Небольшой разговор о Гонолулу, о том, как часто мы там бывали. Я пояснила, что мы отправлялись туда из Калифорнии всякий раз, когда мы (особенно я, после диагноза РС[48]) чувствовали себя усталыми. И Кинтана там много бывала. Там я учила с ней таблицу умножения. Там прочла с ней “Моби Дика”.

– Отчего вам сейчас стало грустно? – спросил он.

Я сказала, это пустяки.

– Была какая-то мысль. Мысль – не пустяк.

Я сказала, наверное, это было воспоминание о том, какой ясной и счастливой она казалась тогда в противоположность тому, какой она была несколько последних лет. Я сказала, меня удивляет, что такое противопоставление пришло мне на ум сейчас, ведь я думала, что справилась с этим, когда была в Гонолулу.

– Родителям редко удается справиться со своими чувствами при виде страданий ребенка.

Я сказала, что принесла статью, которую вырвала из газеты. Эта статья сильно встревожила меня при первом чтении. Там говорилось, что американские компании вводят новые строгие правила насчет принятия на работу людей с малейшим намеком на склонность к алкоголизму: это увеличивает расходы на страховку и вообще слишком дорого обходится. Когда я это читала, то подумала, что теперь многие компании откажутся брать Кинтану. Затем, перечитав статью после нескольких дней пребывания в Гонолулу, я стала относиться к этому более спокойно: в конце концов, история каждого человека в 20–30 лет – это осознание, что многие двери закрываются. Сначала – в очень раннем возрасте – понимаешь, что никогда не станешь балериной. И в последующие годы то и дело думаешь – я никогда не буду этим, никогда не буду тем. В итоге строишь жизнь вокруг того, что у тебя осталось, используя те двери, что не закрыты. Это происходит с каждым. И то, что случилось с Кинтаной, в принципе не очень от этого отличается. Итак, сказала я, я думаю, что совладала с этим.

– Вообще-то, принимая во внимание антидискриминационные законы, ни один потенциальный работодатель не сможет выяснить ее предысторию. Как бы им ни хотелось это знать, они не имеют права задавать вопросы. И не смеют подталкивать ее к тому, чтобы она сама призналась. Когда я проводил собеседования с кандидатами на медицинский факультет, меня особо предупреждали не задавать вопросов, которые могли бы спровоцировать подобного рода ответ. Например, если в автобиографии кандидата обнаруживался пропущенный год, я даже не мог спросить, что он делал в том году. И даже когда собеседование проводил такой опытный психиатр, как я, кое-кому удавалось проскочить. Один из отобранных кандидатов вскоре покончил с собой, и только тогда мы задним числом выяснили, что этому предшествовало множество попыток, о которых мы и знать не знали. А если во время собеседования возникал явный намек на имеющуюся проблему, это скорее побуждало принимать человека, чтобы избежать возможных исков. Так что в данном случае ваши опасения не имели под собой основания. Тем не менее чувство, которым было вызвано это опасение, вполне реально.

Я сказала, что на Гавайях прочла книгу об АА. Написанную одним из противников АА, сторонником рационального самовосстановления. Не из “умеренных”, а из радикальных – того типа, который считает, что полного воздержания легче добиться вне АА, главным образом потому, что АА, с одной стороны, изолирует алкоголика от всех, кто не принадлежит к АА, а с другой – побуждает его (или ее) воспринимать себя как хронически больного человека с гарантированными срывами. Я сказала, что мое отношение к АА в данный момент весьма неоднозначно. Я пылко соглашаюсь со многим в этой книге, однако Кинтана несколько месяцев хорошо ладила с АА или, по крайней мере, с какими-то их аспектами. Мне бы только хотелось, чтобы это так не упиралось в изолирование.

– Я с вами согласен. Для некоторых людей подобная изоляция избыточна. Есть и такие люди, которые в этом нуждаются – чтобы их оторвали от всего и наполнили их жизнь АА.

Я сказала, это, по-видимому, входит в базовую настройку программы. Если вы доходите до той точки, в которой определяете как главную цель свою жизни “не пить”, тем самым вы определяете себя – будут ли у вас срывы или нет – как “больного”, “дефективного”. И каждое собрание, где вы присутствуете, подкрепляет эту идею.

– Согласен. Это может быть опасно. Но мне кажется, Кинтана относится к этому достаточно здраво.

Я сказала, по крайней мере, она не последовала совету своей наставницы отказаться от визитов к психиатру на том основании, что АА – “работа на полную ставку”. Я рассказала ему, что наставница также уговаривала ее, что будет неразумно заняться вместе со мной разбором бабушкиных вещей 4 июля, поскольку праздники представляют особую опасность, и ей следует провести этот день с людьми из АА. Я сказала, мне известно, что праздники опасны, потому-то я и предложила ей такое общее дело.

– Хорошая идея. Тем более что доктор Касс на этой неделе отсутствует. У меня сложилось впечатление, что в данный период она во многом полагается на него.

(Записывая это, я вспомнила, как он сумел указать ей на “ноги как метафору” и добиться, чтобы она это поняла, в то время как, если бы мы сказали такое, это выбило бы ее из равновесия.)

Затем мы поговорили о моем брате, о его странной реакции на смерть матери. Поездка в Орегон, картины и т. д. Я сказала, он всегда был довольно холоден с ней. Не из враждебности – просто это часть той культуры, в которой он вырос.

– По-видимому, он достиг того момента, когда осознает собственную смертность. Смерть в семье часто действует таким образом. Мы видим не так уж много поколений впереди и начинаем формировать связи с теми, кто позади нас.

Я сказала, таким связям в нашей семье всегда придавалось большое значение. Джим всем этим пренебрегал, но в меня это было впечатано. А потом, когда родилась Кинтана, я попросту забросила все это. Не видела в этом никакого смысла.

– Вы не подобрали для нее ветвь на семейном древе? Потому что она не кровная родственница?

Я сказала, не в том дело. Моя привязанность к ней была так сильна, что кровные узы утратили для меня прежнее значение.

– Полагаю, это может отражать ваши личные чувства – возвращение к раннему детству, когда вы отличались, не были частью семьи.

Я сказала, если он снова собирается мне сказать, что каждый чувствительный ребенок воображает себя приемным, лучше не надо, потому что я никогда не воображала, будто меня удочерили.

– Удочерение в данном случае лишь метафора. Чтобы чувствовать себя чужой в семье, не требуется буквально верить в то, что вас удочерили. Многие люди в тот или иной момент чувствуют, что другие родители могли бы их больше любить, больше ценить. У мифа о подменышах глубокие корни. Вокруг каждого малыша толпятся взрослые, указывающие на его сходство с той или другой стороной семьи. Мамины глазки, папин характер и т. д. Любой ребенок, слушая это, не может не спрашивать себя на каком-то уровне сознания: а если бы я не был так похож на них? Они все равно оставили бы меня в семье?

Я сказала, это было одной из самых мучительных для Кинтаны вещей, когда она поехала в Даллас: они все время говорили, что она похожа на тех родственников или на этих.

– Для нее это должно было быть сокрушительно. Ведь структуру ее семьи составляли вы, и Джон, и ваши родные. Вы и она были одинаково заинтересованы в том, чтобы она была “похожа на вас” – на каком бы уровне вы это ни определяли. По-человечески понятно, почему они в Далласе говорили ей это, но ничем другим они не могли бы расстроить ее больше.

Представьте, что вас усыновили, сказала я. Представьте, что вы – Кинтана. Вернемся к этому разговору о детях, которые гадают, не могли бы другие родители их больше любить, больше ценить. Казалось бы, удочеренный ребенок будет думать в этом смысле о своих биологических родителях, но, насколько я знаю, Кинтана так никогда не думала.

– Разумеется, не думала. Они от нее отказались. Вы считаете, она могла этого не понимать?

И это значит, сказала я, когда она сердилась на нас, она сталкивалась с непреодолимым препятствием. Она не могла себе позволить разозлиться на нас. Потому что в воображении она допускала, что может нас потерять.

– Да, эта проблема особенно остро затрагивает усыновленных детей. Но она не чужда и всем остальным. Любые интенсивные отношения амбивалентны. Сама амбивалентность и делает отношения столь интенсивными. Любовь и ненависть. Взросление – процесс, в котором учишься принимать эту амбивалентность.