Я сказала, все мои тревоги насчет Кью – о которых мы говорили на прошлой неделе – оказались безосновательными. На прошлой неделе она казалась во многих отношениях другим человеком, она прошла собеседование и получила шестинедельный контракт внештатного фоторедактора в Conde Nast; ее отвращение к работе, по-видимому, испарилось, и она порвала с новым бойфрендом, а я-то боялась, что эта привязанность помогает ей уклоняться о того, чем следует заняться, – нет, она не стала искать такой выход, она порвала с бойфрендом как раз потому, что почувствовала: он мешает ей делать то, что ей нужно.

– Иными словами, заметно более зрелая позиция, – сказал он.

Вот именно, сказала я. Она даже настолько воодушевилась, что на собеседовании предупредила, что собирается в Париж на День благодарения. Кажется, она добралась до положения, прямо противоположного тому, в котором, как я опасалась, она пребывала.

– И все-таки я не считаю ваши страхи необоснованными, – сказал он. – У вас, безусловно, были на то причины. Причины в вашей голове.

Я сказала, иными словами, они были абсурдными, не имели никакого значения.

– Нет, – сказал он, – они важны и вовсе не абсурдны. То, что у вас в голове – то, что вы думаете о ней, предполагаете или предчувствуете, – всецело связано с тем, как вы обе выстраиваете ваши отношения. Вот почему мы с вами встречаемся тут каждую неделю. Чтобы вы смогли выяснить, что у вас в голове.

Перемена темы.

– Сейчас вы, наверное, чувствуете существенное облегчение.

Я сказала, что мы оба, ты и я, чувствуем большое облегчение. Что ты сказал, впервые за год ты не ощущаешь узел в животе. Мы оба понимаем, будут и провалы, но пока это самый большой подъем, какой у нас был.

– Естественно. Будут провалы. В жизни случаются провалы.

Я сказала, мы только начинаем переключаться на свою работу. Ты закончил очень срочный текст к дедлайну в New Yorker, на неделе его сдашь и на следующей неделе вернешься к своему роману. Я приступаю к книге, о которой говорила, – про Калифорнию. И еще одно. Сегодня утром ты упомянул, что перечитывал главы своего романа, опубликованного несколько книг тому назад, и поразился, как много ты знал уже тогда. И у меня тоже возникает такое чувство при перечитывании старых моих вещей. Я сказала сегодня утром, я думаю, это знание, которого мы не ощущали раньше, в значительной степени происходит из репортажей, из выходов в мир – так, как мы раньше не делали. И в какой-то момент того же дня мне пришло в голову, что случившееся за последние полтора года только подтверждало то, что нам не следует выбираться в свет: мы реально чувствовали себя постоянно на дежурстве, скорой помощью на дому.

– Выбираться в свет – вы имеете в виду путешествовать?

Не только, сказала я, но и это тоже. Многое в нашей работе берется из материала, собранного в поездках в Южную Азию, в Центральную и Южную Америку, на Ближний Восток. Не всегда едешь с целью что-то написать, но в итоге так или иначе это используешь.

– Если вы собираетесь сделать это, сейчас самое время. Потом вам недостанет сил.

Я сказала, сил нам недостает прямо сейчас, но, видимо, нам необходимо начинать думать о том, как использовать те силы, что у нас еще есть. Если возникает возможность заняться чем-то, что интересует одного из нас, надо это попросту делать.

– Вы, кажется, рассматриваете это как упражнение. Как способ отточить свои навыки, способность анализировать.

Я сказала, да. Способность анализировать и способность замечать. Например, мы однажды провели весьма напряженный день в лагере палестинских беженцев под Амманом. Никакого текста из этого не вышло, но такой опыт помог мне заранее понять, что Арафат не сумеет контролировать поколение палестинцев, которое вырастет в лагерях.

Короткое отступление о Ближнем Востоке, судне “Коул”[38] и опасности для путешествующих американцев.

Это развернулось в разговор о моей матери и ее “я просто больше ничего не понимаю”. Как она сказала это о разводе Стивена, а также сказала: “Может, они просто зажрались, может, если бы я не давала им каждый год столько денег…”

– О нет, – сказал доктор Маккиннон. – И у вас, естественно, включился этот избыточный рефлекс принимать вину на себя. Извлеките из этого урок. И скажите ей: скорее всего, благодаря ее деньгам они продержались вместе на год дольше, чем продержались бы без них.

Я спросила, читал ли он в утренней газете статью о новой теории, что детей не надо хвалить.

– Конечно, читал, – сказал он. – И что вы об этом думаете?

Я сказала, сама я никогда не видела, чтобы родители хвалили детей просто так.

– Не в той системе воспитания, где выросли вы и я, это уж точно. Я счел это во многом ошибочным, но некоторые разумные пункты тоже вижу. Например, когда они советуют говорить ребенку, уступившему пожилой женщине свое место: “Посмотри, как леди рада, что ты уступил ей свое место”, а не хвалить ребенка за то, что он поступил правильно. Тут есть смысл. Таким образом ребенок учится по-настоящему сочувствовать этой женщине, а не просто “поступать правильно”.

Может, и так, сказала я. А что, если эта леди не оценит его жест?

– Тут вы правы. Есть риск сделать ребенка зависимым от позитивного отклика, а такой отклик он может и не получить. В то время как позитивный отклик на “правильный поступок” исходит изнутри, и ребенок может сам вознаградить им себя.

Я сказала, меня заинтересовал исключительно раздел, относящийся к работающим матерям, которые-де имеют тенденцию перехваливать, чтобы никак не портить то ограниченное время, что проводят с ребенком, Мне подумалось, что я, возможно, иногда воздерживалась от негативной реакции на тот или иной поступок Кинтаны просто потому, что не хотела портить наше время вместе. И это вновь возвращает нас к вопросу о “работающих матерях”. Сегодня мне подумалось – возможно, потому что я читала истории переселенцев, о семьях, в которых матери, безусловно, работали и часто оставляли без внимания своих 7, 8, а то и 12 детей, – что в истории Америки был очень короткий период, когда женщины не работали. Не участвовали в ведении фермерского хозяйства, не кормили 20 работников трижды в день, не стирали всю эту груду одежды руками. Можно было бы счесть, что идея о неработающей женщине возникает лишь вместе с облегчающими труд приспособлениями – после Второй мировой, – если бы она не была уже укоренена в сознании моих бабушки и мамы. Которые происходят из семей, где женщины действительно трудились изо всех сил.

– Безусловно, – сказал он. – Это вопрос социального статуса. Если вы жили не на ферме, жена не должна была работать. Даже в разгар Великой депрессии женщины среднего класса не работали. В Леонии, в Нью-Джерси, где я рос, у всех одиноких женщин из числа наших знакомых были служанки. Это давало им время играть в бридж, или щипать корпию, или чем они там занимались. Но работать они не работали. Многое из этого сохранилось до сих пор. Сравнительно недавно, в 1975 году, когда наша дочь переехала в Сиэтл и сдала экзамен на адвоката, человек, принимавший ее в коллегию, заявил: он-де надеется, что теперь она удовлетворена, она явилась из юридической школы на Восточном побережье, отняла место у хорошо подготовленного местного мужчины лишь затем, чтобы занимать должность, от которой откажется, как только родит ребенка. Вы думаете, что в вашу голову ничего из этого не запало, но этого не избежать.