Я сказала, что в конце сессии на прошлой неделе он говорил что-то насчет доверия или недостатка доверия между матерями и детьми – чувство, что тебе доверяют, служит ключом к сепарации, к взрослению, – и я отмахнулась от этого как от нерелевантного, незначимого для меня.
Я сказала, что это все же застряло у меня в мозгу, и позднее в тот же вечер или на следующий день я припомнила запись, которую сделала, когда писала заметки для своего последнего романа. По-видимому, я сделала эту запись вскоре после смерти отца – смерть отца стала одним из импульсов для написания этого романа, – но запись была не об отце, а о матери. Я нашла ее, и она оказалась интересной, поскольку указывала на некоторое недоверие или непонимание между матерью и мной.
Я протянула ему эту запись. Ну да, сказал он. Вот оно. Замечательный инсайт.
Замечательный или нет, сказала я, он не очень-то помогает попросту продолжать жить. Он даже контрпродуктивен, учитывая, что матери уже 89 лет. Едва ли мы решим какие-то проблемы, разбираясь с этим.
– Это ведь касается не столько вашей матери – как вы думаете? Разве речь не о том, чтобы исправить ваш способ общения с дочерью? Поскольку мы все носим в себе небольшие осколки наших отцов и матерей, нет ли вероятности, что вы воспроизводите что-то из этого паттерна в свою очередь уже с дочерью?
Я сказала, что накануне за ужином заговорила с ней об этом. Она вроде бы заинтересовалась, но беседа сместилась с личного к обсуждению политических настроений 1950-х.
– И все же это хорошее начало, – сказал он. – Вы сможете вернуться к этому в другой раз. Чем больше вы будете говорить друг с другом, тем ближе к этому подберетесь.
Я сказала, в настоящий момент мы совершенно не понимаем, что у нас с ней происходит. Некоторое время – когда она перестала пить – Кинтана казалась очень открытой, а сейчас кажется вновь закрытой, сопротивляющейся. Например, однажды она попросила меня сходить с ней на собрание АА, и я пошла. Сначала мы отправились в церковь, потом на собрание, потом встретились с тобой за ланчем, и это был хороший, открытый день. Потом мы ушли в подготовку к праздникам, а она была очень занята, и когда я недавно ее спросила, стоит ли мне снова пойти с ней на собрание, она воспротивилась. Сказала, что приводить людей со стороны не очень правильно. Честно говоря, я не знаю, собирается ли она сама пойти.
– Вы хотите знать, как побудить ее пойти на собрание? – спросил он. – Сходите сами на собрание Ал-Анон[6]. Сходите несколько раз. Вам придется найти группу людей, соответствующих вашему интеллектуальному и социоэкономическому уровню, но на Манхэттене это не проблема. Если она будет знать, что вы это делаете, вероятность того, что она будет ходить сама, повысится до 90 процентов. И я думаю, что ей нужна программа. Одного только психиатра в ее случае недостаточно.
Я сказала, у меня проблемы с Ал-Анон.
– Конечно, а у нее проблемы с AA, – сказал он. – И вы собираетесь сказать, что она-то алкоголичка, а вы нет. А я отвечу, что вы – мать алкоголички, и она не удержится в программе, если решит, что вы этой программе не доверяете. Я бы даже сказал, что у вас, конечно же, есть проблема с Ал-Анон, у вас проблема с группами, вы не доверяете им – вы не знаете, какая у них повестка. Вам это ничуть не напоминает о вашей матери?
Я сказала, это кажется натяжкой, но я об этом подумаю.
– Я дам вам домашнее задание, – сказал он. – Я начинал с традиционного анализа по Фрейду, но был неудовлетворен результатами и потому включил кое-какие техники бихевиористов. Бихевиористы используют домашние задания для ускорения процесса. И вот ваше домашнее задание. Покажите дочери ту запись, которую вы показали мне. Не рассказывайте о записи, а покажите ей, потому что это настоящий документ. Скажите, что показывали ее мне. И если она спросит, что я сказал, скажите, что я спросил, не отражается ли в вашем недоверии к Ал-Анон присущее вашей матери недоверие к другим людям. Послушайте, что она ответит. Думаю, вас может удивить, что при этом откроется.
Я сказала, посмотрим.
– Думаю, то, что я слышу сейчас в вашем голосе, в точности совпадает с тем, что вы слышите в голосе вашей дочери, когда спрашиваете ее про АА.
Тогда я сказала, что также хотела показать ему стихотворение, которое Кинтана написала в шесть лет, на пляже. Я показала ему. На него произвело сильное впечатление, как она выражает свои чувства, словно “прирожденный писатель”. Я сказала, что меня в этом стихотворении поразило одиночество, потому что в прямом общении с ней этого никогда не проступало. Она уже тогда скрывала свои чувства.
– Значит, у нее имелась чрезвычайная причина так поступать.
Я сказала: вы имеете в виду удочерение, но случились и другие события, которые могли ее травмировать, в особенности смерть Хуана Карлоса, о которой она никогда не говорила, но ей снилась смерть, фигура, приходившая забрать ее – “но я повисну на заборе”. Я рассказала ему, как приехала в Нью-Йорк с Кинтаной и Рози осенью после смерти Хуана Карлоса. И Рози отправилась домой, а к Кинтане приходили сменные няни из агентства. Позднее она упомянула, что миссис такая-то была злая, и я спросила, почему ты мне тогда же не сказала. И она ответила: “Я думала, твоя обязанность работать на мистера Премингера[7], а моя обязанность – сидеть с миссис такой-то”.
– То есть в некоторых отношениях она не думала о себе как о ребенке, – сказал он. – Она смотрела на себя как на человека с настоящими взрослыми обязанностями.
Я сказала, что мне тоже так кажется, а также, что я считала это естественным или настолько естественным, насколько это возможно в относительно необычной ситуации: мы оба работали дома, она была единственным ребенком, так что не возникало ситуации “взрослые отдельно, дети отдельно”, мы все были заодно.
Я рассказала о том, как она впервые сходила в агентство Уильяма Морриса в три года, рассказала и развязку[8].
– Она беспокоилась о деньгах, – сказал он. – Она беспокоилась о чем-то, на что не могла повлиять, о том, что относится к взрослым делам.
Я спросила, имеет ли он в виду, что мы недостаточно ограждали ее от проблем нашей повседневной жизни. Я сказала, что как раз это нам нравилось в нашей семейной жизни: что мы все трое вместе.
– Учитывая ситуацию, – сказал он, – я бы предположил, что на нее обрушивалось больше, чем ей было по силам. Она была ребенком, а вы взрослыми, но какая-то часть ее разума явно начала чувствовать ответственность за вас.