Доктор Маккиннон спросил, как я себя чувствовала на этой неделе. Я сказала, что, как он сам знает, в прошлый раз мы заговорили о суициде и это меня обеспокоило, но в целом я думаю, что в текущей ситуации мне полезно присмотреться к некоторым вещам, которые прежде мне удавалось более-менее успешно оставлять без исследования.

– В том-то и состоит наша цель, – сказал он.

Я сказала, в начале семидесятых я предприняла несколько попыток написать книгу под названием “Волшебные сказки” и рассмотреть некоторые калифорнийские мифы применительно к своей семье. Но при каждой попытке не продвигалась дальше тридцатой страницы. Проблема, как я думала тогда и до сих пор так думаю, заключалась в том, что я неспособна исследовать свою семью – о Калифорнии я могла писать довольно легко, но ставила себе задачу рассмотреть калифорнийскую мифологию в пересечении с мифологией моей семьи, и на это я оказалась совершенно неспособна.

– Вы имеете в виду, что вам пришлось бы присмотреться к некоторым приемам, к которым вы, вероятно, прибегали, корректируя свою личную историю, – сказал он. – Это было бы слишком больно?

Я сказала, что дело никогда не доходило до того, чтобы над этим задуматься. Я просто двигалась дальше, двигалась прочь, двигалась мимо. Я сказала, на самом деле я позаимствовала такую стратегию у этих самых калифорнийских историй о пионерах. Историй о том, как пересекали равнину, как хоронили детей в пути.

– Для пионеров это был вопрос выживания, – сказал он.

Я сказала, вероятно, для меня тоже.

– Ну да, – сказал он. – Другой вид выживания.

– А теперь, – предположил он, – вы находитесь в ситуации, когда ваша стратегия выживания работает не столь успешно.

Я сказала, что со всей очевидностью не могу двигаться дальше мимо Кинтаны, так что да, эта стратегия не работает. Я сказала, что обратила внимание на его слова, дескать, доктор Касс видит у Кинтаны существенный прогресс. Я сказала, что мы тоже вроде бы наблюдаем у Кинтаны некоторый прогресс. Я рассказала ему про ужин в пятницу вечером в “Четырех сезонах”, когда она показалась нам обоим – и тебе, и мне – немного отстраненной, отдаленной или настороже. Ты заговорил об этом после ужина и сказал, что, хотя для нас это болезненно, такое отстранение как раз то, к чему ей следует стремиться.

– Так и есть, – сказал он. – Совершенно верно. Но вы ощущаете это иначе?

Я сказала, что отнеслась к этому так же, как ты, но наши позитивные выводы из этого были практически полностью уничтожены ее телефонным звонком поздно вечером в субботу. Поводом для звонка было письмо от девушки, с которой она дружила с детства, старшей сестры подруги, умершей от героина, – с сообщением, что она сама, эта старшая сестра, пыталась покончить с собой. Я сказала, мне показалось, что Кинтана выпила. Она повторялась, речь была смазанной. Мы пытались удержать ее у телефона, расспрашивая, как прошел день, а затем угодили в повторяющуюся диатрибу насчет плохой технической поддержки, насчет интернета и ее мобильного телефона, а также современной жизни в целом, в ходе которой она попросила у меня на время мой мобильный телефон. Я, разумеется, согласилась. Она сказала, что в понедельник пришлет за ним человека. Я сказала, было бы хорошо за выходные разобраться с проблемами с интернетом, а телефон мы можем оставить у ее консьержа по пути в центр.

– Оставить у консьержа? Вы не собирались зайти к ней?

Я сказала, в тот момент интуиция говорила мне, что она не будет рада визиту. Я не хотела давать ей повод считать, что вообще-то мой мобильный не так уж ей нужен.

– Вы предполагали, что она не захочет, чтобы вы ее увидели?

Я сказала, думаю, да.

– Вероятно, у вас сложилась какая-то идея, что именно она не хотела вам показать? Что вы могли бы увидеть, если бы поднялись к ней в квартиру?

Я сказала, по моему предположению, мы бы увидели нечто в том же роде, как прошлым летом.

– Квартиру в полном беспорядке? Бутылки повсюду?

Я сказала, я совершенно уверена, что она убрала бы все бутылки, если бы знала, что мы собираемся к ней. А что касается беспорядка, то даже в самые яркий период этого квартира оставалась в безупречном состоянии. В этом смысле она почти компульсивна.

– Интересно, знает ли доктор Касс, что она пьет, – сказал он.

Я сказала, не знаю. Учитывая ее историю, он, конечно, следит за любыми признаками. Если мы их заметили, безусловно, их заметит и он. Но когда она собранна, она очень собранна. Отчасти и поэтому мы гадаем, что именно он имел в виду, хваля ее прогресс.

– Иногда это очень трудно определить. Я не веду пациентов с зависимостями именно по этой причине. Врач вкладывается, у него возникает заинтересованность, чтобы у пациента наступило улучшение. Когда имеешь дело с пациентом с зависимостью, эта личная заинтересованность может помешать увидеть то, что очевидно для кого-то со стороны. Задавать прямые вопросы такому пациенту нельзя, он включает защитный механизм. Почти любой вопрос истолковывается как обвинение. Такие люди не доверяют другим. Они доверяют только той субстанции, которую они могут контролировать. Поскольку они не доверяют другим людям, они крайне склонны к обману. Им кажется, что это необходимо.

Я сказала, что, пожалуй, больше всего меня огорчает именно этот момент, утаивание. Я часто ловлю себя на желании вернуться в пору до Хазелдена, до того, как вся эта проблема получила имя и началось лечение, и она решила, что должна это скрывать.

– Она и до того неплохо справлялась с утаиванием, правда?

Я сказала, по-видимому, это правда. Конечно, так. Я просто иногда мечтала.

– Наверное, пошло бы на пользу, если бы я сказал об этом доктору Кассу, – сказал он. – Не думаю, что вам следует говорить с ним, но всегда находятся способы что-то упомянуть, поделиться информацией, которая пригодится в процессе лечения.

Я сказала, на мой взгляд, это может оказаться плохой идеей. Это может вернуться бумерангом. Меня это пугало.

– Потому что она так уязвима, – сказал он.

Вот именно, сказала я. А доктор Касс сейчас, как мне кажется, одна из немногих ее опор в жизни. Если она решит, что он в чем-то противостоит ей и обличает, она может уйти, прекратить встречи с ним.

– Он не станет ее обличать.

Или, сказала я, он сам может отказаться от нее, решить, что она неизлечима.

– Не думаю, – сказал он.

Я не могу так рисковать, сказала я.

– Я ничего не стану говорить, – сказал он. – Но подумайте об этом. Если вы сочтете это хорошей идеей – я так считаю, но, разумеется, решать вам, – просто дайте мне знать.

Я сказала, я дам знать, если мое мнение изменится.

– Значит, выходные выдались нелегкие, – сказал он.

Я сказала, да. Рассказала, что не могла прозвониться, и про облегчение, когда в воскресенье звонок прошел. А потом мы оставили сообщение, и никто не перезвонил до утра понедельника. К тому времени ты признался, что уж думал, возможно, тот, кто ее убил, положил трубку обратно на телефон.

– Но сами вы не думали, что кто-то ее убил, – сказал он.

Нет, сказала я, я думала, она сама убила себя. Тем более что основной темой субботнего разговора была попытка самоубийства другого человека.

– Ваш муж и вы, вы оба живете в аду, – сказал он. – Как бы вы ни поступили, это не будет правильно в ваших собственных глазах. Если вы зайдете к ней в квартиру, чтобы отдать мобильный телефон, вы вторгнетесь в ее пространство. Если не зайдете, вы бросите ее на произвол судьбы. Вы даже не знаете, как она к этому относится. Вы можете только любить ее. Вы не можете ее спасти. Вы получили ее вместе с ее генетическими предрасположенностями, возможно, негативными. И вы не можете их контролировать. Зависимость часто идет рука об руку с депрессией, а в депрессии есть генетическая составляющая. Среда многое определяет, но далеко не все.

Я сказала, что не могу в это поверить. Я сама вошла в жизнь с целым набором того, что он назвал бы негативными генетическими предрасположенностями – см. наш разговор на прошлой неделе, – и я смогла от них уйти.

– Вам потребовалось много усилий, чтобы преодолеть эти предрасположенности, стать тем, кто вы есть. Ничто из того, что вы рассказывали мне о своей жизни, не выглядит давшимся легко, даже когда вы утверждаете обратное. Подозреваю, что и вашей дочери придется проделать такую же работу.

Я сказала, именно это и разбивает нам сердце, когда мы видим, как она старается изо всех сил. Мы пытались облегчить ей жизнь, и нам не удалось. Я не имею в виду “облегчить жизнь” в общепринятом смысле, дать ей хорошее жилье, хорошие школы и т. д. Я имею в виду облегчить в том смысле, чтобы освободить ее и от нашей истории, и от ее собственной. Это ведь одно из ключевых обязательств, которые ты берешь на себя, удочеряя или усыновляя ребенка: ты отделишь этого ребенка от его или ее истории.

– Я знаю, – сказал он. – У меня приемная внучка. Ей шесть лет. Я все время забываю, что она приемная. Она просто одна из нас. Для меня было бы очень огорчительно, если бы ее история разрушила это “мы”. Это один из источников той боли, которую вы сейчас переживаете. Кинтана уже знает, что вы ее любите, и я думаю, все, что вы можете сейчас сделать, – это верить в нее. Верить, что ей станет лучше. Доверять ей. Свое естественное недоверие приберегайте для меня. Вы должны верить, что ей может стать лучше, даже если доказательства свидетельствуют об обратном. Не сосредотачивайтесь на доказательствах. Это фундаментальный принцип “12 шагов”.То, что они называют высшей силой или как угодно. Это все, что у нас есть.

В Хазелдене принцип “как если бы”, сказала я.

– Так они говорят – они все.