Я рассказала доктору Маккиннону про вчерашний ужин. Как Кью сказала, что хочет пойти в шумный ресторан, потому что ей кажется, она только и делает, что ходит на собрания и ест в столовых.

Потом она сказала, она хочет нам кое-что рассказать, и рассказала: ее консультант в программе амбулаторного лечения советует ей записаться в дополнительную группу, а ей не нравится считать себя “настолько больной”. Я сказала, вопрос не в том, что она больна, а в том, почему консультант это рекомендовал. А она сказала, потому что на прошлой неделе у нее был срыв, и когда они обсуждали, почему произошел срыв – “потому что я была одинока и в унынии”, – консультант предложил эту дополнительную программу.

Затем я передала ему наш разговор сегодня утром. Я признаю, что я всегда пытаюсь вмешаться и “решить ее проблему”, я признаю, что мне следует остановиться, и стараюсь это сделать, но порой все выглядит так, словно она ожидает от меня решения проблемы, хочет этого. Как будто она крайне пассивно относится к собственной жизни.

– Разумеется, она хочет, чтобы вы решали ее проблемы, – сказал он. – Это ее глубочайший паттерн. Основной источник ее проблемы. Однако, чем обсуждать это как крайнюю пассивность, вы бы оказались ближе к цели, если бы рассматривали это как крайнюю зависимость.

– Ее буквально повергает в панику сама идея принятия решения. Она боится принять неверное решение.

Я сказала, сегодня я говорила с ней по телефону, и она сказала, что консультант будет рад обсудить программу со мной. И я ответила, речь идет не обо мне и не мне принимать решение. Это нужно сделать ей. Она не желала с этим смириться. Под конец разговора она все еще повторяла, что пошлет мне факсом информацию и я смогу высказать ей свое мнение.

– Вы сказали, что не станете это читать?

Разумеется, не сказала, ответила я.

– Почему?

Я сказала, это выглядело бы так, словно я вовсе ею не интересуюсь.

– Вы думаете, в ее уме существует хотя бы тень сомнения в том, что вы ею интересуетесь?

Я сказала, думаю, что нет.

– Вам придется поговорить с ней об этом. У нее крайняя степень зависимости. И вы тот человек, от кого она зависит, поскольку она всю жизнь обращалась к вам, чтобы вы принимали за нее решения. Ей уже тридцать четыре, а вы все еще вмешиваетесь. Конечно, она хочет, чтобы вы вмешались, ведь тогда это станет вашей ответственностью, а не ее. Вы даете ей именно то, чего она хочет. Она может уходить от ответственности и одновременно возмущаться тем, как вы ее контролируете. Таков ее паттерн. Нам не слишком-то удается поменять этот паттерн с ее стороны, поэтому мы пытаемся изменить его в вас. Я думаю, вы должны ей сказать – и вам предстоит повторять это двадцать пять раз, а то и сто: “Я допустила ошибку. Я допустила, чтобы ты впала в зависимость от меня. Я думала, таким образом я смогу показать тебе, как сильно я тебя люблю, я думала, таким образом я смогу защитить тебя, сохранить в безопасности. Теперь я понимаю, что причинила тебе вред своей гиперопекой. Мне жаль, что я раньше этого не понимала. Но теперь я стараюсь измениться. Я не стану больше принимать решения за тебя. Я могу дать тебе совет, как принимать решения – рассказать о процессе, о способах подобраться к решению, – но принимать их за тебя не могу”.

Я спросила, какой совет можно дать насчет процесса.

– Ну, прежде всего, она, кажется, не осознает, что не каждое решение оборачивается пожизненным сроком. Взять, например, эту программу – она могла бы хоть попробовать. Посмотреть, не поможет ли. Это краткосрочный курс. Никто не ожидает, что она задержится в этой программе надолго. Поможет – отлично. Не поможет – она это поймет и сможет принять другое решение. Но вы этого сделать не можете. Скажите ей, что, за исключением ситуации, когда она находится в непосредственной опасности – причем вы эту угрозу видите, а она нет, – вы не участвуете в процессе принятия решения.

После паузы я сказала, что на самом деле вижу непосредственную опасность. Опасность, на мой взгляд, в том, что чем больше она привыкает думать о себе как об инвалиде, чем больше изолируется от нормальной светской жизни и нормальной трудовой жизни, тем ближе она к самоубийству.

– Согласен, – сказал он. – И все же. В этой программе она не будет полностью изолирована. Там предполагается большое количество общения. И это полезнее для нее сейчас – в краткосрочной перспективе, – чем сидеть одной в квартире и пить. Разумеется, это ощущается как шаг назад, отступление – когда-то ты была функционирующим сотрудником в требовательной рабочей среде, а теперь нет. Но она дошла до точки, в которой она, по-видимому, уже не могла функционировать. И сейчас можно вообразить куда худшие ситуации, в которые она может попасть, нежели программа амбулаторного лечения.

И все же, сказала я…

– Это не настоящая жизнь, – сказал он. – Нет. Но это отступление не навсегда. Она вернется к настоящей жизни. Когда разовьет навыки, помогающие жить реальной жизнью.

Затем он вернулся к проблеме суицида.

– Парадоксальным образом от суицида ее удерживает – и это, возможно, единственный сильный стимул – мысль о том, что это убьет вас и Джона. Я уже говорил вам, вы должны поддерживать в ней эту мысль. Пока хотя бы один из вас жив, она, как мы считаем, не зайдет настолько далеко. А к тому времени, как вас не станет, она, будем надеяться, найдет что-то еще, ради чего стоит жить.

Мы поговорили о самоубийстве вообще и о гибели Стивена в частности. Я сказала, он чуть не убил заодно и своих детей, как это случилось несколько недель назад на Лонг-Айленде.

– Знаете случаи, когда мать убивает себя вместе с детьми, чтобы не бросать их? Мы считаем, в случаях, как на Лонг-Айленде, есть подобный элемент. Некое чувство – быть может, глубоко в подсознании, и все же оно присутствует, – что нельзя бросать близких, нельзя оставить их одних, в горе.