Поговорили о выборах, которые, по мнению доктора Маккиннона, закончатся судом, “потому что не стали бы привлекать Уоррена Кристофера, если бы не собирались судиться”[40].

Я сказала, когда я приходила в нему в прошлую среду, мы ожидали вечером к ужину Кинтану, но она отменила встречу. Мы не смогли увидеться с ней в выходные, в город приехала ее подруга. Я рассказала о Николя и о том, как прошлый ее визит закончился для Кинтаны неделей детокса. Рассказала, как в понедельник ты позвонил ей на работу и выяснил, что она дома. Рассказала, как мы огорчились. Описала свой звонок ей и ее слова: “Пожалуйста, не волнуйся. Я могу с этим справиться”, и как я сказала: “Хорошо, раз ты велишь мне не волноваться, не буду”.

– Меня поражает сходство этой истории с той, которую вы рассказывали мне на прошлой неделе. В обоих случаях вы были напуганы, вы были встревожены, и в обоих случаях вы дали ей понять, что лишь она в силах облегчить этот страх, лишь она несет ответственность за ваш душевный покой.

Я сказала, я и не питаю иллюзий, будто хорошо с этим справилась.

– Я обсудил эту историю – про фильм – с доктором Кассом. Он тоже нашел ее в высшей степени красноречивой. Очень полезной для него. И вы, и Джон склонны к тревожности. У вас обоих эта склонность к тревожности была и до появления Кинтаны. Но стоило ей появиться – и все ваши тревоги и страхи сосредоточились на ее безопасности. Вы хотели, чтобы она пошла с вами на кухню, укрылась от страшного наружного мира, где ее могут похитить, ранить, отнять у вас, что для вас означало бы конец вашей жизни. Вот что вы транслировали ей, вот бремя, которое она ощущает. Вот почему она чувствует, что вы и ее отец постоянно за ней следите, постоянно пытаетесь взять на себя заботу о ней. Она знает, что это происходит потому, что вы ее любите, это она понимает. Но любовь она ассоциирует с тревогой. Она не знает, что можно любить кого-то, не переживая все время за него или за нее. Она думает, что должна волноваться за вас, раз она вас любит. Она считает себя обузой для вас. Она думает, что только она сама может облегчить ваше бремя. В суицидальных паттернах это проступает очень отчетливо. Сначала человек начинает воспринимать себя как обузу, потом думает, что только он может устранить эту обузу, а в итоге решает, что вам будет без него лучше. Этот момент решения всегда двусторонний: с одной стороны, человек хочет раз и навсегда уйти от вашей постоянной тревоги. С другой стороны, освобождаясь сам, он освобождает вас.

Я высказала предположение: если она и в самом деле ассоциирует любовь с тревогой, будет очень жестоко – и контрпродуктивно – заявлять ей, что я не тревожусь за нее.

– Да, тут нужна деликатность. Все так перепутано к тому времени, как человек достигает ее возраста, что очень трудно понять, за какую нить потянуть. Кстати, должен вам сообщить, что в данный момент доктор Касс не опасается возможности суицида у Кинтаны. У нее вроде бы появилась какая-то жизнь помимо вас двоих. У нее есть другие отношения. До тех пор пока она поддерживает эту другую жизнь, риск суицида отсутствует.

Я показала ему ее вчерашнее электронное письмо.

– Смотрите, что она пишет, – сказал он. – “Мне так жаль, что у меня этот недуг”. “Столько тревог для вас обоих”. “Такая обуза”. “Так жаль, что погружаю вас во все это”. Да, об этом мы и говорили. Но отмечу позитивное: явная свобода, с которой она может произнести “я вас люблю”. Это значит, что вы и Джон несомненно ощущаете такую же свободу говорить ей о любви, иначе она бы не научилась этому. Скорее научилась бы этого не делать.

Я сказала, в семье у нас никогда не было проблем с тем, чтобы выражать любовь. И это в каком-то смысле казалось мне чудом, поскольку в моей семье выражение любви было настолько усложнено, что чуть ли не парализовало.

– Знаете, я начинаю понимать, почему доктор Касс хотел, чтобы вы обратились ко мне. Дело не только в обеспокоенности Кинтаны по поводу вашей депрессии, хотя это один из факторов. Выяснилось, что мы тут стараемся разрушить паттерн, внутри которого вы сосредотачиваете все свои тревоги и страхи на Кинтане. И это не одностороннее явление. Ни в коем случае. Она высматривает ваши тревоги и страхи, она подпитывается ими. Они показывают ей, что она любима, что у нее есть цель в жизни: она тут для того, чтобы обеспечивать вам душевный покой.

Я спросила, в самом ли деле он думает, что она так видит свое назначение в жизни.

– К сожалению, когда у человека нет сильного образа себя, пустоту может заполнить воображаемая потребность заботиться о ком-то другом. Но человек, заполняющий пустоту таким образом, в конечном итоге возмущается. Вы научились гораздо откровеннее говорить с Кинтаной о своих отношениях с ней. Это чрезвычайно ценно. Она разговаривает с доктором Кассом о ваших словах, и это открывает те области, куда он не смог бы проникнуть сам. Он думает, с ней нелегко проникать в такие области. Вы очень помогли.

Я сказала, на прошлой неделе он побуждал меня поговорить с ней о чем-то из этого… о “Ночи живых мертвецов”. Я не сделала этого, потому что мы не виделись. Как он считает, стоило бы поговорить с ней сегодня о чем-то из того, а чем мы говорили сегодня?

– Полностью в этом уверен. Если только вы сначала постараетесь внушить ей ощущение, что, говоря о таких вещах, она может укрепить свои силы, то вы окажетесь на безопасной территории. И всякий раз, когда представляется возможность дать ей понять, что она не обязана быть похожей на вас, что она может создать свой собственный мир, – делайте это.

Я сказала, иногда я думаю, ее манера одеваться как раз подчеркивает, что она не похожа на меня. Она одевается не так, как я. Она не станет покупать вещи, которые купила бы я.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Не мешайте ей.

Вы высказали мнение, что у нее не развит образ себя, сказала я. Я сказала, я думаю, что ее полнота тоже связана с этим. Конечно, она набрала вес, когда слишком много пила, но у нее всегда имелась такая склонность, и я считаю, что для нее это проблема – на каком-то не вполне осознанном уровне это мешало ей “участвовать в состязании”.

– Когда она стала набирать вес?

В начале пубертата, сказала я. Потом, в более поздние подростковые годы, когда стала увереннее в себе, она сбросила вес, но он вернулся, когда она поступила в университет и вновь утратила уверенность в себе.

– Вы не думаете, что в начале подросткового периода она пыталась кое-что дать вам понять?

Дать понять, что она несчастна? – спросила я.

– Нет. Дать понять, что она может сделать что-то, чего вам никогда не удастся. Вы не смогли бы прибавить в весе, даже если бы захотели. Вполне возможно, что вы и хотели. Вы – та, кто могла абсолютно все, но вот это сделать могла только она.