Я сказала, я не вполне помню, на чем мы остановились. Доктор Маккиннон сказал: почему бы не начать с того, где вы сейчас. Я сказала, что и насчет того, где я сейчас, я не очень уверена, жизнь как-то фрагментировалась, Кинтану мы не видели, но говорили с ней, и по разговору она казалась в целом в хорошем настроении, довольно бодрой. И все же я чувствовала, что тревожусь и жду дурных новостей. Я думала о том, что он сказал на прошлой неделе – что я должна иметь веру, верить, что все обернется к лучшему, – но мне это трудно дается, и мне пришло в голову, что моя склонность предчувствовать худшее в какой-то мере передается ей и тревожит ее до такой степени, что превращается в самосбывающееся пророчество.

– Я думаю, вам нужно исследовать, насколько давно в вашей жизни появилась склонность предчувствовать худшее. Потому что, чем дальше в прошлое уходит этот паттерн, тем выше вероятность, что она давно уже его перенимает.

Я сказала, я знаю, что это уходит очень далеко в прошлое, в раннее детство. Например, все говорят, что маленькие девочки воображают себя невестами. Принцессами в белых платьях. Я никогда так не делала, и первый мой образ “замужества” был связан с представлением о том, как я получаю развод, выхожу из здания суда в южноамериканском городе, на мне темные очки, и тут меня фотографируют.

– Вам это не кажется необычным? Я никогда не сталкивался с детской фантазией о разводе.

Я сказала, да, мне это кажется необычным, потому-то я об этом и упомянула. С другой стороны, это ничему не соответствует в моем реальном опыте – на тот момент никто из наших знакомых не разводился.

– Это отражает мою привычку с малолетства читать всякую ерунду.

– Почему вы читали массовую литературу? Вы ведь были умным ребенком, разве вы не ходили в библиотеку?

Я сказала, я была слишком мала, чтобы самой ходить в библиотеку. Рядом с нашим домом была детская библиотека, и мама водила меня туда. Но я не любила детские книги, они наводили на меня скуку.

– А ваша мать не осознавала, насколько вы опережаете сверстников? Не видела, что вам требуется нечто посложнее?

Я сказала, я уверена, что она все замечала, но, вероятно, не хотела это поощрять.

– Она не хотела, чтобы вы сталкивались с тем, с чем едва ли можете совладать?

Я сказала, наверное, что-то в этом роде, не знаю. Так или иначе, началась война, мы уехали, и вопрос о библиотеках был закрыт до той поры, пока мы не попали домой.

Я сказала, моя реакция на войну – еще один пример, как я понимаю в ретроспективе, моей излишней напряженности в ожидании беды.

– Не могли бы вы подробнее описать эту реакцию?

Я сказала, отчасти это (война) началось для меня с рождения моего брата в декабре 1939-го. Мама провела в больнице две недели. Детей в больницу не пускали. Я чувствовала себя совершенно одинокой, отделенной от всех.

– Покинутой, – сказал он.

В каком-то смысле, сказала я. А потом она вернулась домой, все стало немного не так, как раньше, и я это приняла плохо. Мы с отцом были очень близки – свои первые пять лет я провела, разъезжая вместе с ним в машине, навещая родственников, бывая на ранчо и так далее, – а когда появился брат, все изменилось. К тому же на горизонте все время присутствовала война. Я слышала, как папа рассуждал, не пойти ли ему в армию. И он так и сделал прямо перед тем, как объявили войну. Он уехал, и я долго грустила. Я перестала расти, педиатры объясняли это “внутренним неблагополучием” и советовали матери поехать к отцу, если это возможно. Это было возможно, он находился тогда в Форт-Льюисе, и мы присоединились к нему. Потом мы поехали в Дарем, потом в Колорадо-Спрингс.

Довольно-таки беспорядочное время с точки зрения ребенка. Постоянные трудности с поездами. Помню, в поезде из Нового Орлеана до Дарема не нашлось мест, и мы стояли в тамбуре, где соединялись два вагона. И с жильем были постоянные трудности. Первый из немногих случаев, когда я видела, как мама плачет: мы выходили из офиса по размещению семей военных то ли в Такоме, то ли в Дареме. В Дареме отца разместили в Дьюке, а мама, брат и я жили в доме баптистского священника, в одной комнате, но кухней нам пользоваться разрешали. Эта семья казалась мне странной, экзотической. Дети усаживались под лестницей черного хода и ели грязь. Позднее я узнала, что это обычно для бедных районов Юга, последствия недостаточного питания.

– Но ваш отец получал жалованье. Почему же вам пришлось жить так?

Я напомнила, что это был 1942 год. Повсюду, где расквартировывали военных, не хватало жилья. Проблема заключалась не в деньгах, а в том, что негде было жить.

– Должно быть, вы боялись, что вашего отца отправят за океан, что он может погибнуть.

Я сказала, да, так и было. Он все время говорил о том, как отправится за океан. Казалось, он стыдится того, что ему снова и снова поручают канцелярскую работу в безопасных местах. В особенности остро он это чувствовал в Колорадо-Спрингс, поскольку там была база и размещались люди, постоянно рисковавшие жизнью, – летчики из Петерсена то и дело разбивались, но он-то не был летчиком. Когда его перевели из Петерсена в Кливленд, а затем в Детройт, мы поехали домой. Вот только дома у нас больше не было, его продали, так что мама, брат и я жили с бабушкой, пока папа не вернулся, и тогда они построили дом, но на поиск участка и строительство дома ушло еще около года, и мы продолжали жить с бабушкой. Для папы это было трудное время. За время его отсутствия мать вроде бы выстроила вполне удовлетворявшую ее совместную жизнь со своей матерью.

– А ваш дед уже умер?

Нет, сказала я, но он отсутствовал со второй половины воскресенья до вечера пятницы. Она жила в Сакраменто, он работал в Мэрисвилле. Такой у них был образ жизни. Так что до папиного возвращения домом управляли женщины.

– Наверное, возникло напряжение. И вы его чувствовали.

Я сказала, было напряжение, и даже, как я позднее узнала от матери, был период, когда они подумывали о разводе.

– На каком-то уровне вы это должны были знать. Вспомните вашу фантазию о разводе.

Я сказала, может, на каком-то уровне я знала это или нет, но на самом деле фантазия о разводе возникла намного раньше, до войны.

– Я предполагаю, что напряжение не возникло внезапно в 1945 году. Что вы ощущали его намного раньше, даже до войны. Чувствительные дети чрезвычайно восприимчивы к напряжению в доме, к тому, что они слышат за обеденным столом.

Я сказала, я считаю, что так восприимчивы все дети. К тому же они не умеют правильно истолковывать то, что услышали. Они понятия не имеют о приливах и отливах во взрослых отношениях, о расхождении взглядов.

– Дети по-разному справляются с этим. Одни дети отгораживаются, отказываются это слышать и впоследствии ничего не помнят.

Я сказала, мой брат ничего не помнит о нашем детстве. Мне нипочем не удавалось вовлечь его в разговор о его жизни до колледжа. Разумеется, тогда ему было всего четыре года, но вспоминая о Колорадо-Спрингс, он абсолютно уверен, что мы уехали из-за того, что он увидел в коробке с вещами паука.

– Это немного похоже на вашу уверенность в том, что напряжение в семье возникло после того, как война закончилась.

Я ничего не ответила.

– Я думаю, вы росли в ощущении близкой катастрофы. Со страхом потерять отца. Думаю, вы всю жизнь предчувствовали утрату отца. До тех пор, пока он не умер. Вот почему, я считаю, вы восприняли его смерть тяжелее, чем отдавали себе отчет.

Допустим, чисто теоретически, что это верно, сказала я. Несомненно верно, что я всегда жила в предчувствии беды. Причины такого моего состояния, возможно, не так важны, как сам факт, что у меня было такое предчувствие. Но вот чего я не понимаю: какое отношение это имеет к Кинтане? Что переходит от меня к ней и тревожит ее? Я согласна с тем, что она что-то такое от меня получает, она говорит об этом доктору Кассу – вот почему я обсуждаю это с вами.

– Очень простое сообщение. Она видит, что вы встревожены, настроены на худшее, возможно, чего-то боитесь. Дети, которые ощущают постоянную тревогу одного из родителей, с очень раннего возраста не чувствуют себя в безопасности. Они понятия не имеют, из-за чего тревожится их родитель, и потому ожидают наихудшего исхода, какой только могут вообразить. Они боятся, что родитель перестанет справляться, возможно, не сумеет о них заботиться. Этот страх они несут с собой во взрослую жизнь. Вот что она прорабатывает с доктором Кассом. И ей нужно почувствовать, что с вами все в порядке.