Доктор Маккиннон сказал, что не знал о моем знакомстве с Хилари Калифаро[4] и надеется, что меня не огорчила встреча с ней. Я ответила: огорчить не огорчила, но возник вопрос, что здесь делают две более чем взрослые женщины – две женщины, которые живут в этом мире и имеют какие-никакие системы защиты.

– Большую часть времени имеют, – сказал он, – но порой в жизни происходят такие события, которые прорываются через самые прочно сконструированные системы защиты.

Я сказала, это возвращает нас к тому, что он говорил на прошлой неделе и что заинтересовало меня: я с самого начала использовала работу и компетентность как защиту от страха потерять Кинтану. Я сказала, мне приходило в голову, что мои тревоги насчет работы и денег – которые становились особенно выраженными по мере того, как лето переходило в осень, – в какой-то мере… (тут я прервалась).

– Симптом, – сказал он. – Совершенно определенно.

Но не только симптом, сказала я. Отчасти эта тревога основана на реальных вещах.

– Разумеется. Мир меняется. Становятся значимыми другие ценности.

Вот именно. Однако мир всегда менялся, и я с этим всегда справлялась. Но в это лето, возможно, впервые в жизни, я начала чувствовать, что могу и не справиться. Я думала, дело в моем возрасте. И отчасти так оно и есть. И все же эта тревога была слишком уж сильной. Что касается денег, у нас есть новый фильм, есть и возможности помимо этого. И что касается другой моей работы, единственная реальная проблема заключалась только в том, как найти для нее время. Но я была в ужасе.

– Так проявляется депрессия.

Которая проистекает из ситуации с Кинтаной этим летом.

– Точно.

Я сказала, что в этом отношении выходные у нас получились тревожные. С виду у Кинтаны все было в порядке, приехала ее близкая, понимающая ситуацию, подруга, мы даже шутили, когда мне пришлось ехать в больницу в связи с инфекцией глаз, что мы проводим все праздники в приемном покое и наконец-то не из-за нее. А потом в воскресенье, около 12.30, раздался телефонный звонок. Я рассказала ему, как мы поехали к ней на квартиру.

– И что, по ее словам, произошло? – спросил он.

Я рассказала. Он спросил, обратилась ли она в полицию. Я сказала, что нет. Ты спросил, где ее участок, и она ответила, что не знает. Я сказала, мы оба старались не задавать ей лишних вопросов: она казалась слишком потрясенной, чтобы выдержать то, что могло быть воспринято как допрос.

– Вы не хотели показаться обвинителями, – сказал он.

Именно так, сказала я. Мы не были уверены, но нам обоим показалось, что она пила. Учуяли ли мы запах алкоголя, спросил он. Я ответила, что вроде бы нет, но окна были открыты. Трудно было определить: она повторялась, но речь звучала не смазано.

– Есть ли у вас альтернативный сценарий? – спросил он.

Я сказала, если бы мне пришлось продумывать альтернативный сценарий – а я это сделала, чтобы понять противоречия той ситуации, – то вышло бы, что она рано рассталась с друзьями, пошла в бар и встретила кого-то, кто в итоге ударил ее, либо в баре, либо на улице, либо у нее в квартире.

– Где была кровь? – спросил он.

Я сказала, что на полу, между изножьем ее кровати и ванной.

– То есть не у входа в квартиру, – сказал он.

Я понимала, к чему он клонит.

Затем я сказала, что один из моментов, который тревожит и тебя, и меня в связи с АА[5] – не с АА как идеей, но с АА в его наиболее жестком варианте, – это то, что подобного рода драматический провал как бы встроен в систему. Все или ничего. Тебе хочется выпить, ты сдаешься, и последствиями будет не просто похмелье и вина за то и за се, как в реальной жизни, – нет, ты очнешься в канаве или снимешь в баре незнакомца, который тебя изобьет.

– То есть вы считаете, что дело в выпивке, – сказал он.

Нет, сказала я. Я не считаю, что дело в выпивке. О том и речь.

Я сказала, что ты и я обсудили это и хотели поговорить об этом с Кинтаной. Но возник ряд препятствий. Она занята или не хочет проводить вне дома два вечера подряд, так что мы не сумеем повидаться до выходных, да и тогда я не удивилась бы, если бы появились новые препятствия. По телефону тем временем она казалась в полном порядке, была исполнена энтузиазма. Я даже получила сегодня готовый бланк на возмещение медицинских расходов, все нужные документы подготовлены, осталось только отправить. Так что я не знаю, будет ли продуктивно или контрпродуктивно поднимать этот вопрос столько дней спустя.

– Вам, очевидно, придется действовать наощупь. Вопрос в том, чего она ожидает от вас. Некоторые взрослые дети – полагаю, у нас один из таких случаев – обладают способностью ставить родителей в почти невыносимые положения. Если заговорить об этом прямо, подсознание сообщит такому ребенку, что вы ему никогда не доверяли, так чего и стараться, проще поступать так, как хочется, и врать. Если же не заговорить, то же самое подсознание заявит, что это доказывает: вы не любите своего ребенка и не заботитесь о нем. Так ведут себя маленькие дети. Ты видишь, как я играю на улице, и тебе все равно, что меня может переехать машина, заявляет ребенок, но стоит выбежать за ним на улицу, и он скажет, что вы мешаете ему взрослеть. Я бы хотел понять, какая версия у нее сложилась о том, как вы и ее отец выражаете свою любовь к ней, – нуждается ли она в вашей гиперопеке? Нуждается ли в том, чтобы вы ее обвиняли, ругали? Таково ли ее единственное представление о том, что значит быть любимой? Дети часто думают именно так, но в нормальном развитии наступает момент, когда они это преодолевают.

– Я знаю, это одна из задач, которые доктор Касс ставит для Кинтаны, и одна из причин, по которым он отправил вас ко мне – сломать паттерн, в котором она провоцирует вас на определенную реакцию, и вы так и поступаете. Поэтому, думаю, вам стоит поговорить с ней не напрямую. Вы могли бы сказать, что хотите знать, как, по ее мнению, выражается ваша любовь к ней. Потому что, если она считает, что вы выражаете свою любовь замечаниями, обвинениями или излишней опекой, вам нужно поговорить с ней, а ей нужно поговорить об этом с доктором Кассом. Мы подозреваем тут наличие паттерна, и этот паттерн мы хотим переломить.

Как же это делает большинство детей? – спросила я.

– Они вырастают.

И тогда я спросила: как?

– Доверие. Они научаются верить, что родители им доверяют.