Я сказала, Кью и я сходили в воскресенье на благословение животных. Это было очень красиво, театрально, утомительно, а в некотором смысле очень тревожно, пугающе, и кое от чего я так и не могу отделаться. В какой-то момент во время службы я испугалась, как бы ленточки не вспыхнули от свечей, – начался бы пожар и мы все оказались бы в ловушке. Потом – элементы язычества. Музыка. Толпы. Животные в соборе. Реакция Кинтаны, удивившая меня. Ей было не по себе от некоторых аспектов этой ситуации – от эмоционального отклика на мессу, соединения рук, открытости самовыражения. Я сказала, в особенности меня поразил один из читавшихся фрагментов. Это была та часть Евангелия, которую я всегда интенсивно недолюбливала, – насчет “взгляните на лилии полевые, они не трудятся, не прядут”: мне всегда казалось, что это подрывает понятное мне устройство мира. Но в этот раз – может быть, благодаря новому переводу – я обратила внимание на два заключительных стиха: “Не тревожьтесь о завтрашнем дне, ибо завтра принесет свои заботы. На день сегодняшний довольно его забот”[37].

И тут, сказала я, я осознала, что этим я всегда и занималась. Тревожилась о завтрашнем дне. Предвосхищала наихудший исход.

– Точно, – сказал он. – С раннего детства. Тревога полностью переплелась в вашем сознании с любовью. Вы и мысли не допускаете, что могли бы любить, не тревожась.

Я сказала, я хотела бы верить, что применительно к Кинтане мои тревоги беспочвенны.

– Вам не нужно думать, что они беспочвенны. Вам нужно задать себе вопрос, какой цели они служат. Кинтане они помочь не могут, так помогают ли они вам? Судя по фактам, ваши тревоги лишь усиливают и ее, и ваше напряжение. Вы не можете сделать за нее то, что она сама должна сделать для себя. Существует такая вещь, как разумная профилактика. Вы руководствуетесь ею, когда занимаетесь домом или следите за своим здоровьем. Те, кто этого не делают, наживают все большие проблемы. Но есть тип личности, которого профилактика поглощает целиком. Такие люди все время перекрашивают дом. Все время волнуются, не упустили ли они что-нибудь. Вот как обстоит дело с вами. А ваши родители волновались за вас?

Я сказала, предполагаю, что да, но не знаю.

– Когда возникает такой паттерн, он сохраняется и во взрослой жизни.

Я сказала, что на самом деле родители, по-видимому, все время переживали за меня уже взрослую, значит, наверное, они вели себя так же и в моем детстве. Я упомянула, как они протестовали против того, чтобы я водила машину, как папа спал в гостиной, когда я была в Сакраменто. И с одной стороны, сказала я, я понимала, что мне необходимо вырваться из этого паттерна тревоги, из обсессивных размышлений о том, что может обернуться плохо. Я сказала, на днях это привело к ссоре между тобой и мной такого рода и такой интенсивности, каких с нами не случалось после первых лет брака.

– С чего началось?

Я сказала, началось с того, что я вслух высказала за ужином беспокойство о том, как сложится намеченная на ноябрь поездка в Париж. Захочет ли Кинтана в самом деле поехать, будет ли в состоянии поехать. И так далее.

– Предвосхищая худшее?

Да, сказала я.

– И куда вас это завело?

Вниз под горку, сказала я.

– Он решил, что вы не принимаете во внимание, что думает он, чего хочет или из-за чего переживает?

Вкратце так, сказала я.

– И был прав. Он тревожится не меньше вашего, но помнит, что у вас двоих есть своя жизнь. Вы никогда не пытались сказать: “Неважно, чего хочет Кинтана, тебе и мне требуется отдых, давай поедем в Париж вдвоем?”

Именно об этом я и думала, сказала я, но не сказала, нет.

– Довольно очевидно, что все в вашей семье оказались бы в выигрыше, если бы все – в особенности вы и Кинтана – высказывали свои мысли вслух. Если вы услышите от Кинтаны хотя бы намек, что она против участия в поездке, думаю, вам следует сказать прямо и просто: “Ты поступай, как хочется тебе, а твой отец и я поступим, как хочется нам”. Она вполне может это принять. Ей намного лучше, вы же знаете. Она стала намного сильнее. По мнению доктора Касса, она во всех отношениях уже не так слаба, как прежде.

Я сказала, по-моему, к настоящему моменту мы оба крайне измучены тем, что не знаем, какие шаги она собирается дальше предпринимать, и еще более измучены тем, как стараемся не задавать ей вопросы, не строить планы за нее.

– Не стройте планы за нее.

Я сказала, мы это понимаем, но это нелегко. Например, я высмотрела журнал, который, как я подумала, мог бы стать одним из ее клиентов. Я упомянула об этом при ней в самой небрежной манере, сказала, что главный редактор наш знакомый, знает ее, и он тоже АА. Она сказала, все так, она знает этот журнал, она даже когда-то делала для него фотографии. Не сказала она только одного – и даже не подтвердила, когда я коснулась этого, – что было бы неплохо вступить с ним в контакт.

– Предоставьте это доктору Кассу. Доктор Касс очень, очень умело направляет ее к таким контактам. К такого рода плану, если угодно.