Обсуждение Рождества: чувствую себя зажатой между депрессией матери и депрессией Кью; обычные тревоги этого сезона более очевидны для меня в нынешнем году, потому что нет вечеринки, на которой я могла бы сосредоточиться, что оставляет меня с ощущением, будто я недостаточно “делаю”. На самом деле я подготовила подарки всем кому надо, за исключением Кинтаны, здесь у меня абсолютно белое пятно. В последние годы мы дарили ей то фотоппарат, то еще какое-то оборудование, связанное с ее “карьерой”, но в этом году я скована по рукам и ногам, поскольку несколько недель назад она мне заявила – предположительно в пьяном виде, – мол, я только и говорю, что о ее работе.

– У нее уже есть цифровой фотоаппарат?

Нет, сказала я, и это был бы отличный вариант, если бы она сама его упомянула, но если нет, я не уверена, будет ли хорошей идеей подпитывать сложившееся у нее, по-видимому, ощущение, будто мы толкаем или направляем ее работать.

– Наверное, о фотографии она думает как о чем-то отличающемся от просто “работы”?

Я сказала, в данный момент я не знаю. Она явно этого боится, отталкивает – называет “работой”, – но с другой стороны, возможно, у нее действительно нет необходимого для этого темперамента. У нее есть талант, но, может быть, нет темперамента – когда занимаешься чем-то в этом роде, то и дело наталкиваешься на отказ, не получаешь позитивной обратной связи, пока основательно не утвердишься в профессии, – возможно, для нее отказ невыносим, возможно, ей нужно заниматься чем-то другим, возможно, вся затея уйти в “творчество” проистекала из того, что так жили мы, возможно, ей следует пересмотреть варианты.

– Разумеется, именно об этом она сейчас разговаривает с доктором Кассом.

Я сказала, я не знаю, о чем они разговаривают. Сама я с ней об этом не говорила. Однако я говорила – пару раз недавно, когда она ныла, как она “ненавидит Нью-Йорк”, – что она не обязана жить в Нью-Йорке, она может жить, где захочет, квартира у нее в собственности, она может продать ее и жить где захочет.

– Что она ответила?

Я сказала, она говорит, сейчас неподходящее время чтобы об этом думать. Конечно, так и есть. Но я просто хотела напомнить, что у нее есть выбор, она может принимать решения, менять свою жизнь.

– Думаю, ее эмоциональные отношения слишком важны для нее, поэтому она не готова обсуждать переезд. Но я также думаю, что ей следует вместе с доктором Кассом исследовать ее чувства относительно того, что она называет “работой”. Я как-то спрашивал вас, подавала ли она хоть раз фотографии на какой-нибудь конкурс.

Я сказала, да, однажды, в университете, и тогда она выиграла конкурс, что означало также, что фотографию разместили на билборде на шоссе в Нью-Джерси.

– Весьма внятное подкрепление. Тем более странно, что она не стала больше участвовать в конкурсах. Меня это удивляет.

Я сказала, еще одно дело, насчет которого я испытываю сомнения, – как вручить ей деньги. Прежде мы говорили о подарке 100 тысяч долларов – эта сумма послужила бы ей финансовой подушкой теперь, когда она выходит на самостоятельный путь. Но прежде это всегда позиционировалось как своего рода “инвестиция”, средства, которые она может использовать для продвижения своей карьеры. Очевидно, теперь, когда она половину времени проводит на терапии и, насколько я знаю, в оставшуюся половину дня ничего не делает в смысле работы, ей понадобятся деньги просто на то, чтобы содержать себя. Но эти деньги не предназначались для расходов на ее содержание. Я попросту не могу заговорить с ней об этом – я боюсь, разговор скатится в “разве мое здоровье не на первом месте?!”

– Думаю, вам было бы намного легче поговорить с ней, если бы у вас не было повестки.

В каком смысле, – спросила я.

– В том смысле, что вы не терзали бы себя вопросами, следует ли давать ей деньги или нет. Вы ничего не добьетесь, если не дадите ей денег, потому что а) разговаривая с ней, вы будете каждый раз гадать, хватает ли ей денег оплатить коммунальные услуги, и б) она станет вникать в вопрос, почему вы не даете ей деньги, она решит, вы не даете их потому, что считаете ее недостойной. Так дайте ей деньги, уберите этот фактор из уравнения. Выпишите наконец чек и вручите ей без лишних слов: чем меньше вы будете об этом говорить, тем лучше. Не указывайте ей, как ими распорядиться: учитывая вашу семейную динамику, она, скорее всего, подумает, вы рассчитываете, что она поручит какому-то семейному консультанту их инвестировать. Так дайте же ей понять, что она может сделать так, если хочет, или как угодно иначе, если хочет иначе. Деньги ее. Вот и весь разговор.

Я сказала, я много думала о нашем разговоре на прошлой неделе о Тони Кеннеди, который на самом деле был, конечно, разговором обо мне. Я осознала, что труднее всего мне дается неспособность к компромиссам, отказ участвовать в общей игре. Я сказала, таким был и мой отец, до крайности. Теперь я вижу, что Кеннеди выросли в целой социальной сети, где можно было просить и возвращать услуги, люди шли на взаимные уступки. Но только не я. Например, “хорошей” летней работой для старшеклассницы в Сакраменто считалось участие в ярмарке штата. Все стремились туда. Родители делали один звонок, и ты получал эту работу. Мой отец знал, кому надо позвонить, но так и не позвонил.

– Может, потому – попробуем взглянуть в благоприятном свете, – что он был идеалистом? Просто не знал, как устраиваются такие дела?

Я сказала, я думаю, скорее он просто не мог попросить об услуге. Я сказала, у него было своеобразное воспитание. Мама умерла, когда он был еще ребенком, и его вместе с младшим братом отправили жить к сестре отца, старой деве, настолько пугливой и ни к чему не способной, что в другой стране или в другую эпоху ее, наверное, поместили бы в лечебницу. Она боялась выходить из дома после заката, она боялась ездить в машине – пассажиром, не то что за рулем. Отчасти моего отца воспитывала и семья его матери, их он любил, но его отец и тетя оставили свой след. Когда он поступил в Беркли, отец вовсе не давал ему денег не потому, что сам их не имел, а потому что считал, что его сыну незачем тратить время на образование. Папе пришлось зарабатывать каждый цент.

– Это экстремальный урок. Он должен был отразиться и на том, как воспитывали вас.

Я сказала, в чем-то отразился, а в чем-то нет. Он не был скуп, как его отец, – дед умер, когда я уже училась в университете и все еще обращалась к нему “мистер Дидион”, – но у отца бывали странные закидоны с деньгами. Единственный раз, когда мама при мне выплеснула свой гнев на отца, был, когда мы переехали на Уолнат-роуд и Джимми просил обустроить бассейн, а папа сказал: “Конечно, у нас будет бассейн, если Джимми его выроет”. И вот все лето – а лето в Сакраменто очень жаркое – Джимми пытался выкопать бассейн в почве, где твердый слой начинался примерно на глубине в дюйм. Однажды мама в ярости сказала мне: “Посмотри, вот он мучается, роет, и даже если каким-то чудом сумеет выкопать, твой отец никогда не согласится заплатить за обустройство бассейна”.

– Было бы странно, если бы что-то из этих внушений – хочешь бассейн, выкопай, хочешь денег, заработай – не сказалось сейчас на вопросе передачи денег Кинтане. Думаю, вам стоит рассматривать это как подарок самой себе. Вы даете себе привилегию подтвердить, что верите в ее ценности. А если вы не верите в ее ценности, то и не давайте ей денег.

Я сказала, в ее ценности я верю. Во что я не верю, так это в ее здравый смысл.

– Здравый смысл люди приобретают, делая что-то. А не позволяя родителям делать все за них.