Я заговорила о статье в воскресном выпуске “Лос-Анджелес таймс” о десятилетнем ребенке, погибшем в результате нелицензированного лечения от “реактивного расстройства привязанности”. Я сказала, статья побудила меня задуматься о многих вещах: 1) в самом ли деле у ребенка было расстройство, или мать попросту нуждалась в большем проявлении любви, чем любой ребенок (не говоря уж об этом конкретном) мог ей дать; 2) не составляет ли это часть динамики в очень непростой сфере восточноевропейских усыновлений; 3) не применимо ли это (вероятно, с меньшей интенсивностью) ко всем приемным родителям, по крайней мере к матерям, – то есть не нуждаются ли они в ребенке по определению больше, чем “нормальные” матери?

– Я бы сказал, в определенной мере да, это верно. Кстати, у меня была пациентка, усыновившая ребенка из России. Сначала ребенка усыновили в России, затем вернули, снова усыновили и снова вернули. Так что к тому времени, как в возрасте пяти лет девочка попала в нашу страну – не зная ни слова по-английски, – она была глубоко травмирована.

Он сказал, что несколько лет назад на ужине выпускников медицинского колледжа рядом с ним сидела женщина, президент ассоциации выпускников, специализировавшаяся на расстройствах привязанности. Она утверждала, что добивается существенного результата с помощью альтернативных подходов.

– Она арендует на три дня тренажерный зал, приглашает туда три поколения семьи, все сидят на матах и рассказывают друг другу о своих надеждах и разочарованиях. Обнимаются и так далее, но ничего похожего на тот случай, который вы описали. Она утверждает, что успешно лечила расстройства привязанности даже у взрослых. Она утверждает также, что успешно лечит аутизм, так что я отношусь к этому не без доли скепсиса. И все же чем старше я становлюсь – я замечаю такое и у моих коллег, – тем больше мне хочется применять альтернативные методы. Как же иначе. Ведь мы видим ограниченность традиционной медицины, особенно в моей области. Пациентку с русским ребенком я отправил к ней.

Я сказал, размышления об этой статье навели меня на мысль, что я с самого начала хотела слишком многого от Кинтаны. Что она несла бремя этой моей потребности.

– Разве не об этом мы все время говорим? Но не возлагайте всю вину на себя – она очень трудный пациент, очень непростой случай.

Я сказала, я это признаю. Вот еще о чем мне напомнила та статья: я узнала в описании расстройства привязанности свойственный ей паттерн. Как она умеет выглядеть в глазах всех очаровательной и идеальной, даже когда разваливается на куски. Как она притворяется, даже лжет, в том числе и самой себе. Я сказала, в литературе по алкоголизму этот паттерн приписывается влиянию алкоголя. Она сама, опираясь на литературу, описывает это как “типичное поведение алкоголика”. Но увидев, что такой паттерн описывается как расстройство привязанности, я задумалась, в самом ли деле алкоголь тут первопричина.

– Дело не в алкоголе. Дело в личности. Алкоголь добавляется как способ заглушать симптомы расстройства личности.

Я сказала, из-за ее умения притворяться нам очень трудно в каждый конкретный момент оценить ее состояние. Например, в настоящий момент она с виду немного выровнялась, она активнее участвует во встречах АА. При нашей последней встрече она упоминала, что ждет и не принимает страховых решений относительно своего бизнеса, пока не появится более ясная идея, чем же она собирается заниматься, – и что доктор Касс сказал, она может сократить частоту групповых сессий, если найдет себе стоящее дело, и она подумывает пойти учиться работе на компьютере.

– Выглядит очень хорошо, однако не забывайте: она глубоко заинтересована в том, чтобы хорошо выглядеть перед вами. Кстати, я надеюсь, вы осознаете, когда описываете свойственные расстройству привязанности очарование и умение притворяться, что самый влиятельный на протяжении последних восьми лет американец представляет собой воплощение расстройства привязанности.

Я сказала, он, очевидно, имеет в виду Клинтона.

– Хрестоматийный пример. Потребность очаровывать, побеждать. Гнев и жалость к себе. Он не привязывается, он соблазняет.

Я сказала, у него, мне кажется, имеется одна искренняя привязанность. К Челси[45].

– Безусловно. И ей это дорого обойдется. Впрочем, в семьях ничего не дается легко, верно?

Кстати, о семьях: я сказала, что мысли, спровоцированные той статьей, помогли мне осознать, что появление “другой семьи” Кинтаны оказалось для нас намного более травматичным, чем мы в то время позволяли себе осознать. В то время, когда это произошло, нас больше всего беспокоило глубокое огорчение Кинтаны, и все наши инстинкты были направлены на усилия “нормализовать” ситуацию. Например, наше знакомство с Эрин[46] мы провели как обычное “светское” мероприятие, как будто это был очередной ужин в ресторане с новой симпатичной подругой Кинтаны. Другого способа действовать и не было, и все же такой подход помешал мне разглядеть, что именно я думала по этому поводу. Все в облике этой семьи, могла бы я сказать сейчас, было катастрофой, угрозой не только для Кинтаны. На каком-то уровне я никогда не признавала, что меня пугало, кого она выберет. Боялась: если они станут бороться за нее, а мы рыцарски откажемся от борьбы, то мы обречены на поражение.

– Думаю, усилившаяся депрессия, которая в итоге привела вас ко мне, началась именно тогда. И для меня кое-что значит тот факт, что вы никогда прежде не обсуждали эту ситуацию иначе как с точки зрения ее последствий для Кинтаны. Хотя на самом деле я не могу себе представить более жестокого вмешательства в вашу личную жизнь.