Я уселась и тут же заплакала.

– О чем вы думаете? – спросил доктор Маккиннон.

Я сказала, не знаю. Я редко плачу. Никогда не плачу в момент кризиса. Просто мне очень трудно сесть лицом к лицу с человеком и заговорить.

– Разумеется, вы не плачете в обычных ситуациях. Иначе тот, кто оказался бы поблизости, мог бы решить, что вы вините его или что он вас как-то обидел. Человек почувствовал бы себя виноватым. Но сейчас не обыденная ситуация. И я не почувствую себя виноватым. Вам именно сегодня трудно разговаривать лицом к лицу?

Нет, сказала я, каждый раз.

– Но упомянули вы об этом сегодня.

Я сказала, я упомянула об этом сегодня, потому что мне показалось поразительным, что я села и тут же отреагировала (и на что – на его молчание) слезами. Учитывая тот факт, что я в целом чувствовала себя хорошо – чувствовала себя так, словно впервые за долгое время увидела просвет, – я могу лишь прийти к выводу, что для меня почти непосильно принуждение выражать свои мысли и чувства.

– Кто же вас принуждает? – спросил он.

Я же здесь за этим, сказала я. Я не могу просто сидеть здесь и молчать.

– Могли бы, если бы вы этого хотели, – сказал он. – Но думаю, будет лучше, если вы обдумаете, что выражают эти слезы. Слезы многое выражают, особенно у людей, нервная система которых так чувствительна, как ваша. Они могут выражать облегчение, радость и множество сложных промежуточных эмоций. Вы сказали, вы почувствовали, что, возможно, сумеете увидеть просвет.

Я сказала, я ощутила – только вчера – некий прорыв в отношении того, что я могу сделать дальше. Я закончила длинную политическую статью, над которой работала. Она завершена, в выходные я отправила ее в печать. Затем возник неотложный вопрос, что делать дальше, – решение, которое я долго не принимала. В какой-то момент вчера мне пришло в голову, что я могу взять два длинных текста, которые написала о Калифорнии, и использовать их – в особенности один – как заметки для развернутого эссе или книги о Калифорнии. Эти тексты посвящены вопросам, о которых я весь этот год много думала – на самом деле, и все последние годы, но в особенности в этом году, потому что в них подспудно присутствуют как раз те темы, которые мы обсуждали весь этот год. Например, фундаментальная история перехода, искупление через выживание, ради какой цели искупление, нигилизм. Легенды и порожденная ими путаница.

– Мне это кажется потрясающим, – сказал он. – Освобождающим. Я мог бы порассуждать о том, как вы вошли сюда и сели и впервые почувствовали себя настолько свободной, что заплакали – слезами радости. Вы нашли что-то, что может по-настоящему вас увлечь и побудит отодвинуть в сторону ваши тревоги. Именно это вам и требовалось найти на протяжении всего этого года. Вот что наиболее очевидно, когда имеешь дело с вами: у вас есть потребность в работе, в значимой работе. Это не эгоистическая потребность. Это вопрос выживания.

Я сказала, мы в общем и целом положили нашу работу в кино на дальнюю полку. Весь год мы шли к этому, и в итоге необходимость сделать это стала неотвратимой.

– Помню, почти что первое, что вы мне рассказали, – о встрече в Калифорнии, которая вас расстроила, повергла в депрессию. Очевидно, по какой-то причине – отчасти это, несомненно, связано с переориентацией отрасли на молодежь – вашу ситуацию это отнюдь не улучшило.

Разве что финансово, сказала я. И с этим нам придется разбираться, как-то справляться с этим.

– Вы очень сильны. Вы сами изумитесь, с чем вы сумеете справиться, если начнете заниматься тем, чем вы хотите заниматься.

Я сказала, мы виделись с Кинтаной в пятницу вечером, последний ее день на работе. Она опоздала на ужин и вошла в ресторан в некотором смятении. Нам обоим показалось, что она, возможно, выпивала, но точно мы сказать не могли. В любом случае мы не услышали ничего о ее планах. Вместо этого она рассказала нам, что встречается с человеком, который ей очень нравится. Познакомились они на собраниях АА. Собрания АА их и сблизили. Ему сорок восемь. У него трое детей от двух браков. Это само по себе не обеспокоило меня. Что меня обеспокоило и продолжает точить – внезапная привязанность к мужчине намного старше, очень похожая на предыдущие отношения, в которые она вступила в тот самый момент, когда в прошлый раз ушла с работы, чтобы заняться фрилансом. Возник страх, что энергия, которая ей нужна для организации этой жизни, будет потрачена на новую привязанность, что как в прошлый раз, так и в этот отношения послужат ей в качестве запасного выхода.

– По-видимому, это вполне вероятно, однако я очень надеюсь, что вы ни в коем случае не выражаете эту озабоченность ей.

Я сказала, не выражаю и не собираюсь, но озабоченность присутствует. С другой стороны, не могу же я возражать против того, что у нее появился бойфренд. Я только хотела бы знать, чем она собирается заниматься.

– Я очень сомневаюсь, что она сама знает, чем собирается заниматься.

Не думаете ли вы, что нам следовало бы поговорить с ней об этом, сказала я. Помочь ей составить план.

– Нет. Ни в коем случае. И если наступит момент, когда она спросит вас, чем, по вашему мнению, она должна заниматься, не попадайтесь в эту ловушку. Не позволяйте ей вас поймать. Просто скажите, что она сама поймет, чем хочет заниматься, и когда у нее появится конкретная идея о том, чего она хочет, вы рады будете помочь.

Но вдруг ей нужна помощь, сказала я.

– Пусть обратится к доктору Кассу. Она постоянно обсуждает эту тему с доктором Кассом. Снимите себя с крючка. Ведь любое ваше конкретное предложение будет воспринято как попытка загнать ее в программу, не совпадающую с ее собственной.

Я сказала, мы и доктор Касс действительно наблюдали такую динамику по отношению к реабилитации. Сама идея, что она пьет слишком много, целиком принадлежала ей самой. Она попросила подругу помочь. Подруга предложила клинику реабилитации. Она сама позвонила в Хазелден. Как только идея реабилитации материализовалась, она решительно нацелилась на Хазелден. Это была не наша идея. Мы даже не рассматривали Миннесоту. Упомяните при мне реабилитацию, и я подумаю о Центре Бетти Форд. Я даже поговорила с этим центром, предложила ей такой вариант. Нет, сказала она, Хазелден. Есть Хазелден в Уэст-Палм-Бич, сказали мы. Нет, сказала она. Хазелден в Миннесоте. А затем, позже, когда она вернулась домой и случился откат и она отправилась к доктору Кассу, он упоминал, что его несколько обеспокоила ее тенденция говорить о решении отправиться в Хазелден как о чужом, как о готовом, навязанном ей решении. Я тоже обратила на это внимание.

– Об этой динамике я и говорю. Не позволяйте ей делать это. Рано или поздно она поймет, что должна упорядочить свои дни, сделать так, чтобы четверг, скажем, отличался от воскресенья. Реальность будет бросать ей вызовы, которые она не сможет игнорировать. Очень скоро она заметит, что каждый собеседник спрашивает: как ты поживаешь, чем занимаешься. Ей придется найти адекватный ответ. И ей не требуется, чтобы вы ей на это указывали. На самом деле, вы-то и не можете ей об этом сказать. Это могут сказать ей только ровесники. А вы с Джоном пока что сосредоточьтесь на своей работе.