Я сказала, как сожалела о том, что не увиделась с ним на прошлой неделе, и что ты на свой лад тоже был огорчен. Нас обоих удручало то, что казалось упущенной возможностью установить легкий контакт с Кинтаной, и ты гадал, не играем ли и мы, и она в “кто первый свернет”.
– Что это значит? – спросил он.
Я сказала, это значит, все мы играем свои роли в выстраивании “дистанции”, неадекватно оценивая возможную опасность.
– Вы думаете, она в опасности, – сказал он.
Я сказала, мы не знаем. Некоторые моменты нас настораживают. Например, что она не перезвонила Сюзанне[14]. Я рассказала про ее отношения с Сюзанной, это всегда были отношения, в которых ей ничего не угрожало. И все же она не перезванивает в ответ на ее звонки.
– Очевидно, – сказал он, – у вас имеются какие-то надежные критерии, по которым вы определяете, находится ли она в опасности или просто хочет побыть одна.
Я сказала, мы всегда думали, что у нас есть надежные критерии. Но события последнего года продемонстрировали нам – весьма драматически – что наши критерии были ошибочными. На самом простом уровне: были события, которые мы истолковывали определенным образом, но, когда она стала раз за разом попадать в больницу, мы поняли, что она воспринимала их совершенно иначе.
Например, каждый раз, когда ее госпитализировали, мы все больше слышали о том, насколько катастрофическим и судьбоносным для нее было путешествие в Гонконг, а мы-то считали это позитивным опытом преодоления джетлага и культурного шока. Так что теперь мы не доверяем своим критериям.
– То есть теперь, если она забудется и чихнет при вас, вы тут же спросите, не заболела ли она.
Наверное, да, сказала я. А еще буду настойчиво советовать ей лекарства. А потом не стану звонить. У нас запланирован семейный ужин в пятницу, это ее день рождения, но дело дошло до того, что мы боимся даже пригласить ее на ужин в ее день рождения.
Есть большая разница, сказал он, между тем, чтобы рассчитывать каждую неделю заполучить ее в гости, манипулируя ее чувством вины, и тем, чтобы дать понять: мы здесь, если ты захочешь к нам заглянуть, дверь открыта, а если у нас вдруг будут другие планы, мы предупредим.
Я сказала, я всегда думала, что мы так это и формулируем. Но потом мы обнаружили, что она воспринимала это по-другому, что у нее в самом деле было чувство вины. Не знаю, откуда оно взялось. Может быть, это чувство сходно с тем, которое я ощущала по отношению к своим родителям, может быть, оно появилось без причины или существовало только в ее голове.
– Не думаете ли вы, – сказал он, – что это составляет часть того, над чем она работает вместе с доктором Кассом?
Я сказала, по-видимому, так и есть.
– Иногда, – сказал он, – ребенок говорит: она все время зазывает меня к себе, она не оставляет меня в покое, и тут же, в следующей фразе: ей до меня и дела нет, она никогда не звонит. Я одна, а ей все равно.
Думаю, это про нас, сказала я.
– Я тоже думаю, что это про вас, – сказал он.
Но я этим не хочу сказать, что подозреваю ее в манипуляторстве, сказала я. Она никогда не была склонна к манипуляциям.
– Сказанное вами следует понимать в том смысле, что она никогда не прилагала к этому усилий. Но она совершенно явно манипулирует вами и отцом и довела вас до того, что вы уже не знаете, куда ступить.
Я сказала, я думаю, что на тебе весь этот период сказался тяжелее, чем на мне. Я сказала, ты привык действовать прямо, а тут ничего не получается прямо.
– У вас есть преимущество – есть, с кем поговорить об этом.
Я сказала, ты и я подробно обсуждаем все, что он говорит.
– Это хорошо, – сказал он, – но с точки зрения вашего мужа это знание из вторых рук, пассивное. Его собственные чувства не включаются в этот расклад.
Смена темы. Я сказала, когда я была у него две недели назад и мы говорили о Второй мировой войне, он что-то заметил насчет того, как матери во время Второй мировой войны брали на себя сверхзадачу защитить детей от страха потерять отцов. Им приходилось расходовать дополнительные ресурсы, чтобы помочь детям вырасти не парализованными страхом. Я сказала, я думала об этом и хотела понять, считает ли он, что моя мать оказалась неспособна защитить меня – или что это мне она казалась неспособной.
– Я задавал этот вопрос, да, – сказал он. – Ответа я не знаю. Очевидно, я хотел, чтобы вы об этом подумали.
Я тоже не знаю ответа, сказала я. Не помню, чтобы когда-либо думала, что мама неспособна меня защитить. Единственный раз на моей памяти, когда я в детстве ощутила отсутствие ее защиты, пришелся на время войны, мы ехали через всю страну в Сакраменто. Мне было около восьми лет, брату три. Я проснулась. Было темно. Мы с ним сидели в машине, а мать и папа ушли. Машина была припаркована на жилой улице, не знаю где, думаю, в Рино, потому что это был следующий город на нашем маршруте перед тем, как я заснула. Помню, я решила, что произошло нечто срочное, неотложное и они за нами не вернутся. Я продумала, как поступить: мать укрыла нас своей норковой шубой, и когда рассветет, я возьму брата и шубу и пойду в центр. Мы продадим шубу и на эти деньги купим билет на автобус до Сакраменто. Главная проблема заключалась в том, как объяснить все это моему брату в такой форме, чтобы уговорить его действовать заодно со мной, а не вогнать в панику.
– Наверное, вам было очень страшно, – сказал он.
Я сказала, не помню, чтобы я была испугана. Помню, что была наэлектризована – готова сделать то, что надо сделать.
– Значит, вас часто оставляли одну.
Кажется, никогда. Если бы родители часто уходили, я бы не вообразила в первую же секунду, что произошло нечто из ряда вон выходящее, верно?
– Вы поговорили с родителями об этом, когда они вернулись к машине?
Когда они вернулись, я спала.
– На следующий день? Вы упомянули об этом?
Нет. Мы добрались до Сакраменто. Шла война. Всякое случалось.
– Я читал книгу Джона Маккейна, – сказал он. – Она очень интересно передает это чувство: каково расти в военной среде, перемещаться с места на место.
Его это тревожило?
– Очень сильно, – ответил он. – Как же это могло его не тревожить? Подростки, которых перемещают с места на место, обычно выражают гнев и чувство утраты, но дети помладше нет – они загоняют их внутрь. Они постоянно опасаются оказаться новенькими в незнакомой школе, изгоями. Это препятствует социализации. Они в большей или меньшей мере остаются недостаточно социализированными в процессе роста.
Я сказала, мы нередко перевозили Кинтану с места на место в ее детстве. Не то чтобы “перевозили”, но брали ее с собой туда, куда на долгий или короткий срок ехали по работе. Я упомянула слова Ника: “Она поразительно хорошо адаптируется, особенно если учесть, что каждый раз я встречаюсь с ней в другом городе”. Я упомянула о том случае, когда вернула ее в детский сад как раз перед Рождеством и она, разумеется, не успела выучить песни к празднику. Всегда казалось, что она вполне уживается с этими внезапными переменами, но, может быть, они до некоторой степени отразились на ее социализации. Впоследствии она, кажется, всегда чувствовала себя изгоем, отделенной от сверстников.
Я замолчала. Он спросил, чувствую ли я грусть или депрессию.
Я сказала, нет.
– Значит, вы устали?
Немного устала, сказала я, и немного несобранна. Я сказала, что работаю над фильмом со сложным сюжетом. Стараюсь удержать в уме все ниточки. Иногда забываю какие-то из них. Ниточек так много, что порой я пугаюсь, не начинается ли у меня Альцгеймер.
– Вы этого боитесь?
Как и все, разве не так?
– Некоторые люди боятся этого больше, чем другие. В зависимости от семейной истории.
Я сказала, трое из четырех моих бабушек и дедушек, проживших достаточно долго, не заболели. У моей матери в 89 лет есть остаточное повреждение мозга после субдуральной гематомы и операции, но никакой деменции. Отец проявлял признаки деменции уже в 1984 году, когда забыл, в какой из двух больниц оставил мою мать всего час назад. Но, с другой стороны, отец много пил, особенно в последние 30 лет своей жизни. И к тому времени, когда он умер, то есть в начале 1990-х, он сбивался ненамного больше, чем в 1984 году. Так что не думаю, что у меня есть причины серьезно беспокоиться насчет Альцгеймера. Я просто сейчас несобранна.
– Порой бывает трудно думать еще и об этом, когда беспокоишься из-за работы, – сказал он.
Думаю, я сейчас именно в таком положении, сказала я.