Я обсудила наше впечатление от ужина в “Давате”: Кью была в порядке, она очень старалась, но (или “и”, не знаю, какой союз будет здесь уместнее) она не получила ни малейшего удовольствия.

Мы обсудили это. Я сказала, что она явно все еще в глубокой депрессии – это проявляется в ее неспособности заниматься простейшими вещами, например, она не может получить факс.

– Не делайте этого за нее, – сказал он. – Все в вас рвется облегчить ей жизнь, но, если вы сделаете это за нее, вы лишите ее удовлетворения от того, что она сделала это сама. Такого рода неспособность справляться с повседневными задачами типична для депрессии. Несомненно, сейчас это прорабатывают с ней на групповых сессиях.

Я сказала, она так и сказала. И она старается. И все же ей не удается ничего организовать, а ведь лет в 16–17 эффективность была ее второй натурой, и меня это поражало, потому что я сама склонна к прокрастинации, ввязываюсь в какое-то одно дело, а все остальное упускаю. Она никогда не была такой.

– Ее способность или неспособность делать такие простые вещи – самый наглядный показатель ее депрессии. Она должна проработать это сама. Именно этим она и занимается в нынешней своей ситуации.

Я сказала, мне слышалось прошлым вечером и раньше тоже нечто тревожащее в ее отношении к своей нынешней ситуации. “Презрение” было бы слишком сильным словом, сказала я, но что-то похожее.

– Самоуничижение? – предложил он.

А это недостаточно сильное, сказала я. От меня пока ускользает.

– Ей, наверное, очень тяжело, – сказал он. – Только что она была деятельным членом общества, имела хорошую работу, получала зарплату, у нее был кабинет, у нее была должность. И вдруг ничего этого не стало. Она сама по себе.

Я сказала, не просто сама по себе. Она не воспринимает себя как человека, оказавшегося в ситуации, когда он сам за себя отвечает. Она, по-видимому, рассматривает себя как пациентку.

– И к этому добавляется элемент стыда, – предположил он. – Она ненавидит ситуацию, в которой оказалась, и в какой-то мере ненавидит и саму себя за то, что попала в эту ситуацию.

Да, сказала я, нечто похожее я уловила. И я не знаю, в какой мере я могу поговорить с ней об этом.

– Думаю, что не можете, если только она сама не проявит инициативу. Если хотя бы не намекнет.

Я сказала, она намекала на это прошлым вечером, но я не понимала, как подхватить разговор. Она увидела в ресторане кого-то, кто показался ей знакомым, и мимоходом заметила, что не знает, как отвечать, когда люди спрашивают, чем она сейчас занимается. “Что я должна сказать? Что я в этой амбулаторной психушке?” И мы обе не стали продолжать этот разговор.

– Думаю, когда она упоминает об этом в такой манере, имеет смысл подчеркнуть, насколько она сильная, раз она это сумела – раз она смогла сделать паузу в личной жизни и в карьере, пока трудится над тем, чтобы вернуть себе здоровье. Это требует столько сил, сколько не у каждого найдется. Подчеркивайте именно ее сильную сторону. Долгосрочные выгоды этого решения. Главное – избежать впечатления, будто вы – молча или, хуже того, выраженным согласием – подтверждаете, что у вас есть те самые мысли, которые она неизбежно у вас подозревает и которых сама больше всего боится: что она ничего не делает.