Мы начали с преимуществ Канил-Бэй/Сен-Барт[12]. Затем я сказала, что мы побывали на собрании Ал-Анон, в группе для родителей, и это оказалось нелегко. Я объяснила почему: сосредоточенность на себе, истории “успеха”. Единственное, что было нам созвучно, сказала я, и то мы услышали случайно, уже на выходе – женщина сказала: “Я не могу работать, я не могу думать, я понятия не имею, употребляет он или нет”.
– Я как раз надеялся, что вы услышите нечто в этом роде, – сказал доктор Маккиннон. – Именно это вам требовалось получить на собрании. Вам нужно очень конкретно определить, о чем вы хотите говорить, что вам нужно от группы.
Я сказала, формат группы, как мне кажется, исключает реальный разговор.
– Так найдите другую группу, – сказал он.
Я сказала, что более ценной во всех отношениях оказалась случайная встреча с Джулией. Я рассказала о ее проблеме и о том, как она приняла решение, которое вынесло ее на другой берег – решение, к которому она не пришла в Хазелдене или в других рехабах, не пришла и с помощью АА. По-видимому, это решение она приняла самостоятельно – пришла к осознанию, что соскальзывает в никуда, и если хочет жить своей жизнью, надо за эту жизнь ухватиться. Я сказала, по-моему, к такому решению должна прийти и Кинтана, чтобы выжить, но я не знаю, как именно человек к такому решению приходит.
– Требуется внутренняя сила, – сказал он. – Некоторые люди находят в себе ресурсы и могут сами себя вытащить.
Я спросила, видел ли он статью в Times об исследовании депрессии как дарвинистской адаптации, механизма выживания: если ее не лечить, депрессия в какой-то момент подскажет, что пора менять свою жизнь. Он видел статью и знаком с этой теорией.
– Проблема в том, – сказал он, – что почти все проведенные исследования сосредотачиваются на провалах. Слишком мало исследуются успешные случаи.
Я сказала, что обсуждала статью со знакомой [Кэти Рейлли], социальным работником. Она сказала, что полностью согласна: депрессия может послужить мотивационным стимулом для таких людей, как она и я. “Но если речь идет о человеке с зависимостью, живущем в Ред-Хук, у которого нет ресурсов изменить свою жизнь, лучше дать ему таблетки”.
– Надо смотреть по ситуации, – сказал он.
Он сказал, что восемнадцать лет руководил психиатрической клиникой в Калифорнийском Тихоокеанском медицинском центре – “вы знаете, что это за район”. Он знал всех пациентов, которых вели практиканты, и таким образом “видел больше пациентов, чем мог бы увидеть за целую жизнь, работая как частный врач”.
– Все это были трудные случаи, и все же я был поражен тем, как часто мы видели: человек как будто просто собирался, принимал решение быть здоровым. Как только пациенты не называли такое решение. И “родиться заново”, и “обрести Христа”, и так далее. Но все сводится к этому решению – один Бог знает, откуда оно берется, мы уж точно не знаем, – к решению ухватиться за жизнь.
Я сказала, что последние несколько лет я неоднократно, когда Кинтана впадала в отчаяние по поводу своей ситуации, пыталась объяснить, что ей надо принять решение быть счастливой. Что “сделать счастливое лицо” уже явно помогает. Я сказала, я была рада слышать, что кое-что из говорившегося в Хазелдене было этому созвучно – теория “хорошо выглядеть, чтобы хорошо себя чувствовать”, вести себя “так, словно”. Суть в том, чтобы поступать “так, словно” веришь в их лозунги, и внезапно обнаружишь, что действительно веришь. Я сказала, что рассказывала ей в качестве примера, как в двадцать с чем-то лет решила, будто оказалась в тупиковой ситуации, и в конце концов пришла к сознательному решению изменить ее – в данном случае, порвать отношения с деструктивным человеком и жить дальше своей жизнью.
Доктор Маккиннон захотел узнать, в чем заключалась деструктивность этих отношений. Я объяснила, что этот человек был очень умен и меня тоже считал очень умной, что было ценно в тот период моей жизни, когда я была не уверена в себе, но этот человек был очень деструктивен по отношению к самому себе, слишком много пил и пребывал в такой депрессии, что не мог работать и даже заботиться о самом себе и т. д. Доктор Маккиннон спросил, был ли этот человек намного старше меня. Я ответила, что он был старше, но не так уж намного – лет на восемь-девять. Доктор Маккиннон спросил, был ли он алкоголиком. Я сказала, в то время я не использовала бы такое слово, но, вероятно, так определял себя он сам, поскольку впоследствии он отправился в рехаб и, насколько я понимаю, с тех пор не пил. Я сказала, что достоверно не знаю, поскольку мы давно не общаемся – мы оставались друзьями и после того, как я вышла за тебя замуж, но потом он пытался подать на меня в суд из-за персонажа в моем романе.
– Он послужил прототипом для этого персонажа? – спросил доктор Маккиннон.
Я ответила, более-менее да, однако проблема заключалась не в сходстве персонажа с ним, а в том, что персонаж в романе сделал нечто, что этот человек сделал в реальной жизни и не хотел, чтобы об этом узнали. Доктор Маккиннон спросил, что именно. Я сказала, мой персонаж избил женщину примерно в таких же обстоятельствах, в каких этот человек избил знакомую мне женщину.
– Он когда-нибудь бил вас? – спросил доктор Маккиннон.
Я сказала, да.
– А родители вас били?
Я сказала, они меня даже никогда не шлепали. Однажды мама дала мне пощечину, но это было вполне оправдано.
– Так не было ли для вас сотрясением всех основ, когда этот человек вас ударил?
Я сказала, что так и было, но в тот момент я ухитрялась извинять это или дистанцироваться, считать это “реальной жизнью”, примером романтической деградации.
– Вы винили себя?
Определенно нет, сказала я. Я винила его. Я винила его, или алкоголь, или что-то еще, но не себя. Я, естественно, задавала себе этот вопрос, потому что все, что доводилось читать о домашнем насилии, опирается на концепцию, будто жертва всегда винит себя. Я себя не винила.
– И все же вы оставались друзьями после того, как вы вступили в брак?
Я пояснила, что мы все дружили и мы с тобой даже познакомились через посредство этого человека.
– Ваш муж не возражал против этой дружбы?
С какой бы стати, сказала я.
– Большинство людей испытывают собственнические чувства к тем, с кем вступили в брак. Вы бы не были против, если б с ним продолжала общаться бывшая возлюбленная?
Не была бы, сказала я. На самом деле твоя бывшая возлюбленная на протяжении многих лет оставалась – хотя мы редко виделись, поскольку она живет в Англии – одной из наших лучших подруг. Я даже однажды звонила ей с просьбой (она работала на “Бритиш эруэйз”) достать Кинтане билет на рейс из Ниццы в Хитроу.
– Вы, кажется, и правда не понимаете, о чем я говорю, так?
Нет, сказала я. О чем вы говорите?
– Вы как будто существуете в ином измерении. Может быть, потому что вы из индустрии развлечений.
– Если вы подразумеваете, что я знаю многих людей, которые вступали в брак многократно и оставались в хороших отношениях с бывшими женами и мужьями, то вы правы.
– Так поступает лишь очень небольшой процент людей. Во всем остальном мире люди относятся к своим женам и мужьям собственнически.
– Мне это кажется нездоровым.
В качестве компромисса я признала, что у твоих родителей был единственный брак, у моих родителей был единственный брак, мой брат был женат сорок лет, и мы с тобой женаты 36 лет.
– Так что мы не вполне подчиняемся правилам индустрии развлечений.
– Несколько недель назад вы упоминали, что у вашего отца была депрессия.
Я сказала, так и есть. Несколько недель назад я просматривала письма, которые он оставил в сейфе для меня и моей матери. Мать передала мне их сразу после его смерти, сказав, что не в силах читать свое, “так что забирай все”. Было также письмо для моего брата, но его я никогда не видела. Когда я получила письма, сразу после его смерти, я один раз прочла их и убрала в коробку – я не хотела сосредотачиваться на них. А несколько недель назад я достала их из коробки и перечитала, и заметила кое-что – раньше я этого не замечала, – что меня шокировало. Письмо матери было датировано 1953 годом, а мое 1955-м. Письмо ко мне начиналось с того, что происходят разные вещи, из-за которых есть основания полагать, что он недолго еще протянет, а письмо матери хотя и не говорило об этом прямо, но подразумевало то же самое.
– Вы думаете, он тогда только что узнал что-то плохое о своем здоровье?
Я сказала, если он получил какие-то тревожные сведения о своем здоровье, то врач сильно ошибся: отец прожил еще сорок лет.
– Тогда что вас шокировало?
Я сказала, эти письма были похожи на записки самоубийцы.
– Прощальные записки. Да. Несомненно, именно на это они и были похожи. Очевидно, у вас имелось некоторое представление о его душевном состоянии на тот момент.
Я сказала, разумеется, знала, что у него была депрессия. Он часто ложился в Леттерман[13]. Он питался исключительно сырыми устрицами. Мама приезжала по воскресеньям из Сакраменто, подхватывала меня в Беркли, и мы вместе ехали в Сан-Франциско повидаться с ним. Мы забирали его в больнице, ехали куда-нибудь – куда угодно, – затем шли есть устрицы. Потом он просил, чтобы мы высадили его подальше от больницы. Больница находилась в Пресидио. Вы знаете Сан-Франциско? – уточнила я.
– Я работал в Морском госпитале Окленда в те же годы, о которых вы рассказываете, – сказал он. – Так что да, я знаю эту больницу.
Хорошо, сказала я. Он всегда хотел, чтобы мы высадили его на берегу поблизости от парка Золотых ворот.
– Люди там погибают, – сказал доктор Маккиннон. – Сильный прибой, опасное отбойное течение. Наверное, это приходило вам на ум, когда вы его там оставляли, зная, насколько глубока его депрессия.
Я сказала, что не припоминаю таких мыслей. Я просто думала о том, каким печальным он выглядел, когда махал нам на прощание.
– Люди в глубокой депрессии, на грани самоубийства, говорят своим близким как бы пустяки – маленькие незначительные пустяки, – сознание их не регистрирует, но где-то они все же регистрируются. Например, заканчивают разговор словами: “Конечно, для меня это не будет иметь значения” и тому подобное.
– Вы утверждаете, что на каком-то уровне я знала, что он склонен к самоубийству?
– Не знаю, как вы могли этого избежать. И не думаю, чтобы то старое непроговоренное знание могло не вернуться вновь в игру сейчас, когда вы чувствуете такой же страх за дочь.