Разговор о том, как я это переживаю и как с этим справляюсь.

– Сама по себе травма бедра никак не причина для депрессии, – сказал доктор Маккиннон. – Но такого рода вещи обычно угнетают.

Да, сказала я, травма бедра угнетает. Сломанное ребро говорит о старости. Сломанная нога, сломанная рука, они говорят…

– Нечто иное, – согласился он. – Особенно для женщин.

Я сказала, мы были поражены тем, как одна мысль сломать шейку бедра пугала множество знакомых нам женщин. Это как будто включало некий широко распространенный страх. Что-то вроде испуга при виде бродяжки.

– Один и тот же страх, – сказал он. – Страх состариться, впасть в зависимость, не смочь позаботиться о себе, оказаться на обочине.

Я сказала, у нас был очень приятный и тихий День благодарения – индейский ланч, потом икра вместе с Кью, – но в сочельник мы решили никого не принимать. Во многих отношениях это стало облегчением, но на каком-то уровне я чувствую себя виноватой: я знаю, что к Рождеству буду в намного лучшей форме и с этой точки зрения отказ устраивать вечеринку становится одним из примеров самоизоляции.

– С возрастом наши привычки принимать гостей меняются. Наши близкие друзья всегда собирали всех на Новый год. Традиция, мы каждый раз тоже ходили. Потом они стали звать через год. И я только сейчас сообразил, что прошло уже три года, и если в этом году они и планируют праздник, то нас не звали. Чтобы развлекать людей, требуется немало сил – не только физических, но и эмоциональных. В вашем возрасте начинаешь приберегать эту энергию. Она вам требуется для того, что наиболее для вас важно. Вы хотите проводить время только с теми людьми, которые вам всего дороже. Случайные дружбы волнуют в молодости – вы не знаете, во что они разовьются, в них есть тайна. Но теперь они утратили тайну. Вы все это уже видели.

Я сказала, мои родители всегда собирали родню на Новый год и Четвертого июля. И когда перестали, мне стало грустно, я думала, им стоило бы приложить больше усилий. Задним числом: вероятно, они уже не хотели прилагать усилия. По-моему, они ни разу не устраивали праздник после того, как у мамы в 1984 году обнаружили рак. Тот год очень тяжело дался не только ей, но и моему отцу. Он никак не мог поверить, что лечение ей помогает. Он все время твердил мне, что врачи ее травят, она бы прекрасно себя чувствовала без тех проклятых лекарств, которые они ей дают. Я догадывалась в ту пору, что он в какой-то мере винит меня. Потому что именно я настаивала, чтобы она прошла химиотерапию.

– Рак груди радикально меняет жизнь, – сказал доктор Маккиннон. – Даже если ремиссия продлится десять лет, что фактически означает, что вы вылечились, все эти десять лет вы будете гадать, когда он снова нанесет удар. Вы сталкиваетесь со своей смертностью. Или уклоняетесь от того, чтобы ее признать. Какую бы стратегию вы ни выбрали, это меняет вашу жизнь.

Я сказала, я думала, речь идет о пяти годах.

– Раньше говорили так. Недавно срок увеличили.

Я сказала, моя стратегия по отношению к раку не включала признание смертности. Мне очень сложно представить себя мертвой.

– Всем сложно. Можно представить себе умирание, потому что оно в какой-то степени активно: с вами что-то происходит, вы в этом участвуете. Но по-настоящему представить, что тебя нет, невозможно.

Я сказала, я думала об этом с раннего детства. Не об “умирании”, а о “быть” и “не быть”. Помню, как я пыталась очень быстро повернуться, чтобы увидеть, существует ли на самом деле мир, если я его не вижу.

– Я могу предложить другое вероятное истолкование. Вы пытались выяснить, что происходит у вас за спиной. Дети в семьях, где не принято выражать эмоции – то есть дети, которые растут в семьях, похожих на вашу и мою, – все время пытаются выяснить, что происходит. Они с огромным любопытством наблюдают за родителями. Их родители представляют для них глубокую тайну – зачастую манящую.

Я сказала, в детстве все взрослые – взрослая жизнь в целом – представлялись мне таинственными, но между моим поколением и поколением Кинтаны все изменилось. Взрослые, по-видимому, ее мало интересовали – она хорошо с ними общалась, но не воспринимала их как таинственных. Для нее тайной были сверстники.

– Мне представляется, в вашей семье мало что скрывалось или оставалось невыраженным. Думаю, вы и Джон были с ней гораздо откровеннее, чем было бы поколение ее бабушек и дедушек.

Я сказала, завтра я ужинаю с Кью. Мы с тобой собирались на вечер, где будет много людей и много лестниц; я предложила тебе пойти, а сама позвала на ужин Кью. Она тут же истолковала это как просьбу приготовить мне ужин – как я предполагаю, очередной пример ее чувства вины, идеи, что ей следовало взять на себя заботу обо мне.

– Почему вы решили, что она чувствует себя виноватой?

Потому что через неделю после того, как это произошло, она сказала, что чувствует себя виноватой, ей “следовало бы каждый вечер быть тут и готовить для вас”.

– Но она этого не делала, ведь так?

Нет, сказала я.

– Значит, не такой уж виноватой она себя чувствует.

Я сказала, я думаю, она загоняет себя в чувство вины. Сначала говорит себе, что ей “следовало бы” что-то делать, потом не делает этого, потом чувствует себя виноватой.

– Возможно, это так, но есть и альтернатива. Возможно, она хочет выразить свою любовь к вам. А вы отвечаете – поскольку не желаете быть обузой, – сообщая ей фактически, что не нуждаетесь в ее помощи, можете сами позаботиться о себе, все у вас прекрасно. Я думаю, эта чехарда с любовью и виной прежде всего зарождается у вас в голове. Думаю, вам досталось это от родителей, которые всегда старались не стать для вас обузой. Вы мне этого не рассказывали, но я думаю, это так, потому что желание не стать обузой для других членов семьи играет огромную роль у родителей, входивших во взрослую жизнь во время Великой депрессии. Я думаю, вам важно с этим разобраться – допустить возможность любви без вины, – потому что для нее было бы очень ценно суметь сделать для вас что-то свободно и добровольно. Приготовить вам ужин, если она этого хочет. Сделать что-то для тех, кого мы любим, – источник огромного счастья. Удовлетворения. Гордости. Не лишайте ее этого.