Я сказала, неделя была ужасная.

Он сказал, что говорил с доктором Кассом.

– Мы разобрались с тем недопониманием, о котором вы говорили, и в ходе разговора он сообщил, что Кинтана не освободилась до конца от алкогольной зависимости.

Я рассказала ему, что произошло, начиная с нашего совместного ужина в четверг вечером. Обсуждение амбулаторной программы лечения. Мое истолкование – или неверное истолкование – ее тревожности и депрессии как проблемы “реальной жизни”, неотъемлемой части всякого творческого занятия или фриланса, того, через что нужно учиться проламываться или учиться это обходить, осваивать приемы, которые помогают справляться.

– Это безусловно так, – сказал он.

И, сказала я, поскольку я не учитывала при этом алкоголь как проблему, какой он, видимо, оказался, я посоветовала ей взять следующую краткосрочную работу и потом посмотреть, как она будет себя чувствовать, – программа никуда не денется и через месяц, а к тому времени, получив позитивную обратную связь и убедившись, что на работе она востребована и полезна, она, возможно, обретет новую мотивацию начать самостоятельную работу. Она вроде бы согласилась с этим, сказала, что ей стало намного лучше после того, как мы это проговорили, и с тем ушла. Утром она позвонила и сказала, что поговорила с доктором Кассом, от работы отказалась, но все еще не решила, записываться ли в программу. Мы сказали, что тут не над чем голову ломать: раз она отказалась от работы, то вполне может записаться в программу.

И затем ее появление в пятницу днем. Она пила. Ее провожал тот человек, с которым она вдруг снова стала встречаться, который то ли оказывал на нее дурное влияние, то ли казался ей запасным выходом в тот последний раз, когда она попыталась работать как фрилансер. По-видимому, он сказал ей, что нужен детокс, что он не может видеть ее такой.

Она сказала, что пила примерно с того момента, как ушла из Elle Décor, но проверить невозможно. Она не говорит правду о том, когда и как пьет, или же сама не знает правду. Например, когда ты спросил ее, какой у нее был самый длинный период трезвости, она сказала, “90 дней”. Я спросила, входит ли в этот срок Хазелден, и она сказала, нет, 90 дней после Хазелдена. Но это не так. Ведь она вышла из Хазелдена 4 августа 1999 года, а утром 31 августа нам позвонили в Париж.

– Она не может смотреть правде в глаза. Вы знаете, доктор Касс хочет, чтобы она прошла “12 шагов”.

Я сказала, я знаю. Он объяснил ей, что смысл амбулаторной программы – подготовить ее или дать ей силы на “12 шагов”. Что она не может пройти “12 шагов”, поскольку у нее расстройство личности, которое ей в этом препятствует.

– Это же он сказал и мне, и я с ним согласен.

Я рассказала ему о ее реакции на встречу в воскресенье в Сент-Джеймсе.

– Значит, вы видели воочию пример того, о чем говорит доктор Касс.

Я сказала, во многих отношениях она все еще реагирует на людей как подросток.

– В ней еще много подросткового. Плюс кое-что предподростковое. Я думаю, программа ей поможет, но это значит, что вам придется еще какое-то время ее содержать.

Я сказала, мы это понимаем,

– Только на позволяйте себе вовлекаться. Если она захочет об этом поговорить – хорошо, но сами не задавайте вопросы, не становитесь арбитром. Она постарается вынудить вас это сделать. Держитесь от этого в стороне, соблюдайте нейтралитет, говорите: “Это было бы интересно обсудить в твоей группе”. Иными словами, вынуждайте ее отстаивать себя, самостоятельно справляться с ситуацией.

Я сказала, этот эпизод очень тяжело сказался на нас обоих.

– Почему именно в этот раз? Вы уже проходили через такое, и, вероятно, это будет повторяться.

Я сказала, именно поэтому нам так тяжело. Мы не видим никакой надежды в долгосрочной перспективе. И кое-что из сказанного ей нас сильно расстроило. Например, когда она набросилась на меня: “Ты всегда говоришь о работе, тебя только работа и интересует” и т. д.

– Типичное поведение алкоголика. Всегда виноват кто-то другой.

Я сказала, еще кое-что в эти выходные расстроило меня до такой степени, что я едва могу об этом говорить: в какие-то моменты я замечала, что она мне не нравится.

– Разумеется, так и было. С такими ситуациями очень мучительно иметь дело. Вы потеряли терпение. Это мучительно и для доктора Касса. Мне пришлось указать ему, что, когда он говорит о ней, в его интонациях звучит личная обида. “Она же закоренелая алкоголичка”, – сказал он мне, как будто ему это только что пришло в голову. “А вы за кого ее принимали?” – спросил я его.

Я сказала, одно дело личные переживания доктора Касса и совсем другое – мои, ведь я ее мать. И есть еще кое-что. Всю жизнь я отворачивалась от людей, которые причиняли мне неприятности. Выбрасывала их из своей жизни. Я не могу допустить, чтобы такое произошло с Кинтаной.

– Этого не произойдет. Это никак не может произойти. У вас слишком сильный материнский инстинкт. Даже сегодня, когда вы ждали в приемной, я видел, как вы рассматривали фотографии в National Geographic – полярных медведиц и их детенышей – и с явным сожалением отложили журнал, чтобы войти в кабинет. Но давайте поговорим немного о причинах, по которым вы отрезали от себя тех или иных людей. В конечном счете вы делали это, чтобы защитить себя, но прежде всего для того, чтобы защитить их от своего гнева. Вы боитесь собственного гнева. Вам кажется, он настолько могуществен, что способен уничтожить человека, на которого вы разозлились, и этих отношений больше не будет.

У меня их и так нет, напомнила я: я порываю с этими людьми.

– Но они не всегда знают о том, что вы с ними порвали, верно?

Не всегда, сказала я.

– То есть теоретически вы могли бы простить их и возобновить отношения.

Я сказала, я не понимаю, к чему он клонит. Сказала, для нас это было очень тяжелое время. И ты, и я действительно предпочитаем держать все под контролем. А в прошлом месяце мы совершенно ничего не могли держать под контролем – и все это достигло кульминации днем в пятницу.

– То, что делает для вас нынешнюю ситуацию с Кинтаной особенно мучительной и отчасти вызывает у вас гнев, а также вину за то, что вы сердитесь на нее, вероятно, связано с тем, что в глубине души вы думаете, она могла бы контролировать это, если бы захотела. Она могла бы вступить в программу “12 шагов”, она могла бы не выпивать в тот раз.

Я сказала, да. Это правда. Я не могу отделаться от ощущения, что она могла бы контролировать ситуацию, если бы захотела. Но для меня вопрос заключается не в решении, выпить или не выпить. Я считаю, она могла бы контролировать то, как она справляется с самой выпивкой. Пусть случился срыв. Так что бы она потеряла, если бы заставила себя утром встать и пойти на работу?

– Эта стратегия – отодвинуть все в сторону и заняться работой – прекрасно работала для вас. Это лучший известный людям способ унять тревогу. Работа лучше наркотиков, лучше даже алкоголя. Но она не верит в свою работу так, как вы верите в свою. Когда поверит, она будет во всех смыслах исцелена.

Я сказала, в последнее время я не могла работать. Сказала, и ты тоже не мог.

– Вы должны вернуться к работе. Вы оба. Она помогает вам функционировать. Вы должны вести свою жизнь так, словно ничего этого не происходит, в то же время признавая, что это происходит. Если вы сейчас развалитесь на части – это будет худшее, что могло бы с ней случиться.