Я сказала, вечером в субботу мы ужинали с Кинтаной. Она вернулась в четверг, вышла на работу, в пятницу посетила доктора Касса, и когда я говорила с ней по телефону, вроде бы соглашалась с доктором Кассом, что ей следует выждать по крайней мере две недели, прежде чем уйти. Разобраться с последующими шагами. Но в субботу вечером эта часть про “разобраться с последующими шагами” исчезла из формулы. Вместо этого мы услышали, что работа превратилась в ад и она не в состоянии заниматься ничем другим, кроме как считать дни до увольнения. Я сказала, нас это обескуражило. В особенности этот вечер обескуражил меня, более чем тебя: ты счел, что поначалу она была в порядке и лишь затем включила негатив.

Я сказала, на следующий день мы с тобой обсуждали вопрос финансовой поддержки. И мы согласились с его советом сделать это в виде единой суммы, некоторого количества денег, которые она могла бы унаследовать, но которые больше пригодятся ей прямо сейчас.

– Хорошо. Вы можете представить себе это в качестве платы за учебу. Университет жизни.

Я сказала, я должна признать, что в определенной степени это сводит меня с ума – не сами деньги, а необходимость переживать о том, что произойдет, когда обучение закончится.

– Вы опять предчувствуете худшее. Не надо. Конечно, она потратит деньги на какие-то глупости, но потом научится направлять их на то, что ей нужно.

Я сказала, на этой неделе мне показалось, что она полностью перекладывает ответственность за то, что с ней станется, на нас – и, вероятно, в качестве альтернативы, на доктора Касса, когда она имеет дело с ним.

– Конечно, так она и делает, – сказал он. – А обратная сторона медали заключается в том, что вы это принимаете.

Я сказала, нет, не принимаю. Именно это я только что начала осознавать.

– Принимаете, – сказал он. – Может быть, не каждый раз, но по крайней мере иногда. Иногда вы это принимаете, а в других случаях, возможно, это принимает Джон. Потому что каждый раз, когда вы чувствуете себя виноватой – каждый раз, когда вы чувствуете какую-то ответственность за то, что происходит или не происходит с ней, – вы позволяете ей перекладывать ее собственную ответственность на вас. Я прекрасно знаю, что каждую неделю вы и Джон проводите немало часов, переживая за нее. И это не требует от меня особой проницательности. Я бы очень удивился, услышав, что этого не знают и все ваши друзья. Самое главное: она это знает.

Я сказала, на прошлой неделе мы с ним обсуждали ее запредельный страх, что “на нее разозлятся”, который, как она считает, уходит корнями в детский страх, что на нее рассердишься ты или рассержусь я. Обсуждали, как она, видимо, не может оставить позади эту детскую интерпретацию. В своем представлении она всегда была “жертвой” других людей. Я сказала, я знаю, что она и доктор Касс обсуждали это чувство виктимизации, – знаю это исключительно потому, что иногда, в хорошем настроении, она шутит по этому поводу, например: “И вот я опять такая: я жертва!” На этой неделе мне пришло в голову, что она не может оставить это позади – не может, по сути, повзрослеть – по той причине, что извлекает из этого какую-то психологическую выгоду.

– Конечно, извлекает, – сказал он. – Это позволяет ей винить вас. И каждый раз, когда вы принимаете ответственность на себя, она получает возможность и дальше винить вас. Все, что с ней происходит, – неизбежно ваша вина, поскольку вы принимаете решения. Вы должны были защищать ее, она – ваша ответственность. Маленькие дети не боятся за себя, потому что рассчитывают, что их защитят родители. Один из элементов взросления – осознать, что родители не могут всегда защищать вас. Она не хочет перейти этот мост.

Я спросила, как нам помочь ей перейти его.

– Перестаньте так сильно за нее волноваться. Она демонстрирует вам некий вакуум в области принятия решения. Естественный порыв – заполнить этот вакуум, принять решения за нее. И все-таки не поддавайтесь. И проследите, чтобы она поняла: вы не так уж сильно переживаете за нее. Подтолкните ее к тому, чтобы она хотя бы несколько шагов делала сама. Не предвосхищайте ошибки – даже если ваш склад характера этого требует. Допустим, она примет неверное решение. Что ж, это не конец света. Скажем, она совершит ошибку и потом скажет вам: почему ты меня не предупредила, почему ты меня не остановила? Не поддавайтесь и не принимайте в этот момент вину на себя. Это лучшая возможность приобрести опыт. Скажите ей, что у вас нет ответов на все вопросы, скажите ей, что ее суждение ничуть не хуже вашего, дайте ей понять, что вы перестали ее защищать, потому что сознаете, что не сможете защищать ее вечно.

Я сказала, на прошлой неделе он высказал предположение, что я чересчур ее опекаю, поскольку на каком-то уровне чувствую вину за то, что не уделяла всецело ей свое внимание, что на каком-то уровне у меня довольно специфическое представление о том, что значит быть родителем. Я сказала, меня это удивило, ведь я часто говорила ему, что никогда не чувствовала себя виноватой за то, что работала.

– Я ответил вам на прошлой неделе, что речь не идет о вашей работе. Было что-то еще, чего, по вашим ощущениям, вы ей недодавали.

Я сказала, мои мать и отец, каждый на свой особый лад, давали мне понять: по их мнению, я была недостаточно преданным родителем, слишком часто отсутствовала, слишком много перепоручала няням, недостаточно пристально за ней следила. Я сказала, мне, тем не менее, казалось, что это никак меня не задевает, ведь родители к тому времени давно утратили способность внушать мне чувство вины.

– Да, они его существенно поизносили, как я догадываюсь. И все же что-то проникло в ваше подсознание.

Я спросила, означает ли это, что я проявляла гиперопеку не только потому, что боялась ее потерять, но и потому, что потерять ее значило расписаться в собственной неадекватности как родителя.

– Я действительно думаю, что вина составляла существенный компонент вашей стратегии родителя.

Я сказала, я знаю, что за какие-то мелочи я чувствовала себя виноватой (день открытых дверей в школе, рождественские конкурсы и т. д.), а тебя это ни в малейшей степени не беспокоило.

– Именно так считает и доктор Касс. Основываясь на том, что рассказывает ему Кинтана: она не воспринимает Джона как гиперопекающего. Только вас. Поэтому на вас она злится за избыток опеки, а на Джона – за ее отсутствие.

Я спросила, как она может сердиться на тебя за то, что ты не душишь ее опекой.

– Она думает, он сердился на нее чаще, чем вы. Короткий запал.

Я сказала, короткий запал – в твоем характере. Ты злишься и сразу это выплескиваешь, я злюсь и ухожу в себя. Там мы устроены.

– Так устроено большинство семей. Какую позицию вы занимали, когда он сердился на нее? Инстинктивно матери совершают ошибку – заступаются за ребенка.

Я сказала, полагаю, этому инстинкту я и следовала.

– Мы видим, что так поступают матери в фильмах о диких животных. Но мы с тех пор прошли немалый путь эволюции. И здесь очень тонкая граница, очень непросто ее соблюсти. Естественный материнский инстинкт – выразить сочувствие своему малышу, показать, что он не одинок, что мамочка его защитит. Но малыш, который ошибочно воспринимает временную вспышку отца как опасность, считывает материнскую защиту как подтверждение этой ошибки: да, тут есть опасность, без меня бы ты пропал. Более благополучна динамика, в которой мать ухитряется облегчить ситуацию, сообщить нечто вроде: “Послушай, ты же знаешь, у него бывают перепады настроения, это пройдет”. Иными словами, дать ребенку понять, что опасности не существует. Вы должны были с этим справляться, поскольку у вас был отец, на которого вы могли положиться.

Я спросила, подразумевает ли он моего отца.

– Да, по моему впечатлению, вы могли положиться на своего отца.

Я сказала, да, могла. В детстве мне тоже казалось, что он все время сердится на меня, и это – это злило меня, но вроде бы не имело долгосрочных последствий. Хотя мать потом говорила мне, что после Второй мировой войны подумывала о разводе и причина ее желания развестись заключалась в том, что в этот период он постоянно впадал в ярость из-за меня и моего брата. Она говорила мне, что он ей говорил, будто я намеренно оставляла ящики открытыми, чтобы позлить его.

– Это был очень тяжелый период для многих семей. Воссоединение дается нелегко.

Я сказала, что моей семье оно далось очень нелегко, отчасти потому, что мы жили с моей бабушкой.

– Множество мужчин вернулись домой и почувствовали, что для них больше нет места в их семьях.

Я сказала, я думала, как тяжело пришлось папе. У него всегда была склонность к депрессии. Он вернулся домой и попал в ситуацию, полностью спланированную так, чтобы не оставить ему места.

Мои дед и бабушка жили практически врозь. Так что имелся маленький самодостаточный мир женщин и детей, прекрасно обходившийся без него. И моя мама тоже не была человеком, с каким ему было бы легко взаимодействовать. Ее повергало в смущение любое проявление нежности. Она не любила, чтобы до нее дотрагивались. Много лет спустя она сказала мне, что “никогда не любила эту сторону брака”, то есть секс. Помню, сразу после войны папа купил ей шляпу, очень гламурную, как у кинозвезды – широкие поля, черная кружевная вуаль. Она вернула ее в магазин.

– Надеюсь, мы сможем продолжить с этого места на следующей наделе. Когда человек пытается понять, что чувствовали его родители – и что он чувствовал в связи с этим, – это значит, он уже прошел большую часть пути к тому, чтобы понимать свои отношения с собственными детьми.