Разговор о моем самочувствии в связи с бедром. Я сказала, я намного крепче – физически уже почти в норме, но душевно сотрясена, чувствую себя хрупкой, слишком быстро устаю. Например, я устала от вечера в четверг, хотя сама ничего не делала. Рассказала о том, что произошло вечером в пятницу – чтение, Хедерманы, и вдруг я поняла, что мне нужно домой. Я сказала, я уж думаю, не влияет ли такого рода травма на мозг, хотя головой-то я не ушиблась.

– Конечно, влияет, – сказал он. – Подобного рода травма заставляет вас чувствовать себя хрупкой, мало на что годной. Она негативно влияет на самооценку. У вас в мыслях одно: только бы не упасть. Самое важное сейчас для вас: не падать. Вы движетесь по-другому, вы иначе воспринимаете окружающую среду. Прошлой зимой я упал, а потом три месяца передвигался на костылях. До того я никогда прежде не боялся ходить в этом районе в темное время суток. Но на костылях я боялся. Чувствовал себя легкой добычей. Потом – даже когда костыли уже больше не требовались – мне пришлось отменить поездку в Сиэтл, я не увиделся с дочкой. То есть я ощутил новые границы. Я смог отправиться на встречу с однокурсниками, но мне было плохо: я думал только о том, как бы избежать травмы… Потом я решил, что нет смысла ехать в Европу, как мы обычно ездим в сентябре. Из-за этого чувствуешь себя старым. Никчемным. Так что хоть вы и не ударились головой, на голове это все же сказывается.

Я сказала, я думаю, это ощущение своей хрупкости обострилось из-за напряжения прошлой недели. Вчера ночью я поймала себя на том, что сомневаюсь – смогу ли я сесть за руль, если отправлюсь в январе навестить мать.

– Вы не забыли, как вести машину, но я понимаю, откуда это сомнение. Я так понимаю, Кинтане сейчас лучше?

Я сказала, по-видимому, да. Я говорила с ней в воскресенье, и мы оба несколько ободрились: она говорила, что “продержалась девять дней” – без ложной эйфории и не занимая оборонительную позицию, которую мы научились воспринимать как сигнал опасности.

Мы поговорили о решении Верховного суда[41]. Я сказала, меня это огорчает и тревожит – не в связи с тем, кто в итоге станет президентом.

– Тревожит то, что они сделали или чего не сделали?

То, что они сделали, сказала я. Я сказала, мне казалось, я всегда могу понять Тони Кеннеди[42]. Я не всегда соглашаюсь с его решениями, но я знала, откуда они берутся, – это идет из Сакраменто. А на этот раз все по-другому. Я не могу это понять. Было вполне ясное решение, которое суд мог принять, когда впервые рассматривал это дело, но они его не приняли.

– Они играли в политические игры. А Верховный суд Флориды не помог им в этом, там играли в свои игры. Очевидно, если бы они хотели сделать как лучше для страны, но при этом не гарантировать заведомо тот или иной результат, нужно было бы сказать: давайте пересчитаем голоса по всему штату и вот какими стандартами будем при этом руководствоваться. И тот, и другой суд могли это сделать, пока было вполне достаточно времени. Но ни тот, ни другой этого не сделали.

Я сказала, вероятно, это меня и тревожит. Из-за этого и огорчает роль, которую сыграл здесь Тони. Он умен, он мог это предвидеть. Так почему же не высказался?

– Он живет в обществе. Очень маленьком, нуклеарном обществе. Эти девять человек и составляют его общество. Он должен быть с ними заодно, чтобы хоть как-то функционировать.

Я сказала, наверное, я все еще представляю Тони тем мальчиком за обеденным столом, очень умным, в каких-то отношениях очень идеалистичным – семья вовсе не была идеалистичной, да и как бы это было возможно, его отец был адвокатом Арти Сэмиша[43], его мать с головой погрузилась в политику, но они были… всегда правильные, и Тони до сих пор был правильным. Вот почему мне тревожно, когда он идет на такие компромиссы.

– Большинство людей идет на компромиссы. Вы смотрите на это со своей особой точки зрения. Вам присуща необычная чистота намерений. Вы крайне разумны, абсолютно логичны, и вы требуете, чтобы все соответствовали этим стандартам.

Я сказала, я и сама-то им не соответствую.

– Быть всегда правой – не гарантия, что вы будете довольны собой.

Я сказала, мне кажется, он подразумевает, что я не всегда права.

– Я подразумеваю, что вы не можете себе позволить быть неправой. Не можете позволить себе допускать ошибки, быть человеком. Потребность быть правой – это как прикосновение Мидаса. Думаешь, как было бы здорово, если бы все, до чего дотрагиваешься, превращалось в золото, а потом видишь, что и сам превратился в золото, утратил человеческую природу.

Я сказала, меня этот разговор отчасти поражает, потому что все наши ссоры с тобой так или иначе сводились к твоему утверждению, что я веду себя так, словно я всегда права. Я сказала, что никогда толком не могла этого понять, потому что я не чувствую себя правой.

– Конечно, вы не чувствуете себя правой. Вам никогда не удается быть настолько правой, чтобы стать довольной собой. Существует определенный тип семей, который поощряет развитие именно такой личности, как вы. Дети в такой семье думают, что их любят только когда они все делают правильно. А потом они вырастают и не понимают, почему правота не может снискать им любви. Но ведь не может. Напротив, она их изолирует. Они не могут смириться с ошибками других людей, потому что не могут смириться с собственными ошибками. Интересно, что сейчас мы говорим о той же самой вещи, о которой заговорили, когда вы сюда вошли. Об ощущении хрупкости, угрозы со стороны других людей, угрозы со стороны мира, которую вы не можете контролировать. Вот что произошло с вами, когда вы упали: вы утратили контроль. А его-то вы больше всего боитесь потерять. Вы не понимаете, как жить без контроля. Иными словами, вы не понимаете, как обойтись без необходимости быть правой.