Я сказала, после нашей встречи на прошлой неделе мне пришло в голову, что разговор, до которого мы добрались – о подведении итогов жизни, о том, чего она стоила, какое наследство оставляешь – вероятно, был у меня на уме весь этот год. Ситуация с Кинтаной выявила и усугубила более общую озабоченность работой, смыслом и т. д. И на самом деле этот вопрос спровоцировал то, что, вероятно, сводится к кризису заключительного периода жизни.

– Безусловно, – сказал он.

Я сказала, я все понимаю, но по-прежнему не знаю, что с этим делать, как разрешить кризис. Сказала, что ситуация с Кинтаной в данный момент выглядит хорошо. Она очень позитивно отреагировала на специалиста по аддикциям, легко влилась в группу, в которую он ее включил, и нашла ее очень полезной. Я сказала, мы видим изменения. Она и выглядит лучше – конечно, потому что не пьет, – но также и мыслит лучше.

Она даже сумела ощутить себя чрезвычайно счастливой – и это “на заднем плане” тревожит меня – по поводу свидания и ужина с кем-то. Я сказала, впервые за долгое время мы видели ее такой, – а тревога, конечно, связана с тем, что свидание окажется неудачным, возможно, из-за нее самой.

– Можно смотреть на это таким образом, но существует и другой взгляд. Очевидно, у нее есть прогресс, она позволяет себе надеяться, устанавливать контакт с кем-то извне. Сам факт, что она готова подставиться возможному разочарованию, свидетельствует о большом прогрессе. Было время – и совсем недавно, – когда она бы этого не сделала.

Но что, если это обернется неудачей, сказала я.

– Вполне может обернуться неудачей, – сказал он. – Это жизнь. Она учится все проживать. Вы можете помочь ей, проявляя оптимизм, радуясь вместе с ней, пока это длится. Она может зачерпнуть немного вашего оптимизма. Он бы ей пригодился. Он бы сделал ее более оптимистичной, дал возможность справляться с собственными депрессивными периодами. Вам не следует все время высматривать очередные ухабы на дорогах. Оттого, что вы заранее предвидите ухаб, он не исчезнет. Вы боитесь, что не будете готовы справиться с ним, если не сумеете заранее его предугадать, но вы справитесь. Включится адреналин – и вы справитесь. Но до тех пор можно быть счастливой. И это даст вам больше сил, чтобы справиться, – и ей тоже даст больше сил.

Я сказала, после целой жизни, когда я высматривала ухабы впереди – или, как я это всегда называла, змей на росчисти, – я не знаю, как мне перестать это делать.

– Люди могут меняться. Я вырос в семье, похожей на вашу. Я был так же депрессивен, как вы, всегда высматривал ухаб или змею. Множество психиатров выбрало эту профессию именно потому, что сами находятся в депрессии. Вот почему процент самоубийств среди психиатров вчетверо превышает данные по другим профессиям. Так что я знаю – по личному опыту: изменения возможны. Депрессия – привычка ума. Вы можете изменить эту привычку.

Я сказала, насчет воздействия этой привычки ума на Кинтану: мы признались ей на этой неделе, что мы оба в депрессии. Это, по-видимому, вызвало у нее большую озабоченность, пока мы не пояснили, что это связано с определенными проблемами по работе. Не совсем так, но уточнять мы не стали.

– Лишь бы не вызвать у нее мысли, что это как-то связано с ней. А в чем причина?

Я сказала, причина в работе, но она выходит за пределы конкретной работы. Речь о том, как сейчас складывается жизнь: мы бы хотели делать больше осмысленной работы и меньше той, в которой смысла нет. Я сказала, на протяжении многих лет мы умели писать сценарии – из которых немалое количество было снято – и все же оставлять себе время на то, что мы действительно хотели делать. Но это становится все труднее. Отчасти это связано с экономикой кинопроизводства – съемки обходятся дороже, требуется больше возни, больше переделок и т. д. Теперь один-единственный фильм может занимать приоритетное место в нашей жизни на протяжении нескольких лет и все же так и не будет снят.

– На этом этапе жизни вам совершенно очевидно не следует делать то, чего вы не хотите. Этого никто не должен делать. Например, мне пришлось принять решение не брать пациентов, которыми я не хочу заниматься. Для этого я вынужден был кое в чем ужаться. Я не имею представления о вашей финансовой ситуации. Можете ли вы себе позволить не работать?

Я сказала, вопрос не в том, что мы хотели бы перестать работать. Вопрос в том, что мы хотим делать ту работу, которую мы делаем хорошо, за которую получаем некоторое психологическое вознаграждение.

– То есть у вас останется доход, но не такой большой. Я правильно описываю ситуацию?

Я сказала, да.

– Вы можете на него жить?

Я сказала, что понятия не имею.

– На самом деле это очень легко вычислить. Я мог бы научить вас, как это подсчитать, я это умею, все друзья обращаются ко мне, когда у них возникают финансовые вопросы. Но я уверен, что вы с Джоном сумеете разобраться и сами. Вы знаете, сколько у вас есть, вы примерно знаете свой доход за год и знаете, сколько вы потратите.

Я сказала, в формуле есть два неизвестных фактора: какой у нас будет доход и сколько мы потратим.

– Вам никогда не приходилось вписываться в бюджет?

Я сказала, нет. Сказала, нам обоим представляется, что нам, вероятно, придется урезать расходы. Но насколько – и даже действительно ли существует такой фактор – для меня остается загадкой. Прошлой осенью мы попытались с этим разобраться, сказала я. Наверное, самым красноречивым промахом в нашей попытке был тот факт, что разбираться мы решили в Париже и взяли билеты на “конкорд”.

Он рассмеялся.

– Если вы собираетесь вернуть контроль над своей жизнью, вот лучший способ начать: думаю, вам следует обратиться к своему бухгалтеру и вникнуть в ситуацию.

Я сказала, это вполне очевидно связано с нашей текущей юридической проблемой.

– Думаю, ею вам тоже следует заняться, – сказал он. – Потому что чудесным образом она не рассосется. Очевидно, вам следует заниматься тем, чем вы хотите заниматься. Но вы не можете по-настоящему этим заняться, пока не решите вопросы насчет финансовой обеспеченности. Это может быть… ну, одним из тех моментов, которые волнуют или тревожат также и Кинтану. К тому же ей было бы крайне полезно видеть, как вы получаете удовольствие от своей работы.

Я сказала, в прошлом она это видела, но в последнее время нет. Я сказала, в этом году нам приходилось много писать, и я даже не говорю о книгах. Я сказала, тебе пришлось освещать скандал в полиции Лос-Анджелеса, а мне писать о Майами.

– Да, вы определенно должны делать такие вещи. Значит, обдумайте все и занимайтесь ими.

Я сказала, есть еще один фактор, который может воспрепятствовать такого рода репортерской работе. Сказала, что мы оба ощущаем все большее нежелание куда-то ехать или что-то делать по одиночке.

– Вы проросли друг в друга. Это придает вам уверенности, но также и очень стесняет. И это иногда побуждает Кинтану чувствовать себя изгоем в семье, состоящей только из вас двоих. Иногда эти двое, как ей кажется, оставляют ее снаружи, а в других случаях берут в клещи, давят. И всегда вас двое, а она одна.

Я сказала, наше единство, наверное, укрепилось – возросло по экспоненте – в тот период и после него, когда я лечилась от рака и мы никому не говорили.

– Да, я думаю, у вас все еще не зажили шрамы с той поры. Шрамы, к которым вы никогда не присматривались. Залечились телесные шрамы, но не эмоциональные.

Я сказала, я думаю, если какие шрамы и остались, то не от самого факта, что я перенесла рак, а от изоляции.

– С тех пор вы кому-нибудь рассказывали?

Я сказала, мы рассказали Кэлвину и Элис[32] по достижении пятилетней отметки, и пояснила, почему мы чувствовали себя виноватыми, в особенности за то, что не рассказали им сразу.

– Когда вы были на лечении, врачи не предлагали вам присоединиться к группе поддержки?

Я сказала, что никогда бы этого не сделала. Так или иначе, я никому не рассказывала. Я даже облучение проходила на 168-й улице, чтобы не наткнуться невзначай на знакомых.

– Думаю, к этому надо будет вернуться в другой раз. Для многих людей рак становится тяжким испытанием.

Я повторила: испытанием для меня был не рак, но, возможно, изоляция.

– Что бы это ни было, думаю, нам нужно будет с этим разобраться.