день. И с упоением следующих дней, когда они были одни в Ареццо перед фресками Пьеро делла Франческа.

Он ни разу не заночевал на вилле.

В Венеции все будет по-другому.

•

Прибытие на вокзал Санта-Лючия под пеленой дождя.

Дворец дожей, размытый ливнем. Затопленные набережные. И вереницей тянущиеся через площадь Сан-Марко черные пятнышки: зонтики, покачивающиеся над своими отражениями в серой воде. Но с первого этажа отеля «Европа», стоявшего как раз там, где Гранд-канал впадает в бассейн Сан-Марко, за панорамными окнами в номере мистера Беренсона вырисовывался самый прекрасный вид Венеции: за завесой тумана чистым серебром сияли купола Санта-Мария-делла-Салюте.

Маленькую компанию непогода не испугала. Каждый занялся своими делами. Мэри и Б. Б. отправились вести переговоры с маршанами, Джеффри – осматривать церкви. Белль, против всех ожиданий, осталась в постели. Ей нездоровилось: не то простуда, не то печеночные колики – она не уточняла. Сложив руки на животе и закрыв глаза, она перебирала в памяти последние дни.

В конечном счете жизнь вчетвером оказалась менее тягостной, чем она предполагала. Джеффри был любезным, а иногда и забавным. Во всяком случае куда более приятным, чем тогда на вилле. Он явно не был влюблен в Мэри. Она подумала, что, несмотря на их перемещения из комнаты в комнату, – никто из них не спал в своей постели, – Джеффри лишь по слабости уступал желанию миссис Беренсон. Если говорить о чувственности, здесь Мэри не знала никаких тормозов. И то, что любовник не проявлял особого пыла, ее вполне устраивало. Мэри была властной и обволакивающей – Джеффри предоставлял действовать ей. Ей необходима была его нежность – он ее проявлял. Умом и душой он понимал ее. Да, все шло хорошо.

«У меня тоже все хорошо. Ничего страшного, – твердила себе Белль, ворочаясь на постели. – Это неточно. Никакой уверенности. Всего лишь легкая усталость. Хандра. Я принимала все меры предосторожности, я в точности следовала советам врача, у которого побывала перед отъездом… Этого не может быть!»

Под вечер, воспользовавшись тем, что небо ненадолго прояснилось, Мэри велела подать чай на балконе. Белль собиралась к ней присоединиться. Одиночество и покой не для нее. Ей пойдет на пользу немного посплетничать с Джеффри.

Круглый стол, четыре стула и чудесный вид на Гранд-канал в конце дня. Покой. До того момента, когда на балкон ворвался Б. Б.

– Не доверяйте этой женщине. – И он бросил Мэри в лицо какую-то фотографию. – У нее черная душа.

Опьяненный разрушительной яростью, он оскорблял жену при Белль, при Джеффри, при горничной, при дворецком и при всех собравшихся внизу гондольерах. Но, несмотря на гнев, пиджак у него был застегнут и галстук на месте, он нисколько не утратил элегантности.

– Притворщица, лицемерка, лгунья… Тартюф в юбке! Каково: пытаться погубить меня за моей спиной!

Можно было подумать, что он кричит. Но нет. Он не повышал голоса – цедил жестокие слова сквозь зубы. И ярость его была тем более угрожающей, что оставалась приглушенной.

– Почему вы скрыли от меня эту фотографию?

– Вы настолько чувствительны, друг мой, – ответила Мэри, слегка дрожащей рукой поставив на место чайник, – что я не могу и не должна говорить вам всего. Иногда мне приходится скрывать от вас правду для того, чтобы вас же и защитить.

– Защитить от чего? От вашей безответственности?

– Чтобы избавить вас от неприятностей, уберечь от ударов, оградить от чужой низости. Ведь все это вас мучает.

– Не слушайте эту ведьму. Она кажется такой милой и притворяется великодушной и преданной… Но у нее дьявольские намерения! – повернувшись к Белль, он отрезал: – Я только что узнал, что Андреа Боттачини, крупный венецианский торговец предметами искусства, в прошлом месяце прислал мне на виллу фотографию картины и попросил написать на обороте мнение, которое я, по его словам, высказал, любуясь оригиналом. Якобы портрет кисти Тинторетто. Но моя супруга так и не передала мне ни письма, ни фотографии!

– Я знала, что вы не видели этого портрета у Боттачини, потому что мы были у него вместе, – поcпешила ответить Мэри. – К тому же, если судить по фотографии, о Тинторетто здесь нет и речи. И я сочла нужным избавить вас от необходимости ему отвечать.

– По какому праву вы позволяете себе что-то решать за меня? Боттачини на этом не успокоился, он снова мне написал. И моя жена, моя сотрудница, моя правая рука и на этот раз сочла нужным перехватить его письмо. Она скрыла от меня, что этот мошенник, по его словам, слышал, что я, в присутствии его сына и его племянника, атрибутировал портрет как работу Тинторетто. И что он, заручившись моей гарантией, продал картину английскому лорду, который теперь просит у меня собственноручно написанный сертификат.

– У нас уже была похожая история в апреле. С парижским маршаном и картиной Морони. Утверждения этого француза привели вас в такую ярость, что вы от этого заболели. И я подумала, что лучше промолчать. И оградить вас от этой новой неприятности.

– Так вот, вы ошибались! Боттачини только что пристал ко мне с этой фотографией в Риальто и во всеуслышание заявил, будто послал мне сто пятьдесят тысяч лир за то, что я напишу этот сертификат. И будто я должен выдать ему этот сертификат здесь и сейчас, поскольку не оспорил, что любовался его Тинторетто.

– Я даже не притронулась к его чеку! – защищалась Мэри.

– Но вы не протестовали. Вы не порвали его и не отослали обратно клочки.

– Я не отнесла его в банк!

– Молчание – знак согласия… Идиотка, вы все еще не поняли? Речь идет о моей чести! О моей репутации! Если кто-то вообразит, что атрибуции Бернарда Беренсона покупаются… Что достаточно послать ему чек, чтобы он подтвердил оценку картины, которой в глаза не видел, и набивать цену с фальшивыми сертификатами, это конец… Всему конец!

Он ушел с балкона, оставив Белль еще более удрученной, чем Джеффри, и побледневшей сильнее, чем Мэри. Все трое долго молчали.

– Это его изжога мучает, – вздохнула Мэри.

Белль отказалась от поданной ей чашки. Она уже видела Б. Б. в гневе. Но при таких вспышках ей еще присутствовать не доводилось. Внезапно она осознала, насколько характерны для него эти перепады настроения. Ее поразили грубость и жестокость оскорблений Беренсона. Она дрожала от возмущения.

– Нельзя так себя вести.

– Вечером он об этом и не вспомнит, – заключила Мэри, снова усаживаясь за стол.

– А я вспомню.

– Это мелочи.

– Это недопустимо, – возразила Белль.

– Мы к этому привыкли, да, Джеффри?

Белль, не способная сделать ни глотка, вскочила и покинула балкон, не менее разъяренная, чем Б. Б.

Мэри невольно улыбнулась: теперь любовница Б. Б. ее защищает! Это ей по душе. Женская солидарность… Красивая победа.

За этим последовала сцена между Белль и Бернардом. Они поссорились, и обоим было плохо. Белль дулась весь вечер и все утро. Он вышел прогуляться, так и не помирившись с ней.

Но это было не самое худшее.

Случившиеся ссоры помешали Белль поделиться с ним тем, что ее терзало. Сомнение, тревога… То, из-за чего ее с самого приезда в Венецию постоянно тошнило.

Туман окончательно рассеялся. Солнце прогнало мрачное настроение у тех и других. И все же поездка завершалась в том осеннем настроении, какое бывает в конце каникул. Было уже 29 сентября. Мэри и Джеффри собирались вернуться на виллу. Б. Б. готовился ехать в Париж. Белль надо было отправляться в Лондон.

– Не оставляй меня одну. Не уезжай в Париж. Пожалуйста.

Они стояли рядом в базилике на Торчелло, одном из островов в лагуне, где почти не бывало туристов.

– Вернемся в Англию, прошу тебя, – шептала она.

Он продел руку Белль под свою, крепко прижал к себе.

– Мне очень, очень хотелось бы завтра сесть в поезд вместе с тобой! Но в Париже я должен забрать Бесси и отправить ее к маме в Бостон. И мне надо завершить во Франции много важных дел… Поедем вместе туда!

– Не могу. Я обязана закончить то, что начала с хранителями Британского музея. Этой поездки в Европу я добилась, только доказав, что меня здесь ждали важные задачи. И уже месяц ничего не делаю!.. Ты приедешь ко мне?

– Обещаю. Или ты сама приедешь ко мне, да?

Белль не ответила.

Держась за руки, они шли по набережным, у обоих щемило сердце. Они молча забрели в самую глубину острова.

«Мы были настолько едины в тот день! – вспомнит Белль потом. – В безмолвии Торчелло мы были неразделимы».

Она не рассказала Бернарду, почему за несколько ночей до того ударилась в слезы. Почему плакала до рассвета в его объятиях, рыдала, не в силах остановиться, и твердила, что случилось самое страшное, что впереди ничего нет, что мир рушится.

Он предпочел списать ее отчаяние на счет их разлуки и не стал задавать вопросов.

Последние часы они провели, тесно прижавшись друг к другу в широкой кровати Белль и обещая, что встретятся через несколько дней, когда каждый сделает все, что должен.

Почему оба так тосковали? Им оставалось прожить вместе в Европе почти три недели до ее возвращения в Нью-Йорк.

Беренсон отпустил ее в Лондон, не представляя, что отправляет ее на войну и даже на бойню. Как бы он догадался, что она беременна?

Однако сомневаться уже не приходилось. Нарушив торжественную клятву никогда не иметь детей, Белль Грин ждала ребенка.