Я сказала, я много думала о той гипотезе, что он выдвинул на прошлой неделе и которая сводится к тому, что я жду или хочу, чтобы Кинтана была способна делать вещи, на которые я сама не способна, – чтобы она фактически была мной, какой я сама не смогла быть. Это заинтересовало меня во многих аспектах. На одном уровне мы все знаем родителей, чье честолюбие, по-видимому, направлено на успехи детей; наиболее очевидный пример – отчаянные усилия “попасть в Гарвард”. Я всегда относилась к этому с крайним презрением, даже гордилась тем, что сама ничего такого не делаю. Мы такого попросту не делали, никто из нас. Для нас такого рода успехи неважны. Однако на другом уровне я, очевидно, это делала – не столь очевидными способами, но тем не менее делала. Я даже на каком-то уровне сознавала, что делаю это, – могу вспомнить, как я думала: до чего ж чудесно, она – приемный ребенок, она не унаследует мои недостатки, она может стать кем угодно, кем она сама и мы захотим, чтобы она была.

Потом, сказала я, я подумала об этом дальше. Мне пришло в голову, что на самом деле я просила ее стать таким человеком, каким я не могла быть, я поступала с ней в точности так же, как мой отец поступал со мной. Одна из худших пыток моего детства – постоянные визиты к родственникам вместе с отцом, чем мы занимались все время. Особенно мучительно было посещать его родню по матери – очень шумных, общительных людей. Вечно кто-нибудь садился за пианино и пел, представлял. Постоянные шутки. Ближайшую ко мне по возрасту кузину по этой линии любовно описывали как “настоящую заводилу”: “Пэтси, ей палец в рот не клади”. Я же была крайне застенчивой, даже в лучшие моменты погружена в себя, и вот такое выставление напоказ перед родственниками меня чуть ли не парализовало. Я едва могла говорить. И это приводило отца в ярость. Поездка в дом тети и обратно всегда была терзанием: на пути туда инструкции и предостережения, на обратном пути обвинения. Почему я не ответила? Почему не могу быть как Пэтси? Посмотри на Пэтси, она умеет пошутить. Мать же в ту пору постоянно твердила: “Не понимаю, почему он хочет, чтобы ты была такой, он сам вовсе не такой”, но до этой недели у меня не получилось окончательно сложить картинку. Он сам был крайне застенчив. Он сам уходил в себя. И все же, когда его мать умерла, эта семья его приняла. Они, в общем-то, его вырастили. И в какой-то мере он, должно быть, всегда чувствовал себя так же, как я.

– И он всегда чувствовал себя чужаком, – сказал доктор Маккиннон, – не хотел, чтобы вы тоже стали парией. Кстати, застенчивость наследуется. Мои коллеги, работающие в этой области, доказали, что уже в первые часы жизни можно обнаружить застенчивость или ее отсутствие. Прикоснитесь к застенчивому младенцу, и он поморщится или отдернется. Это в нашем нервном устройстве. Это безусловно наследуется.

Тогда как это могла унаследовать Кинтана? – спросила я.

– Прежде всего у вас нет возможности узнать, что она унаследовала. А во-вторых, если вы растите ребенка с рождения, ваши внутренние настройки отчасти встраиваются в настройки младенца. Ребенок рождается с генетическими предрасположенностями, но окончательно их развитие определяет среда на ранних этапах жизни. И в некоторых случаях даже невозможно отличить одно от другого.

Но есть и еще один вопрос, сказала я. В ретроспективе. Если я это делала с Кинтаной, передавала ли я ей то чувство разочарования, какое мой отец передавал мне?

– Если так и было, это от вас не зависело. Вы делали это не намеренно, не затем, чтобы причинить ей вред. Как и ваш отец поступал так не затем, чтобы причинить вам вред.

Я сказала, в выходные мы ужинали с Кинтаной, а затем говорили с ней по телефону. За ужином она призналась, что до сих пор не “ощущает такого подъема”, какого ожидала после увольнения, что до нее “еще не дошло”. В тот момент я оставила это без ответа – не хотела хвататься за такой предлог и создавать у нее впечатление, что мы каким-то образом давим на нее, – но когда мы говорили по телефону и она вновь упомянула об этом ощущении, я предположила, что она все еще слишком травмирована всем произошедшим, чтобы заняться вопросом о том, что будет дальше. И что чувство облегчения или освобождения не наступит до тех пор, пока она со всем не разберется, не ступит на новый путь.

– Хорошо. Это ценный совет, это ей запомнится. Поскольку вы сформулировали это в эмпатической манере. А не в такой манере, которую она могла бы счесть за обвинение.

Я сказала, мы с ней собираемся в воскресенье в Святого Иоанна на благословение животных[36], и тогда я попробую еще поговорить с ней об этом.

– Главное, удерживайтесь на этом уровне эмпатии. Не допускайте ошибку, не указывайте ей, что делать, не указывайте, как она должна поступать. Указаниями ничему не научишь. Очень трудно удержаться от попыток учить с помощью указаний. Это видится контринтуитивным. Это противоречит человеческой натуре, то есть тому, как нас самих учили. Это одна из самых сложных вещей, какую приходится усвоить, когда готовишься стать психиатром. Пока я проходил практику и должен был рассказывать о своих пациентах, я вновь и вновь обнаруживал ошибки, допущенные мной во время встречи. Я пытался учить указаниями. И пациент закрывался.

Я сказала, я также думала о причинах, по которым у Кинтаны не развилась – или пропала – самооценка. Были моменты, когда ее школьный опыт, вероятно, способствовал тому, чтобы она чувствовала себя недотягивающей. Я рассказала о трудностях с чтением/пониманием, из-за них она стала отставать, когда пошла в Уэстлейк. Она потом вроде бы все ухватила, со всем справилась, и в старших классах казалось, весь мир у ее ног. Я рассказала ему о разговоре, который у меня был в то утро с Дороти Локастро. Дороти тогда сказала, что не видит никакого способа развить у тринадцатилетней девочки высокую самооценку.

– Нет никакого способа, – сказал он. – Как и у тринадцатилетнего парня. Сплошное несчастье. Но потом становится лучше. И вы сказали, что у Кинтаны дела пошли лучше. Это всегда случается примерно в этом возрасте.

А потом, сказала я, они отправляются в колледж и снова на дно. Я сказала, что пришла к убеждению: если только ребенок не увлечен глубочайше каким-то предметом, университет – совсем не лучший вариант.

– Никоим образом не могу с вами согласиться. Смысл университета (или, по крайней мере, так должно быть) – в открытии мира. Вот чем он был и будет всегда, особенно когда имеется набор обязательных предметов. Вы сталкиваетесь с тем, чего никогда не знали. У меня такого опыта не было. Была война, я пошел во флот, затем учился одновременно в университете и в медицинской школе. Все за два года. Ускоренная программа по подготовке врачей для флота. Я учился в Принстоне, однако ничего похожего на обычную учебу в Принстоне. Флотский паек на флотских металлических подносах. Ни курса истории, ни английского языка, ничего, не имеющего прямого отношения к медицине. Теперь мне этого недостает. Особенно в путешествиях. Выясняется, что я ничего не знаю.

Я сказала, Кинтана отправилась в колледж без жесткого набора (или вовсе без набора) обязательных предметов. Два года она училась в Беннингтоне, затем перешла в Барнард, но к тому времени определенный ущерб уже был причинен.

– Самая неструктурированная среда. Судя по всему, что я о ней знаю, это классически неудачный выбор для нее – Беннингон или Сара Лоуренс.

Я сказала, отчасти это моя вина. Я сама хотела поступить в Беннингтон, но отец не позволил. И вот я стала поощрять ее принять участие в университетской летней программе для старшеклассников, и ей понравилось, что там все носят колготы, курят сигареты и читают Сартра, какой старшекласснице это не понравилось бы. И когда наступило время подавать документы в университет, ее консультант направляла ее упорно в эту сторону. Экзаменационные оценки у нее были невысокие. Консультант твердила, что больше ей никуда не поступить. Мы даже тогда не считали это безусловной истиной – у нее имелись другие плюсы, – но она выбрала путь наименьшего сопротивления и подала на досрочное зачисление.

– Она могла поступить в большинство университетов страны. Разумеется, у нее имелись другие плюсы. Но она не верила в себя.

Я сказала, мы буквально выдернули ее после двух лет. Сказали, пусть едет в Европу. Осматривая Европу, она обнаружила Барнард и “непременно должна была туда попасть”. Так что это было прекрасно, и мы очень сердились – отчасти на самих себя – за неудачный опыт с Беннингтоном.