Мы поговорили сначала об ужине с Кинтаной вечером понедельника – как она выразилась, целью было “обсудить мой план”. Я сказала, мы оба с тревогой ждали, чем обернется этот ужин, поскольку предыдущее обсуждение ее плана показалось бесплодным. В ночь воскресенья нам обоим снились сны об этом – тебе о том, как провести разговор, мне о том, что моему попечению вверили маленького ребенка, и он внезапно, необъяснимо впал в безудержную ярость на меня.

В какой-то момент в понедельник, сказала я, измучившись ожиданием ужина, мы поговорили о том, как направить разговор в нужное русло, и решили в итоге никуда его не направлять. Поступать так, как мы с ним обсуждали: просто слушать. Исходить из того, что все выйдет хорошо. Мы так и сделали. И это сработало: она рассказала нам, что намерена уволиться в пятницу, и мы сказали, по нашему мнению, это хороший план. А потом мы поговорили о том, как это наилучшим образом осуществить, не вдаваясь в ее дальнейшие планы. Мы постарались внушить ей элементарную мысль, что мы всей душой на ее стороне, и ее реакция и в тот вечер, и потом была позитивной.

В итоге, сказала я, она уволилась уже вчера, потому что Пегги Рассел еще туже завернула гайки. Сначала у нее отобрали кабинет, потом задания, связанные с фотографированием, потом помощницу. Теперь ей сказали, что новая помощница, которую ей велели нанять и обучить, будет работать не с ней, а с арт-директором. После этого Пегги сказала: что-то ты не очень довольна, и Кинтана ответила, что она недовольна, и с тем ушла. Очевидно, сказала я, Пегги старалась подтолкнуть ее к увольнению.

– С финансовой точки зрения ей было бы гораздо выгоднее сделать так, чтобы начальница сама ее уволила, – сказал он.

Я сказала, именно на этом моменте и потерпел крах наш предыдущий ужин. Мы настаивали на этом, а она словно попросту не могла понять. Я сказала, она не умеет играть в такие игры.

– Очевидно, – сказал он, – она подходила к проблеме с позиции собственного эго. Она решила, что не сможет вынести тот удар по своему эго, которое нанесет увольнение. Это ее слишком сильно задело бы.

Я сказала, на самом деле и доктор Касс, и мы – в тот момент в прошлом году, когда она была госпитализирована и хотела предложить Мэриан ее уволить, – отговаривали ее от этого именно потому, что это ее “слишком сильно задело бы”.

– На каком-то уровне она все еще так и рассуждает, – сказал он. – Но она также знает, что в нынешней ситуации ее хотели уволить. И все равно чувствует себя задетой. Куда ни кинь, всюду клин. Она понимает, что ее уволят, но лишает себя выплат, сопутствующих увольнению. А каковы ваши чувства? Мне представляется, вы сожалеете, что не сумели уговорить ее разыграть эту игру поумнее.

Я сказала, разумеется, сожалею.

– И чувствуете себя виноватой из-за того, что не сумели. Почему вы чувствуете себя виноватой?

Я сказала, я чувствую себя виноватой, потому что не научила ее, как вести себя по-умному в таких делах. Среди всего прочего, чему я не сумела ее научить.

– Не знаю, как вы сумели бы научить ее тому, чего сами не знаете, – сказал он.

Я сказала, я-то знаю. Вероятно, я не знала этого в двадцать с чем-то лет – согласна, тогда не знала. Я не сумела вести умную игру в редакции Vogue, да и не очень старалась, но если работа в киноиндустрии хоть чему-то меня научила, то этому точно: как играть в жесткие игры.

– Приведите пример, – сказал он.

Я рассказала ему про наш уход со “Звезда родилась”[35].

– У вас была схожая ситуация, и у вас был юрист, который провел вас через нее. У нее этого нет. И что важнее, между вами и ситуацией было несколько слоев юристов и агентов. Вам не приходилось каждый день входить в свой кабинет в одиночку и играть роль. Вы разыгрывали свою жесткую игру, сохраняя защитную дистанцию. Очень сомневаюсь, чтобы вы справились с подобного рода ситуацией лицом к лицу. Вы не переговорщик. Вам с очевидностью недостает навыков общения с другими людьми. Вы других людей боитесь. Как и Кинтана, вы решаете проблему, избегая близких контактов. У нее не было такой возможности.

Я признала, что это правда.

– Неумение коммуницировать – не ваша вина. Люди учатся общению с детства. С самого раннего детства. Или не учатся. Они учатся вести переговоры, вступая в общение со своими родителями. Или же они воспринимают родителей как несклонных к переговорам, всемогущих. Они смиряются с этими. Про себя они могут возмущаться, но выполняют то, что им велят родители, не задавая вопросов. Они даже предвосхищают родительские желания.

Я сказала, наши отношения с Кинтаной не подразумевали переговоров.

– Как же могло быть иначе? Вас не учили переговорам. Полагаю, не входило это и в воспитание Джона. Естественно, вы воспитывали своего ребенка в том же духе. Эти паттерны прослеживаются на протяжении поколений. Очень часто наступает момент, когда дети, не умеющие вести переговоры, решают, что они больше не в состоянии соответствовать предвосхищаемым ожиданиям. Они по-прежнему не вступают в переговоры. Они этого не умеют. Их паттерн в данный момент заключается в том, чтобы уйти прочь и закрыть за собой дверь. Судя по всему, что вы мне рассказывали, именно так вы и поступили. И до сих пор поступаете так. Я пытаюсь научить вас не быть такой суровой к самой себе. Если вы не сумели чему-то научить Кинтану – то потому, что прежде вас саму этому не научили. Вы не всемогущи. И ваши родители не были всемогущими. Невозможно научить человека тому, чего вы сами не умеете.

Я сказала, наш следующий ужин с ней планируется как праздничный. Я надеюсь, мы добьемся от нее какого-то понимания относительно ее следующих шагов, но не станем задавать вопросы.

– Не задавайте. Не надо. И если она спросит “что, по-вашему, мне следует теперь делать”, не используйте эту возможность, чтобы ей ответить. Скажите, что никак не можете знать, что ей следует делать. Вы знаете только, что следует делать вам – а именно, прислушиваться к ней. Она знает свой мир, она знает, чего хочет. Я также думаю, что ей пойдет на пользу, если вы скажете ей, что полностью понимаете, почему она предпочла активизировать то чувство контроля, которым наделило ее увольнение. Вы понимаете, что дождаться увольнения сверху означало бы для нее утрату контроля, какие бы выгоды ни были с этим сопряжены.

Таким образом вы сумеете ее кое-чему научить, причем она не заметит, что ее учат. Ей может в какой-то момент прийти в голову, что были бы известные преимущества и в том, чтобы не отрезать себе уши назло бабушке, что в будущем ей стоило бы вести в таких ситуациях переговоры. Когда дети достигают такого возраста, приходится учить их вот так, исподволь, но все же их можно учить. Я иногда думаю, что один из моих немногих успехов с дочерью произошел именно так, исподволь. Я помогал ей с задачами по алгебре, и она задала мне вопрос, на который я попросту не мог ответить. Прикрывая свое невежество, я сказал: “Давай вернемся на несколько страниц назад”. Просто пытался выиграть время. И пожалуйста – пока я тянул время, она сама нашла ответ и сочла, что я очень умно подвел ее к нему.

Я сказала, мои усилия помочь Кинтане с домашними заданиями – а уж сколько было таких усилий, – как мне задним числом представляется, в основном состояли в том, чтобы взять все в свои руки, показать ей, как это делается, а не в том, чтобы побудить ее саму обнаружить, как надо.

– Очень немногие родители умеют учить. Нынче появилась мода на домашнее обучение. Понятия не имею, как у них это получается. Более того, сама идея дурна, ведь ходить в школу необходимо, в значительной мере для развития социальных навыков.

Я сказала, я думаю, мои социальные навыки плохо развиты в том числе и потому, что я сменила множество школ, а несколько лет и вовсе пропустила. В итоге я всегда была новенькой, парией и к тому же везде поначалу в отстающих.

– Это очень травматично.

Я сказала, я не воспринимаю это как травму, но определенную роль это сыграло.

– Это травма. Повторяющиеся эпизоды – у вас не имелось друзей, вас никуда не приглашали. Ребенка такое травмирует. Разве что ребенок уже настолько травматизирован, что попросту закрывается от этого. Вряд ли родители это осознавали.

Я сказала, мои родители разбирались с этим таким способом, который лишь способствовал тому, чтобы я не приобретала социальные навыки: они утверждали, что в дружбе нет никакого смысла, что я лучше всех, с кем мне хотелось бы подружиться.

И это напоминает мне о том, сказала я, что я хотела у него спросить. На прошлой неделе он сказал, что имеет смысл постараться понять точку зрения собственных родителей.

– Да, чтобы понять, откуда проистекает ваша собственная точка зрения.

Имел ли он в виду, спросила я, что. когда начинаешь понимать своих родителей, понимаешь и те требования, которые, как ты считаешь, они предъявляли к тебе, и фактически прощаешь их? И в этой точке начинается эмоциональное взросление?

– Это точка, в которой вы становитесь цельной, интегрированной личностью, да. Точка, в которой вы больше не чувствуете себя виноватой за то, что не соответствовали родительским ожиданиям – какими бы они вам ни представлялись. И далее, это точка, в которой вы перестаете чувствовать себя виноватой за то, как вы подвели или не подвели своего ребенка. Вы обратились ко мне в тот момент, когда в вашей жизни случился кризис. Этот кризис возник в ваших отношениях с дочерью. Вас направили ко мне, потому что я способен понять тот тип кризиса, в котором вы находились, а также потому, что я старше. Вы бы ни за что не стали беседовать с более молодым психиатром. Вы бы почувствовали, что у него или у нее отсутствует тот опыт, который есть у вас. Молодые люди хорошо ладят с молодыми психиатрами. Такие люди, как вы, – нет. Все, что мы тут делаем, сводится к задаче подвести вас к той точке, в которой вы перестанете ощущать эту вину. Вы и Кинтана слишком долго прожили как два человека в одной коже. Вы воспринимаете каждый ее провал как свой собственный. Это слишком тяжелое бремя для вас. И для нее слишком тяжелое бремя – нести ответственность за то, чтобы вы были счастливы.

Я сказала, что на прошлой неделе мне приснился сон, будто я нахожусь вместе с Кинтаной в больнице Бродмур и она пьет. Суть не в самом сне. Суть в том, что, проснувшись, я поразмыслила и поняла, что сны о том, как Кинтана напилась или приняла слишком большую дозу, снились мне с тех пор, когда она была ребенком. Когда еще не было такой проблемы. Это заставило меня призадуматься, не оказалась ли моя тенденция всегда предвосхищать наихудший исход, самосбывающимся пророчеством в случае с Кинтаной.

– Нет. Вы не желали для нее такого, вы не загоняли ее своей волей в ту ситуацию, где она пребывает последний год. Это не ваших рук дело, и вы не можете это контролировать. Но было бы интересно проследить происхождение этих снов.