– А, Беренсон! – воскликнул один из сотрапезников. – Он до того одаренный, что мог бы стать кем пожелает. Хотя бы и Богом. Но выбрал дьявола.

С тех пор как чета Беренсон прибыла в Соединенные Штаты, на светских обедах только и разговоров было, что об их беспокойном существовании. Супруги встречались со всеми коллекционерами Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии. Успевали на пять приемов в день, где под прикрытием обмена любезностями работали над расширением сети потенциальных клиентов. Ланч у мистера и миссис Астор, чай у Лаффанов, ужин у Генри Клэя Фрика.

Те же дома, та же среда, тот же бешеный темп светской жизни.

Рассказывали, что жена великого человека в мгновение ока покинула своего первого мужа и двух дочерей и последовала за ним. И что с тех пор она служит ему секретаршей, помощницей, сиделкой, агентом и боксерской грушей. Еще рассказывали, что она только на первый взгляд терпит грубое обращение, а на самом деле умеет защищаться и что их союз – open marriage, открытый брак, где каждый предоставляет другому свободу заводить связи на стороне.

Миссис Мэри Беренсон, убежденная феминистка, читала столько же лекций о праве голоса для женщин, сколько об истории итальянского искусства. Энн Морган, младшая дочь магната, взялась организовать для нее целый ряд встреч в своем клубе для дам из высшего общества. Белль тоже состояла там. Встречи прошли успешно. И как раз Энн в отсутствие отца показывала Библиотеку Моргана чете Беренсон.

Хотя они и были американцами, но не желали признавать себя янки по происхождению и подчеркивали свою англоманию. В частных разговорах называли себя туристами в этой стране невежд. Но если супруги в равной степени были снобами, на этом их сходство заканчивалось. Внешне они совершенно друг другу не подходили.

Она – крупная, массивная, одновременно уверенная в силе своего интеллекта и стесняющаяся отсутствия элегантности, еще более заметного оттого, что она начала полнеть. Эта кариатида не лишена была красоты, но от предков-квакеров ей передалось презрение к моде и финтифлюшкам. Она употребляла архаичные слова, например староанглийское местоимение thee[31] вместо you, и время от времени водружала на голову белый чепец, какой носили протестантки в XVII веке.

Он – среднего роста, очень стройный, очень ухоженный, элегантный во всем до самых мелочей. Говорили, что по утрам он одевается не меньше часа. Выбрать пальто и дневной костюм из двадцати или тридцати от его портного с Сэвил-Роу; из нескольких рядов перчаток выбрать подходящую пару; тщательно подобрать шейный платок и шляпу. В петлице всегда свежий цветок, который мистер Беренсон трижды заменит, пока вечером не облачится в смокинг… У него проблемы с желудком. Склонность к ипохондрии и депрессии. Но на самом деле у него железное здоровье, выносливость, как у жокея, и боевой дух. Вдобавок – талант вести беседу, искрящуюся иронией и парадоксами: фейерверк, призванный расшевелить ум собеседников, от которых ждут таких же ответов. Однако последнее слово должно было оставаться за Беренсоном, хотя он и любил, чтобы ему возражали.

С женщинами он непрестанно флиртовал – потребность и привычка нравиться. И не на пустом месте! Она появилась еще в детстве: мать и сестры до того его обожали, что приучили очаровывать даже стулья. А если стул не поддавался, он улаживал дело, вышвыривая его в окно.

Сейчас, в сорок четыре года, он носил короткие волосы и безупречно подстриженную бороду. В остальном его правильные черты, стройность и изысканность практически не менялись – синеглазый брюнет с прямым носом и сочными губами. Ум в сочетании с внешностью наделял его обаянием, перед которым немногие могли устоять. Он не знал себе равных, и его красота заставляла биться все сердца.

Ах, эта красота! Вся его жизнь строилась вокруг нее. Он умел наслаждаться гармонией пейзажа и поэтичностью картины. Природа и искусство равно его волновали, никакой разницы между ними он не видел и с одинаковым пылом отдавался их созерцанию. Он признавал, что, прогуливаясь по тосканским холмам или посещая музей, впадает в своеобразный экстаз, смесь благоговейного почитания и страха.

Он годами культивировал свою страсть к живописи, вырабатывая собственный метод, учась видеть по-настоящему. Начал тренировать насмотренность в Венеции, перед полотнами Джорджоне. Вбирал в себя каждую деталь до тех пор, пока в его восприятии не выстраивалась вся композиция.

Теперь зрительная память Бернарда Беренсона развилась настолько, что он мог мысленно воссоздавать запечатленные в ней произведения и сравнивать их с другими. Он запоминал не только саму картину, но и в каком зале и под каким углом висела, как была освещена… Этот дар в сочетании с безграничной энергией, гнавшей его в самые отдаленные деревни, чтобы увидеть церковные ретабло на месте, сделали его знатоком итальянских примитивов. Экспертом, способным судить о складках ткани, узнавать карандашную линию и мазок и решать, принадлежат ли они тому или другому художнику. Ему удалось благодаря своим познаниям подняться так высоко, что теперь, в 1909 году, суждение Бернарда Беренсона – «Б. Б.» для своих – о картине и об имени ее автора перевешивало подпись внизу холста. В случаях, когда атрибуция и подпись расходились, приверженцы Беренсона изрекали истину: подпись фальшивая, потому что его глаз ошибаться не может. Его вердикты непогрешимы.

Эстет, эрудит и джентльмен, он с величайшим презрением относился к коммерции и торговцам. И если мирился с мыслью, что его роскошная жизнь оплачена успехом написанных им книг по истории искусства, если не скрывал, что флорентийскую виллу купил на свои гонорары, то признавать, что богатством обязан проведенным экспертизам, отказывался. И на любого, кто позволил бы себе хоть малейший намек на это, обрушились бы его саркастичные замечания и неприязнь.

На самом деле успех Беренсона опирался на его талант не меньше, чем на умение вести дела, потому что он получал комиссионные со стоимости каждого предмета, продаже которого способствовал. Более того, комиссионные поступали с двух сторон: двадцать пять процентов от владельца галереи, пять – от покупателя.

Однако контракты Беренсона с клиентами оставались секретом, о котором его враги догадывались, но ни один не смог раскрыть. Такая же тайна, как его происхождение.

Ни слова о том, что он родился в еврейской общине литовского местечка. Ни слова об иммиграции его семьи в Америку, ни слова об отце, торговавшем вразнос в самом убогом квартале Бостона. О том, как он из нищего ребенка стал – несколькими годами позже Ричарда Гринера – блестящим стипендиатом Гарварда, а потом и денди, путешествующим за счет своих друзей. Ни слова о его последовательных обращениях в другую веру: сначала он стал протестантом в англосаксонском мире, затем – католиком в Италии.

А главное, ни слова о том, что настоящая его фамилия – Вальвроженский.

Кроме матери и сестер, никто бы не понял, насколько мучительной была его история… Даже его жена, которая не родилась ни бедной, ни еврейкой. Бернард Беренсон глубоко спрятал тени своего прошлого и наглухо запечатал их.

Скрытность, ложь и чужая личность: тактика некой Белль да Коста Грин. Оба они выступали под маской под светом софитов, придумали себе сценических персонажей.

И, как будто недостаточно было отказа от своего происхождения, у этих двоих была и еще одна общая грань судьбы: вся их карьера строилась при покровительстве богатого и могущественного персонажа. Они равно служили двум великим коллекционерам. У нее это был Джей Пи Морган, у него – Изабелла Стюарт Гарднер, чей музей в Бостоне он создал.

Первая встреча мисс Грин с четой Беренсон прошла самым заурядным образом. Она явилась с визитом вежливости в холл их отеля и предоставила себя в полное распоряжение супругов с тем, чтобы сделать их пребывание в городе как можно более приятным. Ее, в отличие от Тёрсти, не шокировала самовлюбленность, она привыкла к вспышкам гнева Моргана, и чья бы то ни было спесь на нее впечатления не производила.

Личность Бернарда Беренсона оказалась достойной его книг. Белль мгновенно ощутила его превосходство. Со времени учебы в Принстоне она не встречала настолько интеллектуально притягательного человека, так что постаралась ему понравиться и организовала для него частное посещение Метрополитен-музея.

Хотя обычно Белль женами пренебрегала, но постаралась очаровать и ее. Сочтя эту даму совершенно замечательной, принялась усердно ее покорять. Мэри Беренсон угодила в ловушку и написала дочери, мечтавшей увидеть Нью-Йорк: «Секретарша господина Пирпонта Моргана – Белль Грин, экстравагантная и совершенно невероятная молодая особа – приглашает тебя и твою подругу Эли в свою ложу в оперном театре в четверг, 4 марта».

Ложа, разумеется, была лучшей в зале – ведь она принадлежала Моргану, разрешившему занимать ее в его отсутствие. Белль не упустила случая сделать этот вечер незабываемым, и девушки, вернувшись из поездки, заявили, что они «в восторге» от мисс Грин. Мэри решила ответить любезностью, предложив Белль приехать в Бостон и провести несколько дней с ней и ее дочерями.

Белль сначала согласилась, потом прислала записку с отказом: «К сожалению, слишком много работы».

На самом деле Б. Б., оставшийся в Нью-Йорке по долгу профессии, завязал с ней переписку совершенно другого рода. Он несколько раз встречался с ней в публичных местах, которые посещал, затем пригласил в ресторан пообедать вдвоем. Непредвиденное обстоятельство заставило его отменить приглашение. На телеграмму, в которой он объяснял, как расстроен и как глубоко сожалеет, Белль ответила: «Я так рада тому, что вы станете мне настоящим другом (редкость в этом мире). Я так этому рада, что почти, почти готова простить вам то, что вы не пообедали со мной! Должна вам признаться, что страшно разочарована тем, что не удастся спокойно с вами поговорить, я так на это надеялась. Мне приятно думать, что до вашего возвращения в Европу мы в самом деле ступим на путь дружбы. Я пишу очень откровенно, но думаю, что вы меня поймете. Почему бы вам на днях не зайти ко мне на чашку чая?»

Яснее высказаться невозможно. И невозможно сильнее нарушить приличия. Разве смеет молодая невинная девушка, заботящаяся о своей репутации, пригласить домой женатого человека и остаться с ним наедине? Конечно, ее мать и сестры послужили бы ширмой, придав этому предложению видимость пристойности, но кого бы это обмануло?

Уж точно не Бернарда Беренсона.

– Белль влюбилась! Белль влюбилась! – повторяла на все лады ее младшая сестра Тедди, подпрыгивая на кровати.

– Замолчи, дурища. Ты сама не понимаешь, что говоришь.

– Ты бы видела свое лицо, когда он не явился на свидание.

– Что ты болтаешь? Мне все равно. Но ты видела цветы от него? Тебе в жизни такого снопа не получить.

Ваза торжественно возвышалась на столе. Композиция от Торли, лучшего во всем городе флориста, к чьим услугам прибегал мистер Морган, ухаживая за «блондинками». Однако здесь не было ничего традиционного. Ни белых лилий или розовых роз, которые принято дарить девушкам, ни тем более фиалок или красных роз, обычно предназначаемых замужним женщинам, но сказочный букет, достойный голландской картины XVII века. Белль мгновенно разгадала символы. Анемона, ветреница, родившаяся из крови Адониса, влюбленного в Венеру: аллегория хрупкой красоты. Связанная с воспоминаниями незабудка, само имя которой призывает к верности. Лютик, пришедший из Азии, – эмблема роскоши и соблазна. Нарцисс – метафора любви к себе. Тюльпан – символ могущества и богатства. А огненного цвета настурция, языком пламени обвивающая вазу, стала образом страсти с тех пор, как Людовик XIV подарил охапку этих цветов своей фаворитке мадам де Ментенон.

Шифрованное послание, более красноречивое, чем любые признания.

С этим человеком каждое посещение музея, галереи, коллекции становилось приключением, стоившим любых путешествий. Когда он, показывая картину, объяснял, почему она, несмотря на принятую атрибуцию, не может принадлежать кисти Рафаэля, это пробуждало головокружительную жажду знаний. Он увлекал слушателя в самую глубину произведения.

Только с Джуниусом Белль постигала такого рода опыт, но и он был лишь слабым предвкушением того, что она испытывала сегодня. От этого она поглупела и стала, как всякая наивная дурочка, искать стишки, отвечавшие ее чувствам. Например, вырезала из журнала творение некой поэтессы. Называлось оно «Поворот дороги» и завершалось такими словами:

Я странствовала одна.

Очень далеко.

И вдруг на этой дороге

Поворот.

И вы.

И, поскольку Белль осмелилась на все, она послала эти пять строк избраннику своего сердца. Ему не требовалось оценивать литературные достоинства этого сочинения, он радовался поступку.

Ему льстило, как умно и непринужденно Белль заботилась о нем в Нью-Йорке, как любезно устраивала для него встречи с коллекционерами, с которыми он хотел познакомиться, как восторгалась им.

Для того чтобы ему понравиться, женщине следовало быть образованной, элегантной и способной быстро и метко отвечать. Мисс Грин подходила под все его критерии. Кроме того, от женщины требовалось, чтобы она была богатой, потому что его не прельщал рай в шалаше. Как правило, его привлекали знатные аристократки, итальянские принцессы или английские герцогини, только о них он и мечтал. Больше всего ему нравились страстные объятия под расписанными фресками потолками их дворцов. И он инстинктивно предпочитал флирт – страсти, игры обольщения – победе.

Что касается игр – юная библиотекарша мистера Моргана была в них искушена.

И все же он чувствовал, что хотя на первый взгляд она и предлагает ему все, но на деле показывает лишь поверхность своей личности. И что за ее дерзостью и великолепным чувством юмора скрывается немало тайн. На самом деле блеск мисс Грин интриговал его не меньше ее секретов. Откуда она взялась? Сколько ей лет на самом деле? Где она училась, где приобрела такие обширные познания в том, что касается книг? Эти вопросы, которых он не задавал прямо, питали его любопытство. Мало того: сексуальная привлекательность мисс Грин возбуждала его чувства. Ни одна из прежних любовниц не приводила его в такое смятение. Ему нравилась посадка ее головы, то, как прямо она держится, задрав подбородок, словно бросает вызов. Пряный запах ее волос, ее кожа, плясавший в ее серых глазах огонек. И тембр ее голоса – хрипловатый, с сигаретным дымком, напоминавший мужской. Нравились ему и ее вычурные украшения, золотой змей, обвивавшийся вокруг шеи, ее ошеломляюще современные наряды, которые манили его в путешествие.

Холодный и манерный Бернард Беренсон попросту попался в сети этой американской сирены, self-made woman, которая не только зарабатывала себе на хлеб, но и делала карьеру… Нетипичная женщина, не принадлежащая ни к одному известному классу общества. Пользующаяся преимуществами богатства, хотя у самой ни гроша. «Экстравагантная», по словам его жены… Все, что он должен был ненавидеть. Все, что он обожал.

Желание разгоралось оттого, что ему надо было обладать ею сейчас, – откладывать нельзя, их время сочтено. В середине марта Беренсон уезжал из Соединенных Штатов. У него не оставалось и десяти дней, чтобы ее добиться.

•

В этот день, 15 марта 1909 года, те, кто подавал еду в номера отеля «Вебстер», сбились с ног. Постоялец, который всегда был привередлив в еде и то и дело отсылал блюда назад: «Слишком соленое, слишком кислое, слишком сладкое», – заказал ужин в номер, расписав меню до мельчайших подробностей. Ужин на двоих. Да еще и попросил не беспокоить.

На кухне нисколько не сомневались насчет пола и тем более нравов его приглашенной.

И все же как Б. Б., так и Белль должны были соблюсти хотя бы минимум предосторожностей. Он не мог открыто принимать любовницу в апартаментах, которые занимал с женой. Конечно, Мэри, находившаяся в это время в Бостоне, ничего неподобающего в этом бы не увидела. Она считала новое увлечение мужа безопасным для брака: расстояние вскоре оборвет эту связь. Больше того, библиотекарша мистера Моргана казалась ей идеально подходящей для приключения на один вечер.

Что же касается Белль, ей надо было беречь свою репутацию. И так уже везде говорили, что ее положение у Джея Пи Моргана подозрительно слишком привилегированное. Он слишком много ей платит и дает слишком много воли. А значит, мисс Грин не иначе как его незаконная дочь или любовница. Они вместе над этим смеялись, но все же очень старались не давать повода для пересудов. Единственное, что было двусмысленным в их отношениях, – ревность Моргана: Большой Босс воспринимал мисс Грин как свою исключительную собственность.

До сих пор отсутствие у Белль личной жизни его успокаивало. Он оставался опорой ее существования. Своего рода deus ex machina[32], сохранявший безраздельную власть над ее судьбой. Но если вскроется ее связь с женатым человеком, которого сам Морган терпеть не может, одному Богу известно, до какой крайности доведет его гнев… Он ее уволит? Да, непременно уволит! И она пропадет.

Белль понимала, что, принимая приглашение на ужин в апартаментах Бернарда Беренсона, соглашается заняться с ним любовью. Она не вчера родилась. Она говорила, что ей двадцать четыре года, но в ноябре ей стукнет тридцать. И сколько бы Белль ни заявляла во всеуслышание о своей молодости, ни твердила, что ценит собственную свободу и не надо ей никакого мужа, она не собиралась засохнуть на корню и у нее не было ни малейшего намерения до конца своих дней оставаться девственницей. Многие мужчины заставляли ее сердце биться чаще. Но никто, если не считать Джуниуса, не волновал ее так сильно. Она принимала свое желание. Хотела завладеть Беренсоном, его телом и душой. Здесь их стремления сходились: она хотела ему принадлежать.

Поначалу они сближались урывками. Долгие рукопожатия, заговорщические взгляды, мимолетные прикосновения, когда, задевая рукав, оба чувствовали, как воспламеняется плоть под тканью. Каждый из них угадывал, как кружит голову другому и какой вихрь оставляет за собой. Это были не только пылкие чувства, но и обещание вечности.

Всей вечности – одна ночь.

Белль считала минуты, оставшиеся до этого мига, и страстное нетерпение оборачивалось пыткой.

Она знала, что у них всего несколько часов, чтобы любить друг друга. А потом? Больше ничего. Отсутствие. Пустота. Но она по крайней мере проживет эти несколько часов. Такого случая больше не будет. Теперь или никогда. До отъезда Б. Б. два дня, «Мавритания» уходит во вторник.

Белль тщательно готовилась к свиданию. Надела самое изысканное белье, надушилась самыми пьянящими духами. И все же из осторожности создала себе роскошное алиби. Она выходила из оперного театра, где весь Нью-Йорк видел ее в обществе двух старых верных рыцарей, Уильяма Лаффана и Чарльза Ланьера. Беренсон возвращался с раута у Асторов. Он сразу поднялся к себе в номер, она присоединилась к нему через несколько минут. И теперь он осторожно приподнимал длинную вуаль, скрывавшую ее лоб и волосы.

Он был настолько взволнован, что не смог ни усадить ее за стол, ни сам сесть напротив. Так и стоял, будто зачарованный. В конце концов Белль устроилась на диване. Взяла в руки валявшуюся там книгу: Бодлер.

– Прочитайте мне то, что вас трогает, – попросила она, стараясь говорить легкомысленным тоном.

– Вы правда этого хотите?

– Да. «Драгоценности».

Ее просьба помогла Беренсону опомниться. Он знал, что перед его чувственным голосом устоять невозможно. Читать стихи Бодлера – его главная тактика, заставлявшая женщин сдаться.

Знаток моей души, она была нагой —

Лишь драгоценности на ней, звеня, плясали,

И придавали ей, такой мне дорогой,

Вид торжествующей невольницы в серале[33].

Чары подействовали, но поэзия лишь усилила волнение обоих. Раньше они успевали мимоходом сказать друг другу все, при каждой встрече добирались до главного, теперь же лишь обменивались банальностями и произносили что-то бессвязное.

За ужином паузы тоже затягивались. Беренсон, который, как правило, пил мало, налегал на бургундское, стремясь захмелеть. Напрасно старался – близость Белль лишала его блеска и живости. Что до нее, она, стараясь опьянеть, добросовестно глотала шампанское. Но на этот раз вино не делало ее ни веселой, ни словоохотливой. Даже сигареты, хотя они курили одну за другой, не помогали им расслабиться.

Оставшись наедине, двое смельчаков снова превратились в перепуганных подростков. Это выходило далеко за пределы обычного любезничанья, они равно горели желанием, но ни на что не осмеливались.

При этом Беренсон ни разу не усомнился в том, что она давным-давно пустилась во все тяжкие. Судя по тому, как Белль его соблазняла, она не могла быть невинной. Он не считал ее «доступной девушкой» – лишь беспечной и легкомысленной, как завоеванные им аристократки. И все же те были замужними или в прошлом состояли в браке. Они умели взять инициативу на себя. Ему и в голову не пришло, что Белль, которая так самоуверенно флиртовала, сексуально была слишком неопытна, чтобы его направлять.

Он вдруг почувствовал в этой юной женщине такую стыдливость, такую уязвимость, нечто настолько чистое и наивное, что перестал понимать, кто перед ним.

«Я так ясно помню каждую секунду этого вечера! – напишет она три года спустя. – Помню даже, как была одета, и свою прическу – ты говорил, что она тебе нравится. Помню, как ты обогнул мой стул, встал у меня за спиной и поцеловал мои волосы. Я не шелохнулась. Сделала вид, будто не заметила твоего поцелуя».

Она не прибавит к этому, что неутоленное желание в конце концов доведет их до безумия. Что неудовлетворенность будет распалять их и вскоре превратится в наваждение. Что в разлуке их страсть разгорится. И что сама она будет жгуче сожалеть об этой упущенной возможности.

Ужин закончился, а Беренсон так ничего и не предпринял после этого украденного поцелуя.

Сбитая с толку, не менее растерянная, чем он, Белль за десертом пролепетала, что ей пора идти. Он покорно проводил ее до дома.

Перед дверью, когда пришло время расстаться, на обоих навалилась тоска. Завтра возвращается Мэри. Прощание с друзьями, сборы… Послезавтра все будет кончено. Они больше не увидятся. Отчаянный порыв. Они поцеловались так пылко, как мечтали.

Теперь он прижимал ее к себе и не мог от нее оторваться.

– Поклянитесь, что будете мне писать, – торопливо шептал он. – Рассказывать обо всем, что делаете. Час за часом. В мельчайших подробностях. Каждый день. Я хочу знать о вас все. Обещайте, Белль, обещайте.

– Я вам это обещаю.

– Вы будете писать мне каждый день, – повторил он. – И я тоже.

– Да. Вы тоже будете рассказывать мне обо всех сокровищах, которые найдете… Обо всем, что нравится вам на этой земле. До тех пор, пока мы снова не увидимся.

– Вы ничего не будете от меня скрывать, – потребовал он. – Я хочу, чтобы вы были моей, вся целиком. Я должен знать, что вы думаете, что чувствуете. Должен понять ваше сердце.

– Мое сердце? Оно уже принадлежит вам.

– Докажите это. Пишите мне так, как я прошу, рассказывайте мне, с кем встречаетесь. Пишите о людях, которые вам нравятся. О тех, кто вам интересен. Я жажду вас, вашей души, всех ваших секретов!

17 марта 1909 года. Роковой день отъезда. Белль запомнит его на всю жизнь. «Мне казалось, что солнечный свет и тепло навсегда остались в прошлом».

Не в силах преодолеть отчаяние, не в силах проводить Беренсона до причала, она закрылась у себя в комнате и стала ему писать, как обещала, исписывала страницу за страницей крупным неровным почерком.

Первое из этих шестисот одиннадцати писем будет датировано «ночью того дня, когда ты меня покинул».

«Желанный мой, я пытаюсь осознать, что меня ждет: часы, месяцы, годы без тебя. Примириться с твоим отсутствием – значит, примириться с тем, что я навсегда останусь безутешной. Примириться с этим быстро – или сойти с ума. Потому что на самом деле я все время представляю себе, что могло бы быть!»

•

Она приходила в библиотеку, оплачивала счета, принимала посетителей, но душу утратила. Вкус к жизни возвращался к ней лишь на время близости с ним, перед листками шелковой бумаги с напечатанным на них единственным словом, ее именем – Белль. Эту бумагу она заказала и использовала только для писем ему.

«Я даю себе клятву больше не мечтать о тебе, – писала она за закрытой дверью. – О нас. О том, что мы могли бы делать, о чем могли бы говорить, кем могли бы быть. Я знаю, что плоды моего воображения меня погубят. Но я целую твои глаза, твой рот, и я нарушаю данные себе обещания забыть твое лицо. Как бы мне хотелось, чтобы ты схватил меня и унес на другой край мира, туда, где мы могли бы учиться познавать жизнь и узнавать друг друга! Но я остаюсь здесь, в постели, и бодрствую ночи напролет, бессильная перед своим унынием».

•

Беренсон испытывал те же страдания.

Закрывшись в кабинете на своей тосканской вилле, он исписывал по шесть-восемь страниц в день. Искусный и необузданный сочинитель писем, он забрасывал Белль живыми и нежными посланиями, рассказывая о малейших своих действиях и чувствах. Он был так хорош, что не мог не заинтересовать и не тронуть ее! Описания виденных им картин, рассказы о прочитанных книгах, сплетни о людях из мира искусства, забавные истории об итальянских княгинях, с которыми он встречался на флорентийских виллах. Признания в любви и в терзаниях.

К его страсти примешивались сожаления, к страху – упреки.

Упрекал он самого себя – как, почему он не сумел овладеть Белль Грин, не взял ее во время их свидания в «Вебстере»? Обвинял ее – как, почему Белль не отдалась ему, как отдавалась другим?

Возвращение в Италию Беренсон воспринимал как неудачу, хотя достиг всех целей своей американской поездки. Завязавшиеся отношения с коллекционерами-миллионерами позволяли ему безмятежно смотреть в будущее. И хотя он еще не подписал контракт с братьями Дювин – крупными торговцами, обосновавшимися в Нью-Йорке, Лондоне и Париже, – которые будут платить ему фантастические проценты с каждой картины, проданной благодаря его атрибуции, нынешние комиссионные все равно позволяли ему жить безбедно. Он мог позволить себе спокойно реставрировать I Tatti – свою роскошную ренессансную виллу на холмах Фьезоле.

Стук молотка, отключение воды, пыль, краска – весна 1909 года стала для него кошмаром. Мэри наблюдала за работами, иначе говоря – превращала его жизнь в сущий ад. В доме невозможно было находиться. И в довершение всего она влюбилась в их архитектора. Этот роман полностью ее поглотил, что не давало покоя Беренсону. Если это настигшая его расплата, то она невыносима.

Одно дело – то, что жена поощряет его любовные приключения. Она первая ему изменила, и ему пришлось мириться с ее неверностью. И совсем другое – что она пренебрегает его благополучием, комфортом, здоровьем, что она забросила его из-за мимолетного увлечения молодым красавчиком.

Их супружеские отношения, давным-давно превратившиеся в партнерство, портились.

Он враждебно относился к жене, и это действовало на него угнетающе. Вернувшись из Соединенных Штатов, он начал воспринимать ее как препятствие своему счастью. Для него стала невыносимой ее манера разговаривать, есть, двигаться. Мэри его раздражала. Ее рост, вес, голос…

Он мечтал о Белль.

Он сумел отвлечься от нее, лишь отправив ей великолепный подарок: издание сказок «Тысячи и одной ночи» XVIII века в переводе Галлана, дополненном эротическими текстами, переведенными Жаком Казотом, в мозаичном переплете работы Паделу Младшего.

«Ты не представляешь, как я обрадовалась этим шестнадцати книгам от тебя, – восторженно писала она. – Я получила их, когда была одна в Библиотеке Моргана, в моей библиотеке. Я уселась на ковер по-турецки со всеми томами, какие могла удержать в руках, еще несколько пристроила между колен, а остальное разложила веером вокруг себя. И наугад открыла первую книгу: “Ожидание”».

«Странный подарок – “Тысяча и одна ночь”», – улыбаясь, думала Белль.

Для того, чтобы скоротать время? Или это намек на ту ночь, которую они когда-нибудь где-нибудь непременно проведут вместе.

Но когда?

•

В «ее» библиотеке обстановка была не менее напряженной, чем на вилле Татти. Эмоциональное равновесие Джея Пи Моргана всегда было неустойчивым, но весной 1909 года и он переживал кризис, с которым не мог справиться. Его дочь Энн поселилась вместе с женщиной.

Эта дама была лет на двадцать старше Энн, звали ее Бесси Марбери. Чудо природы. Мисс Марбери была в то время крупнейшим литературным агентом в мире, а также импресарио и организатором театральных постановок. Она представляла интересы Сары Бернар, Эдмона Ростана, Викторьена Сарду и Оскара Уайльда, с которым тесно дружила. Она тогда уже жила с другой женщиной, Элси де Вольф, блестящим декоратором интерьеров. Элси оформила салоны «Колони клаб», соосновательницей которого была Энн Морган, и декорировала личные апартаменты крупного коллекционера Генри Клэя Фрика. Кроме того, Бесси и Элси только что купили во Франции виллу «Трианон», особнячок в нескольких шагах от маленького замка Марии Антуанетты. Энн финансировала обновление этого храма, куда стекался весь Париж. Теперь мисс Морган стала одной из колонн в основании того, что художники и писатели называли «Версальским триумвиратом». Одной из трех сапфических граций, чьи придворные собирались в бывших садах королевы.

И, как будто этого заграничного скандала было недостаточно, Энн поддерживала здесь, в Нью-Йорке, забастовку работниц текстильной промышленности. Она использовала могущество своей фамилии, чтобы заставить хозяев сдаться, а богатство – чтобы поддерживать профсоюзную борьбу.

Может быть, если бы отец и дочь могли поговорить между собой, они бы друг друга поняли. Они равно сострадали чужим бедам, равно были наделены энергией, смелостью, гордостью и упорством в отстаивании своих убеждений. До такой степени, что ни один из двоих никогда не согласился бы уступить другому. Результат: война и разрыв.

На долю Белль выпала задача облегчать страдания Джея Пи Моргана и восполнять отсутствие Энн, предоставив себя в полное его распоряжение. Закрывшись с ним, как у них было заведено, в Западной комнате, она старалась его развлечь. Они говорили обо всем подряд. О книгах, о людях, о политике, об избрании нового президента, Уильяма Тафта. Белль очень нравилась роль фаворитки, но эти отношения хозяина и наперсницы начинали ее тяготить. Связь была односторонней: со своей помощницей Морган делился всем, но она не могла доверить ему ничего личного. Ни словом не обмолвилась о своей любви к Бернарду Беренсону. Большому Боссу уже требовались ее дни, вечера, все ее воскресенья. И тиски постоянно сжимались.

Окончательно лишили ее свободы три письма, три бомбы, которые Джуниус прислал из Мюнхена в конце лета 1909 года. Первое предназначалось Дорогой Джози, она получила его в середине августа в Конститьюшн-хилл; второе – дяде, на его яхту в Ньюпорте; третье – библиотекарше Моргана.

Джуниус сообщал, что больше не вернется в Соединенные Штаты. Что он покидает жену, детей и свою работу в Банке Моргана. Что он окончательно порвал со своим прошлым. Что он поселился в Париже. И прибавлял, что по-прежнему их любит, но больше видеть не хочет. Во всяком случае пока. Вплоть до новых распоряжений.

Эти три неожиданных письма разрушительно подействовали на их адресатов. Почему он с ними порвал? Ни у кого из них не было об этом ни малейшего представления. А Джуниус ничего не объяснял. Он писал холодно. Обдуманно. И категорично.

Джози держала свое огромное горе при себе. Но Джей Пи Морган дал выход боли, впав в неистовую ярость. В его семье так не поступают! Не бросают жену у всех на глазах. Если Джуниус увлекся другой, то вполне мог бы потихоньку ее содержать. Нельзя запретить человеку влюбиться и стремиться к счастью. Но это, это! Открытый разрыв, позор, скандал!

Он всегда был более близок с Джуниусом, чем с родным сыном. Даже пылко любил племянника. И думал, что тот его обожает. У них были общие интересы, одинаковые вкусы. Все книги библиотеки Моргана прошли через руки Джуниуса. Ни одна коллекция рисунков и гравюр не миновала его взгляда. Рембрандт, Дюрер. Двадцать лет общности, а теперь Джуниус его бросает.

Джей Пи засыпал Белль вопросами. Ей пришлось признать, что и она ничего не знает. Или очень мало.

Джуниусу было скучно с Дорогой Джози все восемнадцать лет их брака: в этом сомнений не было. А насчет всего остального… Она все время видела, что он очень близок с обоими детьми. Что же он такое пережил, чтобы до этого дошло? Какие секреты скрывал? Она вспоминала его ночные вылазки, когда он шел через поля вокруг Принстона с пистолетом в кармане к тем, кого ласково называл «своими родными бродягами».

Но какое это имеет отношение к его теперешнему поступку?

Она, по сути, не знала его. Вероятно, никогда не понимала. Она думала, будто у них особенные отношения. А теперь оказывалось, что их сообщничество – поверхностное. Кем на самом деле был Джуниус? Тайна.

Однако в последние годы он не переставал ей писать. И даже передавал приветы от Куорича из Лондона и Грюэля из Парижа, когда бывал у них. А теперь, после этого необъяснимого послания, больше не отвечает, хранит молчание.

Джуниус, ее наставник, ее первая любовь, тот, кого она считала близким другом, ее бросил. Разлука с ним, прибавившись к расставанию с Беренсоном, ее добивала. Она, как и Морган, чувствовала себя преданной.

Джей Пи твердил, что племянник для него умер. Что у него осталась только мисс Грин. При мысли о том, что она может к кому-то привязаться и отдалиться от него, он начинал свирепо ревновать.

– Если бы я был моложе, – спросил он в конце августа, – мог бы я вам понравиться?

Он никогда на эту тему не заговаривал. В их взаимной привязанности и намека ни на что такое не было. Почувствовал ли он, что у него появился соперник? Что кто-то вторгся в его заповедные земли? Что кто-то или что-то угрожает его всемогуществу?

Она предпочла отшутиться.

– Вы? Моложе? Дайте подумать… Мне кажется, я бы и на сто метров к вам не подошла.

– Но, – продолжал настаивать он, – будь мне на тридцать лет меньше, вы бы больше меня любили?

Она расхохоталась.

– Вот уж точно нет! Я бы немедленно сбежала из библиотеки. Вы были бы слишком опасны!

Это ему польстило, он был доволен, но вцепился в нее еще крепче.

Осторожность. Хитрость. Упорство. Она вела против Моргана окопную войну, добиваясь, чтобы он снова отправил ее в Европу. Разумеется, она не говорила ему ни о Флоренции, ни об Италии – доказывала, что ей снова надо поехать в Лондон, на новый аукцион «Сотбис». Она боролась за это без передышки.

– В Лондон? Опять? Да вы только что оттуда!

– Вы, как всегда, преувеличиваете, мистер Морган, я вернулась оттуда больше полугода назад. А эти торги должны быть намного интереснее, чем аукцион лорда Амхерста.

Он вгляделся в названия, которые она пометила.

– Вы правы! Список невероятный. Дайте мистеру Куоричу распоряжения насчет интересующих нас вещей. Он очень умен и способен без труда представлять наши интересы.

Она не сдавалась.

– В своем последнем письме мистер Куорич предлагает нам самим изучить состояние инкунабул. До осени.

– Хорошо, я посмотрю. Как раз буду на Принсес-Гейт в это время.

– Хотите ли вы, мистер Морган, чтобы я поехала с вами?

– Я бы очень хотел, мисс Грин, очень! Но нельзя же нам обоим одновременно покинуть библиотеку.

– Вы правы. Не обоим. Конечно. Возможно, я поехала бы в августе или даже теперь, прямо сейчас, поскольку вы…

Он нахмурился и заговорил другим тоном.

– Я на полгода предоставляю вам полную независимость, – рявкнул он. – В мое отсутствие вы вольны делать все, что пожелаете. А пока я в Нью-Йорке, вы, может быть, постараетесь не создавать у меня впечатления, что вам хотелось бы оказаться в другом месте!

Он готов был взорваться. Она отступила.

•

«О, мои желания, мои тщетные желания!» – сетовала она, взявшись за ежедневное письмо.

«Я измеряю отделяющие меня от тебя тысячи километров с зоркостью, какой у меня никогда не было. Ты кажешься мне таким далеким. Недостижимым. Я даже не могу послать тебе через сферы мой дух, чтобы пожелать тебе доброй ночи, настолько я чувствую себя в тюрьме. И такой одинокой».

Женевьева видела, что она пропадает, но не задавала вопросов и не высказывалась. И все же не могла закрыть глаза на то, что встреча с этим господином глубоко потрясла ее дочь. Как не тревожиться, если Белль потеряла сон, нервничала, ее терзала безысходная страсть.

Но что мать могла бы ей сказать, чтобы облегчить ее горе? Что Беренсон женат? И что, даже будь он свободен, Белль не могла бы выйти за него замуж?

Женевьева знала, что у ее детей всегда будут две отдельные жизни. Внешняя, с которой они блестяще справлялись: каждый преуспевал в выбранной области. Рассел стал инженером, Белль работала в Библиотеке Моргана, другие дочери преподавали… И внутренняя жизнь, которую они вели в замкнутом пространстве дома, друг с другом. Со своей тайной.

Хвала небесам, ни Луизе, ни Этель еще не пришлось отказываться от дорогих им людей. Но что будет, если и они тоже влюбятся? И осознают невозможность с кем-нибудь связать свою жизнь. Брак для них недостижим, кого бы они ни полюбили, белого или черного.

Удачно вышло, что воздыхатель Белль живет за тысячи километров от нее. Женевьева не сомневалась, что на расстоянии эта страсть в конце концов угаснет. Но другие ее дочери? А Рассел?

Едва вернувшись из Европы, она узнала тревожную новость. Некий нотариус поместил в The New York Times объявление: он желал найти наследников черного активиста по имени Исайя Уэрс, скончавшегося в 1905 году. Речь шла о цирюльнике из Филадельфии. Половина его состояния должна была отойти его кузену, мистеру Ричарду Гринеру, половина – двоюродному племяннику, мистеру Расселу Гринеру. Первый, вернувшись из Владивостока, явился за своей долей. Но он не получит наследство до тех пор, пока мистер Рассел Гринер не скажет, принимает ли он полагающуюся ему часть или официально от нее отказывается. Рассела настоятельно просили связаться с душеприказчиками мистера Уэрса в Филадельфии. Или с его отцом, проживающим у сестер Платт, по адресу: Чикаго, Эллис-авеню, 5237.

– Папе всегда нужны были деньги, он захочет возобновить отношения с Расселом! – испугалась Луиза.

Семья ждала возвращения Белль и матери, чтобы обдумать этот вопрос. И теперь они то и дело совещались под лампой в гостиной.

– В объявлении нотариуса не сказано, сколько составляет моя доля, – говорил Рассел.

Он постоянно возвращался к этой теме. И со временем споры стали ожесточенными.

– Хватит мечтать, – вспылила Белль.

– Кто бы говорил! С тех пор, как уехал твой Б. Б., ты грезишь наяву, милая моя.

– Ничего подобного. И если ты думаешь, что кузен Уэрс был миллионером, то ты ошибаешься.

– Тем не менее, когда маме нужны были деньги, она занимала их у него. Кто знает, сколько мне достанется?

– Да какая разница! – взорвалась Белль. – Ты будешь сидеть тихо, Рассел, даже если это золотое дно. Просто забудь.

Брата начинали всерьез раздражать тон Белль и ее манера строить из себя главу семьи. Она решила, что ее новый социальный статус и жалованье дают ей право приказывать другим. Конечно, сестра оплачивала все расходы. Вопрос об этом даже не вставал: она была самой богатой – она платила за всех. Но это не означало, что она должна воображать себя Большим Боссом и всех тиранить.

Женевьева старалась сгладить шероховатости, и ей это удавалось: родственные узы брата и сестры оставались прочными. Но жить вместе в квартире на 115-й улице становилось трудно. Согласится ли Рассел отказаться от предназначенного только ему подарка судьбы? Устоит ли перед зовом сирен или попадется в ловушку, потребовав своей доли?

Опасность была так велика, что Белль, слишком измученная страданиями, отказывалась об этом думать. Она сама вела слишком суровые битвы с собственными желаниями, чтобы размышлять об искушениях, которым мог поддаться Рассел. Сейчас ее трогали только письма, десятками приходившие из Италии.

«Я бы так желала – но что значит желать? Нельзя желать, чтобы горы рассыпались, – сокрушалась она. – Я бы так хотела, чтобы ни у какой другой женщины не было прав на тебя.

Вот видишь, Огонь мой, Fiamma mia, на самом деле я всего лишь несчастная, очень ревнивая девушка. Совершенно не уверенная в том, что значит для тебя так много, как ты ей говоришь».

И все же бессонными ночами она пыталась взять себя в руки и рассуждать. «Ну подумай. Сколько дней ты знала этого человека? Меньше месяца. И сколько раз вы виделись наедине – по-настоящему наедине? Три, считая ту ночь, когда ты хотела ему отдаться».

На память ей приходила клятва никогда не иметь детей, клятва, которую они с братом и сестрами когда-то дали друг другу. Вопрос, который они больше никогда не обсуждали, но наедине с собой продолжали об этом думать. Пойти на риск и забеременеть от Бернарда Беренсона? Родить черного ребенка от такого человека, как он? Ее в дрожь бросало при одной мысли об этом. Ужас.

«Вот видишь, девочка моя, это история без будущего. И ты счастливо всего этого избежала в “Вебстере”. Ты должна благодарить небеса вместо того, чтобы ныть.

От своей любви к нему возьми то, что жизнь может тебе дать. Выбирай лучшее, как говорил Апсон… Не меньше и не больше. Ни драмы. Ни сцен. О таком наставнике можно только мечтать. Он может всему тебя научить. Принимай то, что он тебе дает, воспользуйся этим по максимуму… Чуть полегче, черт возьми!»

Напрасный труд. Осенью 1909 года стендалевская «кристаллизация»[34] заставляла страдать влюбленных по обе стороны Атлантического океана.

Девять месяцев.

Теперь Беренсон постоянно твердил, что ненавидит виллу Татти, ненавидит Флоренцию, ненавидит Италию, что он уедет на край света и больше знать всего этого не хочет. Мэри говорила, что его околдовали. Он ничего не видел, ничего не чувствовал, он был одержим навязчивой идеей.

Его терзала ревность. Он не верил, что Белль не может к нему приехать. И даже слышать не хотел, что Морган ее не отпускает. Сколько она ни объясняла ему, что она – working girl[35]; сколько ни повторяла, что не может каждое лето отправляться в Европу, как все его богатые подруги; что она, poverina[36], вынуждена играть роль королевского шута, чтобы не потерять работу, потому что другой такой ей не найти никогда, – он упорно не понимал. Причины, по которым Белль не приезжает к нему, он считал отговорками: на самом деле у нее нет ни малейшего намерения сделать их связь реальной.

«Ты просишь с обратной почтой прислать тебе мой дневник. Это разрозненные заметки, лишенные всякого интереса, – упиралась она. – Я пишу в своем дневнике то, что не решаюсь произнести вслух, – неподобающие, ужасные, возмутительные вещи, которые меня забавляют. Потому что во всем, что я делаю, во всем, что я думаю, всегда таится ухмылка».

Что, если эти «неподобающие» мысли, забавлявшие ее, касались его недовольства и досады? Он этого опасался.

Беренсон отправил к ней свою младшую сестру Сенду, приехавшую в Нью-Йорк.

Взволнованная встречей с Б. Б. через такую близкую родственницу Белль расстаралась, чтобы угодить и понравиться ей. И молодые женщины так чудесно поладили, что Сенда описала мисс Грин как одну из королев города. По ее словам, Белль каждый вечер где-то бывала и знала всех на свете.

«Я только что вернулась из Нью-Йорка, – писала она брату 28 января 1910 года, – где очень много развлекалась. И таким замечательным сделала мое пребывание там твоя подруга Белль Грин. Она пригласила меня в свою ложу в оперном театре. Перед спектаклем мы с ней пообедали, а после она устроила для меня ужин со своими друзьями. И организовала завтрак в мою честь в “Колони Клаб”. Она много раз приглашала меня провести вечер в других местах, куда я, к сожалению, не могла пойти. Меня очень тронуло то, как мило она все это делала. Она кажется мне настоящей американкой, как ты ее описываешь. А главное, я никогда не встречала настолько живых, веселых и энергичных людей. Она пригласила меня посетить Библиотеку Моргана и показала “Эндимион” и рукопись “Сонетов” Китса. Я прочла последние слова, написанные рукой поэта и адресованные его возлюбленной, этой глупой девице. А когда я увидела портрет работы Гирландайо, со всеми этими его бородавками на носу, то невольно подумала, что мистер Морган поразительно на него похож».

Это письмо, которое должно было его порадовать – Сенда благодарила Б. Б. за то, что он познакомил ее с интересным человеком, – вызвало взрыв негодования. Ах, значит, Белль весела? Белль развлекается? Она решительно насмехается над ним. Он всегда это подозревал. Как смеет настолько свободная девушка уверять, что кто бы то ни было стесняет ее в действиях? Что бы она там ни говорила, она может путешествовать в свое удовольствие. Разве не приезжала она в Бостон, чтобы увидеть созданную им самим коллекцию Изабеллы Стюарт Гарднер?

Белль объяснила поездку в Массачусетс своим желанием, потребностью увидеть картины, которые он полюбил, все выбранные и купленные им творения. Способ быть с ним – хотя бы духовно. И она не сдерживала восторга перед трофеями Б. Б., говоря о красоте его Веласкеса, его Рафаэля и его терракотовой Мадонны. Ее письмо воспевало все шедевры, которые он заполучил для миссис Гарднер.

Изабелла же в письме, датированном концом 1909 года, рассказывала ему о визите библиотекарши мистера Моргана совсем по-другому. Если мисс Грин действительно ахала от восторга, глядя на ее коллекцию, то, едва вернувшись в Нью-Йорк, все раскритиковала. И мисс Грин мало было обругать произведения искусства: во время светского ужина она позволила себе высмеять их владелицу. Один из сотрапезников передал Изабелле ее слова. Эта девчонка изобразила ее безвкусной женщиной, до того скучной и до того глупой, что она, Белль, отклонила приглашение осмотреть остальную часть дома. Выдумки! – возмущалась дама из Бостона. Их встреча прошла не так, совершенно не так! Служащая Моргана плетет небылицы.

Миссис Гарднер закончила свое послание к Б. Б. двумя вопросами: «Что вы думаете об этой особе? Вы ее знаете?»

Если саркастичные замечания Белль насчет шедевров из коллекции Гарднер были правдой, понятно, что это не порадовало Беренсона. Как она посмела прилюдно критиковать его меценатку, заказчицу, его витрину и знаменосца, ту, на чье могущество в основном и опиралась его карьера? Джей Пи Морган был в Америке главным соперником миссис Гарднер во всем, связанном с искусством. Эти коллекционеры друг друга ненавидели. Как Белль посмела вот так предать Б. Б.?

Он благоразумно поостерегся рассказывать своей корреспондентке, насколько хорошо знал «эту особу». Тем более что миссис Гарднер закончила свое письмо такими словами: «Все дело в том, что эта девица – метиска и, как все метиски, не может удержаться от того, чтобы соврать».

Откуда миссис Гарднер это взяла? Загадка. Но что верно, то верно, когда враги Белль хотели ее сразить, они цеплялись к цвету ее кожи. Мисс да Коста – полукровка? Бездоказательные нападки. Наугад. Но, если кому-нибудь вздумается копнуть глубже, с ее секретом будет покончено.

Как ни странно, Беренсона задели не слухи о происхождении Белль, страшные слухи, которые тогда начали ходить. То, что она может оказаться полукровкой, вообще не произвело на него никакого впечатления. До него Бодлер любил Жанну Дюваль. И достаточно хорошо себя знал для того, чтобы понимать: его чарует в Белль большей частью ее экзотичность. Нет, Б. Б. потрясло то, что его подозрения подтвердились: Белль оказалась обманщицей. А он, болван, почти год позволял себя дурачить. Она притворялась пылко влюбленной, а на самом деле не любила его. Манипулировала им. Нет, она его не любила.

Сомнение не только не унимало его страсти, но еще больше распаляло его. И ответы Белль на его обвинения делали его терзания нестерпимыми.

•

За его письмами с оскорблениями следовали послания с извинениями, он обдавал Белль то холодом, то жаром, и она силилась избегать страданий.

«Я пытаюсь победить уныние, говоря себе, что ты, несмотря ни на что, интересуешься моей жизнью, как еще два или три достойных человека. Я ищу опору в достоинствах и добродетелях моих друзей, чтобы не забывать о собственных».

Способ напомнить ему, что она должна жить дальше.

У него-то есть жена, вилла, дела, его книги, его путешествия. А у нее? Ее библиотека. И ее рисовка. На оскорбления Беренсона она отвечала вызовом.

Да, она старается каждый вечер где-то бывать. Да, она стремится заводить новых друзей. И даже познакомилась с женщиной, которая ее очаровала, такой, какие нравились ему: финансово самостоятельной, не зависящей от богатства мужа. Женщина, называвшая себя безнравственной, но имевшая собственные ценности, которым не изменяла. Бессовестная, но игравшая в открытую. Обладавшая редким цинизмом и несравненным юмором. Женщина, которая неслась по жизни во весь опор. Развелась. Снова вышла замуж. Писала книги и пьесы, имевшие успех. Принимала в своем доме на Лонг-Айленде всю нью-йоркскую богему, актеров, журналистов, издателей.

Куда более интересное общество, чем кружок престарелых поклонников Белль. Тем более что в ноябре прошлого года от кровоизлияния в мозг умер Уильям Лаффан – погрузив Джея Пи в горе новой утраты, – и она не могла встречаться наедине с Чарльзом Ланьером.

В письмах к Беренсону она называла свою новую подругу Этель Белая, чтобы отличать ее от Этель Черной, близкой подруги Б. Б., которую Белль не любила. И от Этель Элис, обожаемой сестры, которую тоже обычно именовали просто Этель.

Этель Белую на самом деле звали Этель Уоттс Мамфорд, в свете – Этель Грант.

Они вместе ходили в галереи современного искусства. Этель приобщала ее к новой живописи, которой Белль не знала. Они побывали на первой выставке Матисса в Нью-Йорке и восхищались им. Его галерист, Альфред Стиглиц, даже предложил, чтобы художник в следующий свой приезд в Нью-Йорк изобразил их обнаженными. Белль согласилась. Но со спины. Что Б. Б. об этом думает?

Весной 1910 года она явно начала оживать. Беренсон потребовал, чтобы она рассказывала ему о себе во всех подробностях, и она повиновалась. Однако выполнение обещания не произвело ожидаемого действия. Катастрофа.

«Сегодня я получила твою телеграмму и два письма, где ты обвиняешь меня, называя ужасной шельмой, – писала Белль со смесью боли, сарказма и искренности. – Ты называешь меня манипуляторшей. Ты прав. Потому что нет женщины, которая настолько была бы скована. Я кажусь дерзкой, непосредственной и свободной, но это только видимость. Хочешь, чтобы я сказала тебе, как на самом деле? Я постоянно себя контролирую, чтобы не потерять все. Ты даже не представляешь, насколько я держу себя в узде!

Ты говоришь, я только и думаю об удовольствиях, только и делаю, что развлекаюсь. Не стоит так яростно и так злобно меня в этом упрекать. Потому что мои поступки – то, что я вроде бы делаю и вроде бы говорю, – не имеют никакого значения.

Для меня имеет значение лишь то, чего не видно; для меня имеет значение лишь то, чего не слышно. Свою настоящую жизнь, свою подлинную жизнь я веду в темноте. Внутри себя и для себя.

За занавесом моей души».

Важная исповедь.

Но если она и старалась успокоить его признанием, что она не та, кем кажется, то своей цели не достигла. Белль растревожила его своими признаниями. Теперь он уже не сомневался, что у нее есть от него секреты, что она от него ускользает.

Бернард Беренсон, снедаемый бессилием и ревностью, впадал в неврастению.

•

Год и три месяца.

Библиотека Моргана. Все остальное значения не имело.

«Мой босс – самый изматывающий человек, какого я знаю. Он уверяет, будто любит во мне личность. Но отнимает меня у меня самой. Как будто я – перчатка, которую нужно снимать в его присутствии… Снимать и протягивать ему, потому что эта перчатка ему нравится».

Она старалась ему угодить. Льстила. Уступала его желаниям. Повиновалась прихотям. Жертвовала ради него собственными удовольствиями, уик-эндами в Ньюпорте у Вандербильтов, балами у Асторов. Всем. В обмен на месяц – одной, без свидетелей, без дуэньи – по ту сторону моря.

Морган не уступал.

Конечно, он продолжал приобретать сокровища, которые вызывали безумный восторг его библиотекарши, в частности манускрипт Х века – басни Эзопа – и Библию того же времени, иллюстрированную тремя сотнями миниатюр необычайной красоты. Но доставало ли этого, чтобы навсегда привязать к нему Белль? Они все еще были едины в своей страсти к редким книгам, но Джей Пи чувствовал, что если и не потеряет ее в конце концов из-за своих требований, то она, по меньшей мере, перестанет радоваться его близости. Он дорожил ее привязанностью, ища способ доказать ей свою любовь поступком.

Потому Морган и пригласил ее в Хартфорд, где открывали памятник его отцу на городском кладбище. Этот в высшей степени символический жест возводил ее в ранг члена семьи. Теперь мисс Грин была не только его оплачиваемым доверенным лицом, но и близкой подругой.

После церемонии у гробницы Морганов, где Джею Пи самому предстояло когда-нибудь упокоиться, он был печален и задумчив.

Возвращаясь в Нью-Йорк в личном вагоне, он попросил Белль сесть вместе с ним в дальнем углу. Все его родные пили чай в центре салона. Стулья, обтянутые красной кожей, корабельные часы, буфет орехового дерева, на окнах зеленые занавески, украшенные монограммой «Дж. П. М.». Самые младшие смотрели с задней площадки на убегавшие вдаль сельские пейзажи.

Морган о чем-то размышлял. Белль не нарушала молчания.

– Мой отец покинул нас в возрасте семидесяти семи лет, – в конце концов пробормотал он, – а мне скоро исполнится семьдесят три. Мы должны подготовиться к моей смерти, мисс Грин, да, мы должны об этом подумать…

Он вытащил из кармана пиджака несколько сложенных листков, развернул их на круглом столике, у которого они сидели.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне составить завещание. Я уже написал его, но желал бы прочитать вам, чтобы мы вместе его исправили.

– Я очень тронута вашим доверием, мистер Морган, – смущенно ответила Белль, бросив взгляд на его жену и детей, сидевших в нескольких шагах от них. – Но уверены ли вы, что меня это касается?

– Совершенно уверен. Я хотел бы знать, устраивает ли вас то, что относится к вам. «Статья XVII: я завещаю мисс Белль да Коста Грин, моей верной и преданной библиотекарше, сумму в пятьдесят тысяч долларов…»

Белль вздрогнула: пятьдесят тысяч долларов! Безумные деньги. Морган заметил ее изумление, и глаза у него заискрились:

– Подождите, это еще не все. «Хотя я не смогу контролировать действия моих наследников, я прошу их оставить мисс Белль да Коста Грин в должности управляющей моей библиотекой пожизненно. И платить ей жалованье, которое никогда не будет меньше того, что она получает на момент моей кончины…» Вам это подходит?

– Подходит ли это мне?

У Белль перехватило дыхание. Будь ее воля, она бросилась бы Моргану на шею и расцеловала его. Он покровительствовал ей сейчас и хотел защитить в будущем. Ее переполняла признательность, она сидела как на иголках. Морган продумал все до мелочей, чтобы ее обезопасить.

Как его за это отблагодарить?

Благодарность, привязанность, выгода – вот чем он ее держал. И эта щедрость, эта явно патерналистская доброжелательность давали ему право на любую тиранию.

•

– Мне очень хотелось бы познакомиться с вашей семьей, мисс Грин.

Лето 1910 года, второе лето разлуки. Зной наваливался на редких пешеходов, бредущих по Пятой авеню. Нью-Йорк опустел. «Блондинки» Джея Пи Моргана устремились на модные курорты, в Ньюпорт или Такседо. Этель Грант только что отправилась вместе с мужем в Европу, где они собирались пробыть до осени. Даже Тёрсти уехала к родным.

Оставшись в одиночестве в библиотеке, в сердце своей жизни, Белль воспользовалась затишьем, чтобы привести в порядок бумаги. Она рассчитывала, что Джей Пи Морган на своей яхте, но вот он – ввалился к ней в кабинет.

– Я знаю, как вы привязаны к вашей матушке, – заговорил он, – и был бы очень рад с ней познакомиться.

– Знакомство с вами стало бы для мамы огромной честью, мистер Морган. Она знает, чем я вам обязана и как вас люблю.

– Почему бы ей не прийти сюда и не выпить с нами чаю?

– Ее нет в городе. Я отправила родных отдыхать в Такахо.

– Значит, едем туда!

Ее как холодной водой окатили. Мистер Морган – в домике, который она сняла для брата и сестер? Он настаивал:

– Такахо в двух шагах отсюда. Меньше двадцати километров. Поедем на машине, а по пути захватим Ланьера и вместе пообедаем.

Паника.

– Мне кажется, это будет несколько сложно, мистер Морган.

– Да нет же, мисс Грин, нет-нет, для вас нет ничего сложного, вы умеете решать все проблемы.

В Такахо телеграмма от Белль посеяла смятение. Принимать Джея Пи Моргана? Сегодня вечером? В бунгало посреди деревни, ничем не напоминающей курорт? Принимать самого Моргана даже не у себя дома, а здесь, где они ходят полуодетые и босые!

Суета.

– Здесь очаровательно, – одобрил Морган, оглядев качалки на деревянной веранде и длинный стол, который Женевьева накрыла в огороженном саду.

Бумажные фонарики, полевые цветы и клетчатая скатерть. Она выполнила указания дочери. «Делать ставку на естественность». Давний совет Джуниуса. Поскольку ни обстановка, ни блюда не могли соперничать с тем, к чему привык Морган, ему предлагали пикник на лужайке.

– Белль, вы никогда мне не говорили, что у вас такие обворожительные сестры и мама, – подхватил Ланьер.

Как на самом деле выглядела ее семья в глазах этих магнатов? Какое впечатление производила?

Ее терзала одна мысль.

Не означает ли эта странная прихоть Джея Пи Моргана – безотлагательно, сегодня же вечером познакомиться с ее родными, – что он хочет увидеть, какого цвета у них кожа? Он никогда, даже отдаленными намеками не затрагивал эту тему. Конечно, он очень мало общался с черными. И, вероятно, знал лишь одного черного своего уровня – выпускника Гарварда. Если допустить, что Морган его помнил, за эти последние пять лет у него не было никакого повода связать Ричарда Гринера со своей библиотекаршей. Ему что-то нашептали, и он забеспокоился?

Этот вопрос не давал ей покоя всю дорогу от Мэдисон-авеню до главной улицы Такахо.

Она пыталась представить себя и своих близких со стороны. Посмотреть на свой клан чужими глазами.

С Луизой проблем никаких. Она выглядит настолько прилично, что не могла не понравиться Дж. П. Моргану. Кроме того, она блондинка и очень хорошо сложена. И то и другое наверняка поможет ей завоевать его расположение. Тем более что она интересуется литературой и умеет поддержать разговор. Этель? С ее длинными, струящимися по спине льняными волосами она тоже имеет некоторые шансы приглянуться Моргану. Этель – ее второе я. Из всех сестер она ближе всего к Белль. Не внешне – здесь между ними нет ничего общего. Белль считала, что младшая сестра в тысячу раз красивее. Но они обе одинаково живые и энергичные, одинаково склонны к игре. Тедди? Вот Тедди – другое дело. Невоспитанная девчонка, по мнению Белль. Во всяком случае самая необразованная в семье.

Что касается Женевьевы, она так хорошо усвоила лондонские обычаи, что превосходно справлялась с ролью аристократки из респектабельной виргинской семьи.

Каким-то чудом Рассела дома не оказалось. Он всегда очень враждебно относился к Моргану. Одному Богу известно, как брат отреагировал бы на то, что Большой Босс так бесцеремонно напросился к ним в гости. И Рассел был самым «португальским» из всех, таким же смуглым, как и сама Белль.

В своих костюмах яхтсменов Морган и Ланьер выглядели здесь неуместными. Хотя они были в одежде для спорта, но их ослепительно белые куртки слишком резко выделялись на темном фоне ограды, а ботинки слишком ярко блестели в некошеной траве.

Женевьева поспешно предложила им сесть. Они раскурили сигары. Любезные и любопытствующие, позволили себя обслуживать.

Белль впервые смотрела на них как на двух чужих стариков, которые не были частью ее жизни.

В деревне Такахо не дул морской бриз, стоял июльский зной, и оба вспотели. Вытащили носовые платки и, не переставая курить, утирали лицо и промокали усы. Нос мистера Моргана казался особенно раздутым.

И все же она могла расслабиться: дамы Грин производили хорошее впечатление, и беседа текла почти без пауз.

Ничего особенно впечатляющего, поверхностные разговоры.

На самом деле Моргану было скучно. Едва проглотив последний кусок, он встал и начал торопить старого друга. Ланьера упрашивать не пришлось, и он, не стремясь продлить удовольствие от общества дам, нырнул в «Роллс». Оба поспешно укатили в Нью-Йорк, оставив растерянную Белль в кругу семьи.

Пусть этот вечер не стал триумфальным или хотя бы просто успешным, последствия оказались замечательными. Увидев мисс Грин и ее родных в столь идиллической обстановке, Большой Босс успокоился.

Все эти женщины – особы порядочные. Белль в том числе. Очень славные люди.

Возможная поездка в Англию уже не казалась ему нездоровой идеей, с которой следовало бороться.

У мисс Грин и правда было много дел в Лондоне. И торги, намечавшиеся у Сотби, стоили того, чтобы туда отправиться. Может быть, не зря она твердила, что должна лично там присутствовать. Она мастерски увела «Кекстонов» у всех из-под носа, и это доказывало, что там ее место. Кто знает, не принесет ли ее европейская охота и на этот раз такую же драгоценную добычу?

Одиннадцатого июля 1910 года, через неделю после визита в Такахо, Джей Пи Морган наконец разрешил Белль ехать.

Она поплывет в Англию на «Океанике» в середине августа. Без матушки. Сопровождать ее будет только горничная.

«Победа, победа! – ликовала Белль. – Чудо свершилось. Через месяц я буду с тобой! – в радостном угаре писала она Б. Б. – Как ты думаешь, не покажется ли каждому из нас, что другой сильно изменился? Надеюсь, что нет».

Их разлука длилась полтора года.

«Я хотела бы, чтобы мы были в точности такими, как при расставании. И чтобы наша жизнь продолжилась с того места, на котором остановилась. Хотя не удивлюсь, если нам придется все начинать сначала.

Как бы ни сложилось, будь со мной терпелив.

Если ты предвидишь, что этим летом “Кларидж” будет битком набит американцами или людьми, которых мы можем знать, ни в коем случае не бронируй там номера. Выбери более укромное место. Если нет – не сомневайся, служащие там милейшие. На самом деле мне все равно, где мы остановимся, лишь бы там у меня были ванна, гостиная и отдельная комната для моей горничной.

И спальня, одна спальня на двоих… Как захватывающе!»