Мы поговорили о том, как полезна оказалась для Кинтаны Аризона. О том, что она каждое утро играла в теннис, занималась собой, убедилась в том, что вполне может многое делать и заботиться о себе вне контекста “лечения”. О том, в какой восторг ее привел вчерашний фейерверк.

Он сказал, для нас должно было быть большим утешением – почувствовать, что она счастлива.

Я сказала, так и было. Я сказала, этим утром я осознала – спохватившись, что пропустила два месяца уколов B12, – что стала очень рассеянной, ведь уколы принадлежат к числу тех вещей, которые я делаю безукоснительно. Задним числом я вижу, что первый пропущенный укол пришелся на кризис Кинтаны, когда обошлось без больницы, второй был пропущен, когда она проходила в Милстейне третий курс детокса.

– В пору кризиса полностью сосредотачиваешься на кризисе. И это, как правило, означает, что вы сосредотачиваетесь на ком-то другом, а не на себе.

Я сказала, мы все же смогли заняться тем, чтобы разделаться с работой, которую должны закончить прежде, чем сможем вернуться к тому, чем мы хотим заниматься.

Тут он начал задавать ряд казавшихся поначалу избыточными вопросов – о том, как пишется сценарий, как разрабатывается сцена, как раскрываются характеры.

– Вы должны проникнуть в состояния ума этих вымышленных персонажей, – сказал он.

Я сказала, да.

– Это требует глубокой сосредоточенности, – сказал он. – Которой вам в последнее время было трудно или вовсе невозможно достичь.

Я сказала, да, и это, конечно, стало одной из причин нашего общего недовольства работой. И, конечно, это было связано с ситуацией Кинтаны.

Я упомянула, что прочла, как в Институте Смизерса отходят от так называемой “миннесотской модели”. Что они рассматривают этот шаг как возвращение к традиционной медицине, в которой, если план лечения не срабатывает, меняют лечение, а не возлагают вину на пациента. Министерство здравоохранения подталкивает их в этом направлении, поскольку исследования не показали особого успеха “миннесотской модели”.

– Я бы не слишком доверял исследованиям, проводимым государственными организациями, – сказал он.

С другой стороны, сказала я, даже собственные оценки Хазелдена показывают, на мой взгляд, довольно невысокий процент хороших результатов.

– Алкогольная зависимость – на самом деле всякая зависимость – чрезвычайно упорно сопротивляется любому лечению. Некоторые люди исцеляются, но не думаю, что кто-нибудь действительно знает, как это происходит.

Я сказала, я не хочу питать ложные надежды, но в эти выходные мне показалась, что, может быть, Кинтана сумеет исцелиться. Что она даже о своей биологической семье отзывалась, как мне кажется, без гнева, обиды или тревоги. “Забавно, что я оказалась в Тусоне и Далласе”, – сказала она в какой-то момент, но, кажется, без напряжения. Подобного не случалось с тех пор, как родственники вступили с ней в контакт[33]. Я сказала, во многих отношениях этот контакт выявил и обострил ее проблему с выпивкой. И что более опасно, он экспоненциально усилил ее чувства тревоги и вины. Было и еще кое-что: она обнаружила, что буквально вся семья, за исключением только сестры, – алкоголики. Можно рассматривать это как оправдание, за которое она ухватилась, но я вижу для нее в этом скорее причину сказать: ладно, говорят, я одна из них, вот я и буду одной из них.

– Если верить в генетический фактор алкоголизма, это бы могло послужить подтверждением.

С другой стороны, сказала я, если верить, что основной фактор алкоголизма – среда, подтверждением могли бы послужить семьи, в которых она росла, наши собственные. Я сказала, я не думаю, что в ее детстве был хотя бы один вечер, когда рядом не пили алкоголь. И ни одно светское мероприятие не обходилось без того, чтобы кто-нибудь не напился вдрызг.

– Кто-нибудь, пусть. Но ведь не вы и не ее отец. Дети очень чувствительны к таким состояниям. Они сразу обнаруживают пьяного среди гостей, заглянув на минутку сказать “спокойной ночи”. Вас же она не видела каждый день пьяными дома, так?

Я сказала, нет, но она каждый вечер видела, как я дома немного выпиваю, Я сказала, я особенно нуждалась в этом, когда работала. Пока я готовила ужин, я просматривала страницы и правила их. Порция алкоголя освобождала меня, и я справлялась с этой задачей, как не справлялась трезвая – получала стимул.

– Алкоголики пьют иначе. Они пьют не затем, чтобы стимулировать работу, поднять настроение или почувствовать себя слегка свободнее. Они пьют, чтобы напиться. Они жаждут забвения. Но когда алкоголь перестает их глушить, тревожность сразу же перерастает в депрессию и гнев. У них на этом пути нет промежуточных остановок, где им было бы хорошо. Поэтому они и не останавливаются.

Я сказала, что думала еще насчет нашего разговора на прошлой неделе о раке, всмотрелась в свои чувства по этому поводу и все-таки так и не обнаружила, чтобы я испытывала какие-то особенные вредоносные эмоции, имея дело с раком как с концепцией.

– Вы должны были чувствовать страх, – сказал он.

Нет, сказала я, не чувствовала. Первоначальной моей реакцией было: это смешно, такое не может произойти со мной, ведь у меня никогда не было груди. Тот факт, что меня помещали в группу “высокого риска”, что я регулярно посещала онколога с 35 лет, что у мой матери рак был, – все это, по-видимому, ни в малейшей степени не повлияло на мое представление о себе как о свободной от груди. Я сказала, что дважды – впервые, когда рассказала тебе, что ультразвук дал положительный результат, и во второй раз, когда мне позвонили и сообщили об обнаруженной патологии, – я действительно плакала. Но это длилось не более десяти секунд, и, я думаю, слезы были вызваны скорее досадой: нечто вышло из-под моего контроля, это нечто причинит серьезный дискомфорт и, более того, может оказаться катастрофой для нашего бюджета. Как только я поняла, что проблему можно решить и без угрозы для нашего бюджета, она больше меня не беспокоила. Разве что в одном отношении. Я начала осознавать, что само решение – держать все в секрете – оказалось единственным остаточным ущербом. Оно изолировало меня – и нас – от других людей еще больше, чем прежде.

– То есть вы уже чувствовали себя изолированной?

В некоторой степени, сказала я, я всегда чувствовала себя изолированной. В детстве я чувствовала себя крайне изолированной. Это продолжалось и какое-то время после того, как я вышла за тебя замуж. Вместе, в Калифорнии, хотя мы по-прежнему были изолированы, мы до некоторой степени – до степени, которую я находила вполне комфортной, хорошей стороной нашей жизни там – сделались членами сообщества. Мы проводили выходные в компании, мы приносили окорок соседям, если у них кто-то умирал, мы играли определенную роль в сообществе, хотя и держались в стороне. Я сказала, после переезда в Нью-Йорк мне этого недоставало. Наверное, это в любом случае недолго бы продолжалось и в Калифорнии – люди, которых мы знали, по большей части умерли или сократили общение, к тому же в отличие от многих людей, которых мы знали, наша дочь не хотела вести жизнь в сообществе – но мне этого недоставало. Я сказала, ты напоминал, что самые старые наши друзья жили в Нью-Йорке, и это верно, однако они уже 24 года формировали свою компанию без нас, а мы жили в другом сообществе – и внезапно оказались и ни в том, и ни в другом.

– Джон ощущал это не так остро, как вы?

Я сказала, думаю, что не так.

– Он был более самодостаточным, не так сильно в этом нуждался?

Или вовсе этого не хотел, сказала я.

– Более активный вариант, чем “не нуждался”. Возможно. Однако это поправимо, знаете ли. Думаю, нам нужно более подробно об этом поговорить, поскольку это связано и с той крайней взаимозависимостью, которая существует у вас с Кинтаной.