Я сказала, что выполнила домашнее задание. Вечером в понедельник, когда Кинтана пришла к нам на ужин, “после тяжелых выходных, о которых я расскажу потом”, в кухне я сказала ей, что показала доктору Маккиннону записи о моей матери, и он задал мне вопрос, который я хотела бы обсудить с ней. Затем я показала ей записи и сказала, доктор Маккиннон спросил, не думаю ли я, что недоверие моей матери к группам, к возможным “повесткам” других людей, как-то влияет на мое нежелание присоединиться к Ал-Анон, которое мы обсуждали ранее. Я сказала, что в этот момент ты (Джон) вошел в кухню и разговор ушел в сторону, но затем Кинтана сказала: “Погоди, я хочу вернуться к тому, что говорила мама”. К моему удивлению, она перефразировала мой вопрос и передала его в такой форме: “Ты имеешь в виду, связано ли твое сопротивление Ал-Анон и мое сопротивление AA?”

– Замечательно, – сказал доктор Маккиннон. – Всем пятерка. Что вы ответили?

Я сказала, что да, наверное, я это и имела в виду. Она ответила: да, возможно. Она сказала, что в последнее время пропускала собрания АА – по-видимому, она разочарована из-за Молли, своего спонсора, но поняла, что ей их недостает, и планирует пойти на собрание в ближайший вечер.

– Так найдите другого спонсора, – сказал доктор Маккиннон.

Я ответила, что то же самое сказал и ты и что мы пару минут обсуждали “спонсоров” с Кинтаной, а затем она вновь вернула разговор к моему первоначальному вопросу. Она хотела знать, о чем я спрашиваю на самом деле.

Я сказала, я предполагаю, что спрашиваю, считает ли она, что ей будет на пользу, если я пойду к Ал-Анон.

Да, сказала она, думаю, это может помочь. Я сказала, в таком случае я пойду, мы с тобой уже планировали пойти на собрание после выходных.

– Это очень позитивно, – сказал доктор Маккиннон. – Очень хорошо.

– Давайте продолжим с этого места. Вы упомянули, что ваш муж участвовал в разговоре. Это подводит нас к тому, что обсуждал со мной доктор Касс.

По мнению доктора Касса – “И помните, я передаю то, что, по мнению доктора Касса, говорит ему Кинтана, так что здесь есть несколько уровней неточности или возможной ошибки”, – у Кинтаны сложилось убеждение, что, общаясь с вами и вашим мужем, она общается с одним человеком, что никто из вас, в особенности вы, никогда не займет независимую позицию, что вы защищаете друг друга против нее.

Я сказала, по-моему, именно так родители и должны представляться детям. Я также сказала, что, наоборот, как я уже говорила доктору мимоходом в каком-то другом контексте, за эти годы я много раз чувствовала, что каким-то образом оказываюсь между вами двумя, обоих вас умиротворяя и удерживая от конфронтации.

Он сказал, что помнит, как я это говорила, и передал это доктору Кассу, и тот был удивлен.

Я сказала, вот что по крайней мере правда: лишь однажды, насколько я помню, я рассердилась на тебя в присутствии Кинтаны, и она отреагировала с такой тревогой, что я больше никогда так не поступала. То был знаменитый эпизод с яичницей, после которого, когда я была с ней в душе, пытаясь вымыть ее волосы и остановить ее вопли “Я его ненавижу”, я сказала, мы больше не будем жить с ним, мы уедем в Сакраменто этим же утром, а дальше я подумаю, как нам быть. И тогда она расплакалась: “Не надо, не надо, что скажет папа, что папа будет делать, я не поеду с тобой, пожалуйста, не уезжай” и т. д.

– Вы неправильно поняли, – сказал доктор Маккиннон. – Она не хотела его терять, она лишь хотела безопасно выразить свой гнев.

Вопрос: А я ей помешала? Я перенесла гнев в опасную зону? Этот паттерн – одна из причин, почему ей трудно выражать гнев?

Он сказал, Кинтана, по-видимому, чувствует, что не может провести отдельный разговор с кем-то из нас, поскольку другой всегда тоже присутствует. Я сказала, это наш образ жизни, мы с тобой всегда вместе.

– Думаю, вам нужно выделить время побыть с ней наедине, – сказал он. – Отправьтесь в небольшое путешествие.

Я сказала, ты ездил с ней вдвоем несколько лет назад в Долину монументов, и поездка оказалась настолько удачной, что с тех пор ты уговаривал меня тоже съездить с ней, но из-за ее расписания и из-за моего это так и не осуществилось.

– Вы должны планировать в соответствии с ее расписанием, – сказал он. – Просто сделайте это.

Я сказала, наверное, будет хорошо, если мы с ней поедем вдвоем на свадьбу Лори[9]; мы собирались поехать все трое, но это будет ближайшая вполне естественная возможность нам с ней поехать вдвоем.

– Отлично, возьмите несколько дополнительных дней, пусть она отвезет вас в Биг-Сур, куда угодно, куда вам обеим захочется, погуляйте по пляжу, вы сами не заметите, как разговоритесь, и для нее это не будет чем-то навязанным. Думаю, вы убедитесь, что эта небольшая поездка, от которой вы уклонялись, принесет большую пользу вам обеим.

Я сказала, что ты будешь беспокоиться о том, как моя семья воспримет твое отсутствие.

– У вас, вашего мужа и Кинтаны сейчас есть проблемы посерьезнее, чем что ваши родственники подумают или не подумают и, скорее всего, не подумают.

Я сказала, у нас были тяжелые выходные – у тебя, у меня, у нее. Я передала рассказ Ника по имейлу, звонок в четверг, звонок в субботу и затем более-менее разрешение проблем за ужином вечером понедельника[10].

– Труднее всего было вашему мужу, – сказал он. – Он убедил себя, что может доверять брату, а потом увидел, что был неправ, допустил ошибку и из-за этого чувствовал себя ужасно виноватым.

А еще он сердился, сказала я.

– Он сердился, потому что чувствовал себя виноватым. Об этом стоит помнить. Родители детей, переживающих эмоциональные неурядицы, обычно отчаиваются, чувствуют себя виноватыми – что они сделали неправильно, что можно было сделать по-другому, в какой момент все начало рушиться, – и порой это проявляется в форме гнева. Когда человек сердится, слетает с катушек, обычно он чувствует себя виноватым, злится на самого себя, мол, ему бы следовало знать, подумать получше и т. д.

Разумеется, сказала я. В любом случае к тому времени, как мы в понедельник поужинали, все более-менее разрешилось. Каждый сказал то, что ему или ей требовалось высказать, что у нас троих не всегда получается.

– Вы становитесь намного более открытой. Я думаю, по мере того как вы открываетесь, вы обнаруживаете, как и люди вокруг тоже становятся более открытыми. Мы с вами разговариваем, вы с мужем разговариваете, вы с дочерью разговариваете – в подобных ситуациях очень часто бывает так, что опосредованно получает лечение вся семья.

Я сказала, весь этот опыт – с июля – многому научил нас обоих.

– Конечно, вы многому учитесь, – сказал он, – а учиться тяжело, порой это причиняет сильную боль, вы вынуждены открывать то, что предпочли бы забыть. Если для вашего мужа это станет слишком болезненным, доктор Касс или я можем порекомендовать специалиста, с которым он мог бы разговаривать так, как разговариваем вы и я.

Я сказала, что подруга затронула этот вопрос за ужином в воскресенье, а ты ответил так, как ты всегда говоришь: “Я католик, у нас есть исповедь”, и она спросила: “А когда ты в последний раз был на исповеди?”

Кажется, это сильно позабавило доктора Маккиннона. Он рассмеялся и сказал, что может посоветовать католического священника-психиатра, иезуита, он сам его обучал, и тот теперь имеет приход на Манхэттене и кабинет на Пятой авеню, а в этом году вдобавок станет президентом клуба “Лотос”[11], так что он играет на всех площадках (это все еще смеясь). Все, что требуется от вашего мужа, – сказать “да”.

– Однажды во время практики он проводил контрольную беседу с пациенткой, страдавшей депрессией, и управился за пять минут. Он провел беседу так, словно принимал исповедь, и это сработало. Представьте, как ему завидовали остальные практиканты, он словно владел магией, которая была им недоступна.

Я сказала, порой мне кажется, все, что нам обоим требуется для прекрасного самочувствия, – разговор или ужин с Кинтаной, когда она в хорошем настроении.

– Это доктор Касс тоже упоминал, – сказал он. – Он сказал, что Кинтана, по-видимому, ощущает, что вы оба действуете заодно и давите на нее, ждете, что она будет навещать вас, ужинать вместе, находиться рядом.

Я сказала, доктор Касс говорил с нами об этом, и с тех пор мы старались не уговаривать Кинтану приходить к нам на ужин. До такой степени, что даже в субботу вечером, когда у нас ужинали четыре ее кузины, мне было несколько неловко звать ее. И на самом деле мы ее не позвали. Это сделала ее кузина.

– Она все еще чувствует давление, – сказал он.

Но как же мы можем не хотеть видеть ее, сказала я. Мы беспокоимся о ней. Только поддерживая контакт с ней, мы можем убедиться, что она в порядке.

– Вам придется отключиться, – сказал он. – Не беспокойтесь. Мы продвигаемся к этому.