Я сказала, если не случится ничего драматического, мы собираемся 21 июля в Гонолулу и вернемся утром 2 августа, так что я приду к нему на следующей неделе и потом 2-го, но среду между этими двумя пропущу. Он сказал, 2 августа он работает последнюю неделю, потом до конца месяца уедет.

Я сказала, Кинтана (с учетом нескольких потенциально угрожающих событий) кажется вполне стабильной. Я пояснила про Мэриан[34] и про отменившееся свидание, которое само по себе не имело особого значения, но, учитывая ее хрупкое душевное состояние, могло причинить существенный ущерб. Я сказала, мы рады были видеть, как она и на то, и на другое отреагировала реалистично и сохраняя баланс.

– Разумеется, ситуация с работой в долгосрочной перспективе может разрушить ее мир, – сказал он. – Более чем вероятно, что здесь потребуются советы и поддержка, но она могла бы рассматривать это и как возможность. House Beautiful – это сплошь фотографы. Теперь у нее появился друг там, где прежде, видимо, не было.

Я сказала, что она признает такую возможность. И она получила задание для Elle Décor, которого, по-видимому, хотела и ждала. Я не знаю, подействовала ли поездка в Аризону или что-то иное: какие-то факторы совпали и помогли ей осознать свою способность куда-то ездить, что-то делать: в меньшей степени считать себя инвалидом, в меньшей степени чувствовать себя в процессе мучительного “выздоровления” – столь же мучительного на свой лад, как срывы (и всегда включающего в себя угрозу “срыва”).

– Звучит многообещающе. Она будет в Вашингтоне, пока вы уедете?

Я сказала, в первые выходные нашего отсутствия она будет в Вашингтоне, и мы планируем попросить подругу пригласить ее за город на вторые выходные. Так что, если она растеряется или почувствует тревогу, ей будет куда поехать.

Перемена темы. Я сказала, вечером в прошлую среду, после нашего разговора днем о раке и о секретности и изоляции, вышло так, что мы ужинали со знакомой, у которой обнаружили рак груди на год позже, чем у меня. Она не держала это в секрете – даже если бы и хотела, это было бы сложно, поскольку она проходила химиотерапию. Примерно через год после ее лечения у нас с ней произошел ряд чрезвычайно откровенных, на мой взгляд – для двух человек, не бывших ближайшими подругами, – разговоров о том, как этот диагноз подействовал на нее. Мне вспомнилось, что в какой-то момент я хотела рассказать ей о моем раке, но, разумеется, я этого не сделала – прежде всего, разговоры происходили в ситуации вне времени, в приемной больницы Маккин, когда ее свекровь умирала, а тебя госпитализировали с аритмией. Прошло время, и больше у меня такого желания не возникало, но в среду вечером, когда она и ее муж сообщили, что у нее рецидив – тяжелый вариант, печень – и что она очень немногим в этом призналась, я вновь почувствовала то же побуждение, очень сильное, и рассказала им. Это было освобождающим, но во многих отношениях пугающим поступком. Потом она позвонила. Я передала содержание ее звонка и слово, которое она произнесла: “Прозрачность”

– Вы были откровенны с ней – иными словами, вы дали ей что-то, – и она дала вам что-то взамен, она была откровенна с вами.

Я сказала, возможно, ей откровенность дается легче, поскольку она дочь двух психиатров.

– Так это не работает. На самом деле, известная шутка среди психиатров – что у наших детей больше проблем, чем у кого-либо другого.

Я сказала, Кэролайн в самом деле признавалась, что расти в семье психиатров не так-то легко, она всегда чувствовала, что за ней наблюдают и что она не соответствует ожиданиям. Но, разумеется, добавила я, кто из детей среднего класса не имел таких же ощущений вне зависимости от профессии родителей?

– Все мы чувствовали это, пока росли. Вопрос в том, удалось ли преодолеть это чувство – и в какой момент, и какой ценой.

Я сказала, я сомневаюсь, чтобы пошла на такую откровенность, если бы мы с ним не обсуждали этого всего несколькими часами ранее.

– Уверен, что так и есть. Но суть в том, что вы это сделали. Как вы думаете, вы сможете быть достаточно откровенной с Кинтаной – рассказать ей об этих разговорах?

Я сказала, мы уже рассказали Кинтане, однако я понятия не имею, как она восприняла этот разговор: она не ответила, показался ли он ей столь же замечательным, как нам.

– Неважно, что она сказала и чего не сказала. Поверьте, ее подсознание извлекло из этого разговора нечто очень ценное. Вы сообщили ей – сознаете вы это или нет, понимает ли она это или нет сознательным разумом, – что она не обязана нести за вас полную ответственность, что вы не всецело зависите от нее, что она у вас не в заложниках. Что у вас есть независимая от нее жизнь, у вас есть друзья, вы разговариваете с ними, и они отвечают на то, что вы им говорите. Все не сводится к ней одной. Когда мы с вами начинали наши встречи, мы сосредотачивались на узкой задаче: как вам более эффективно общаться с ней. Потом наши беседы, естественно, сделались шире. Мы обсуждали, как вам более эффективно общаться с другими людьми в вашей жизни, более эффективно справляться с самой жизнью. Это более широкие вопросы, но они неизбежно влияют на то, как вы и Кинтана общаетесь друг с другом. И это, я считаю, один из примеров.

Я сказала, я согласна, что эмоциональная изоляция, которую мы обсуждали, могла, естественно, сделать меня слишком зависимой от нее – то есть я больше эмоционально в нее вкладывалась. Я сказала, как странно, даже парадоксально, что теперь мне приходится думать, что я была слишком с ней близка, в то время как обычно матери, погруженные в свою жизнь или работу, терзаются угрызениями совести из-за того, что не умеют быть достаточно близки с детьми.

– Вы отмахиваетесь от этой разновидности вины, как от типичной, но едва ли женщина, столь занятая, как вы, не испытывала ее в тот или иной момент. И, вероятно, вы постарались компенсировать – и зашли слишком далеко.

Я сказала, мы замечали, что она слишком держится за нас, но мне никогда не приходило в голову, что и я слишком держусь за нее. Особенно в пору ее отрочества. Моя мать однажды сказала, что, если бы ей пришлось снова воспитывать детей, она бы отослала меня из дома в двенадцать лет и до двадцати.

– Между дочерями-подростками и их матерями существенное напряжение типично. Дочери должны вытолкнуть матерей из своей жизни. Убедиться, что те мертвы. Потом они чувствуют себя виноватыми. Иногда напряжение настолько велико – отчасти, потому что оно имеет отношение к полу и об этом нельзя сказать вслух, – что между матерями и дочерями никогда больше не восстанавливается подлинная откровенность и близость.

Я сказала, это верно применительно ко мне и моей матери, однако я старалась избегать таких острых моментов с Кинтаной. Во многих потенциально стрессовых ситуациях – сопровождать Кинтану на вечеринке, покупать одежду – мне удавалось подрядить вместо себя Доминик. Это было очень, очень удачно. Доминик была всего на шесть лет старше Кинтаны, и Кинтана ее обожала, только что не поклонялась ей. В этом году я не раз задумывалась, оказалась бы Кинтана в столь тяжелом положении, как сейчас, если бы Доминик была жива.

Молчание.

– О чем вы думаете прямо сейчас? – спросил доктор Маккиннон.

Я сказала, я думаю о Доминик. Как часто я жалела, что не поговорила с ней. От ее бойфренда всегда исходили негативные флюиды. Мать Доминик тоже их чувствовала и дала Доминик понять, что он ей не нравится, – это привело Доминик в ярость, и, по крайней мере поначалу, я не хотела принимать роль еще одной вмешивающейся матери в ее жизни. Но становилось ясно, что она несчастлива. Она слишком много пила, она была слишком оживленной, такое возбуждение от несчастья. Я могла поговорить с ней. Я говорила с ней о других вещах, например, что аборт – не способ предохранения. А после того, как мы столкнулись с ее отцом в Нью-Йорке и он сказал, что она была избита и порвала с бойфрендом, я твердо решила поговорить с ней, объяснить, как опасно снова впускать его в свою жизнь. Но то одно, то другое, такая возможность пока не предоставлялась – а следующее, что я узнала, это что она мертва.

– Как это произошло?

Я описала обстоятельства ее смерти.

– Что, как вам представляется, вы могли бы ей сказать, чтобы это предотвратить?

Я сказала, я не знаю. Но мы были близки. Надо было попытаться.

– Она изменила свое поведение после того, как вы поговорили с ней про аборты?

Я сказала, в этом я сомневаюсь.

– Скорбь – это одно. Вина – другое. Очевидно, ей ни в коем случае не следовало выходить из дома на подъездную дорожку. Она уже подверглась избиению как минимум один раз, а может быть, и больше. Некоторые виды опасного поведения не поддаются никаким, самым доброжелательным усилиям близких людей что-то предотвратить.

Я спросила, имеет ли он в виду ее собственное опасное поведение.

– Разумеется. Ее поведение было опасным. Мы постоянно наблюдаем это у женщин, подвергающихся насилию. Опасное преувеличение собственных возможностей. Им кажется, они способны совладать с ситуацией, исправить ее.

Я сказала, я предполагаю, что бывала порой склонна преувеличивать собственные возможности. Раз я думала, что могла бы это предотвратить. Исправить ее жизнь. Так же как я думала, что смогу исправить жизнь Кинтаны.

– Именно это я и имею в виду.