Доктор Маккиннон спросил, что я читаю, что у меня в ноутбуке. Я сказала, кое-что о трастах с возможностью отзыва, – это я загрузила из сети, когда пошла к нему. Я сказала, я пытаюсь вооружиться перед звонком, которого ожидаю от нашего юриста. Сказала, мы хотим такой траст по той очевидной причине, что он заменяет завещание и передает имущество напрямую, без расходов на вступление в права.

– Поскольку вы там самым экономите на гонораре своего юриста, от него едва ли приходится ждать особого энтузиазма, – сказал он.

Я сказала, поскольку юристу за восемьдесят, мы рассчитываем его пережить.

– Но у него есть фирма. Издержки на вступление в наследство – хлеб и масло юридических фирм. Кого вы назначите управляющими трастом?

Я сказала, пока не знаю. Выгодоприобретателем будет Кинтана, и траст будет на ее имя: как мне представляется, это означает, что после смерти нас обоих она получит над ним полный контроль. Я сказала, тут есть один интересный момент. Даже когда мы в последний раз составляли завещание, я склонялась к тому, чтобы защитить ее, ограничив ей доступ к деньгам. Больше я не имею такого желания. И это показалось мне странным, ведь я знаю, что сейчас она куда меньше способна проявлять ответственность, чем мне казалось при составлении последнего завещания.

– Я это вовсе не считаю странным. Я считаю это чрезвычайно здоровым развитием. Вы осознали, что не контролируете ее жизнь. Вы вручаете ей ответственность за ее собственную жизнь. Вопросы, связанные с наследством, весьма сложны. Речь всегда идет не только о деньгах. Они побуждают нас задуматься о том, что мы однажды перестанем существовать, оценить, насколько успешна или провальна была наша жизнь. Естественно, это область сильных эмоций. Мы пытаемся обойти их, прибегая к сугубо юридическим терминам, но они никуда не денутся.

Я сказала, я прошла через крупный непроговоренный конфликт с братом из-за нескольких пунктов в завещании наших родителей. В особенности по вопросу, должен ли созданный ими траст быть распределен между нами или же достаться нашим детям. Очевидно, удалось бы избежать большей части налога на наследство, передав в неприкосновенности наследство родителей нашим детям. Но я воспротивилась, потому что это означало бы, что Кинтана получит четверть наследства, а не половину, которая ей достанется, если траст сначала перейдет ко мне. Здесь я одержала верх, но после затянувшейся борьбы, о которой мы никогда не говорили вслух.

– Это, наверное, было очень тяжело. Это должно было вызвать всевозможные страхи и предчувствия семейного конфликта, который разобьет семью. Возможно, это даже заставило вас задуматься о ценности семьи.

Я сказала, другая напряженная тема возникла вчера, в разговоре с матерью. Она попросила брата купить определенное место для ее праха. Церковь продает места только попарно, и Джим сказал мне, это идеальный момент, чтобы забрать прах нашего отца оттуда, где он находится сейчас, из захоронения, принадлежащего семье его матери в Сакраменто. Я была против, но сказала только, что это нужно обсудить с матерью. Мама, когда я с ней вчера об этом заговорила, была крайне против. Она сказала, его прах там, где он сам бы хотел, и она не желает его перемещать. Она уже сообщила об этом Джиму, а потом подумала, что была слишком резка. Я сказала ей, что, по-моему, Джим не понимает, ни насколько папа был привязан к Сакраменто, ни как он был сосредоточен на своей матери в последние год-два своей жизни. Мать сказала, она думает, папа мог сказать что-то в этом духе и Джиму. Думаю, если он и высказался, Джим вряд ли его услышал. Так или иначе, я сказала, что поговорю с Джимом. Я знаю, что предстоит битва.

– Причем неизбежно будет затронут вопрос о том, насколько неразлучны были на самом деле ваши отец и мать.

Я сказала, что, на мой взгляд, они явно были не столь неразлучны, как это видится Джиму. Хронологически я была уже более восприимчивой в годы войны, когда они не были вместе. И я была в большей степени подключена к конфликтам послевоенных лет. Поразмыслив, я вижу, что вообще не воспринимала их как нераздельную пару. И не думаю, что так воспринимала их мама. И все же я несколько раз – когда возила ее на мероприятие в Беркли, и его курс присоединился к процессии, и когда на семейных встречах кто-нибудь поднимал тост в его память, – видела, как она плачет. Каждый раз я слегка удивлялась, а потом подумала, может быть, они и были неразлучны, и как бы ужасно он ни вел себя в последние годы, она все же действительно по нему тосковала. А теперь я гадаю, не было ли все это еще более неоднозначно.

– Слезы всегда не так однозначны, как кажется. По моему опыту, они могут выражать практически любую ноту на шкале эмоций. Ваша мама плачет. Вы плачете. Если бы вы исследовали эмоции, стоящие за вашими собственными слезами, вы смогли бы понять чувства матери. Некоторые люди никогда не плачут. Их чувства загнаны глубоко вовнутрь. Ваши же очень близко к поверхности. У меня сложилось впечатление, что ваша эмоциональность – одно из тех свойств, что привлекает вашего мужа…

Ни в малейшей степени, сказала я. Его это раздражает.

– На некотором уровне, вероятно, да. На другом – вы состоите в браке уже 36 лет. Не думаю, что это всего-навсего летаргия.

Я сказала, ты не из тех людей, кто никогда не плачет: я видела, хотя и нечасто, как ты плачешь. Но это всегда было в уместный момент. Не из-за пустяков. Например, когда умер твой брат.

– За нашу короткую встречу с ним у меня возникло сильное ощущение стоицизма или контроля. Я бы сказал, что он способен иметь с чем-то дело и одновременно эмоционально сохранять дистанцию. И так же, как я бы сказал, что его привлекает ваша эмоциональность, я бы сказал, что вас привлекает его контроль.

Я сказала, на прошлой неделе он с некоторым удивлением упомянул о моей силе. Я сказала, я думала об этом и задавалась вопросом, не представляет ли собой то, что кажется силой, лишь высокоразвитую способность разграничивать области жизни.

– Да, вы умеете разграничивать, но я вижу в этом подлинную силу.

Я сказала, я начала думать об источнике этой способности разграничивать. Я сказала, я думаю, она проистекает из типичного сюжета “вперед, на Запад”, который вколачивали в меня в детстве. Бросаешь всю поклажу, избавляешься от пианино, и книг, и бабушкиного сундука из палисандрового дерева, или не поспеешь к скале Индепенденс-Рок вовремя, чтобы пересечь Сьерру до снегопада. Я сказала, со временем я увидела в этой истории множество противоречий, и прежде всего: где ты окажешься, когда доберешься туда? И с чем на самом деле расстанешься?

– Вы знаете, чему посвящена вся эта сессия?

Не знаю, сказала я.

– Она о вынужденной необходимости подводить итоги. Оглянуться на свою жизнь. Задаться вопросом, прожили ли вы ее по-настоящему. Спросить себя, что вы действительно готовы оставить позади. Вопрос, с которым каждому приходится сталкиваться. И сталкиваться с ним нелегко. Но если вы сейчас посмотрите ему в лицо и осуществите изменения, которые вам нужно осуществить, у вас появится шанс умереть с миром.

Я сказала, мы оба чувствуем, как давит на нас время. Как не хватает времени сделать то, что для нас важно. И приходится писать киносценарии, когда нам следовало бы делать то, что мы хотим. Каждый раз, когда мы думаем, может быть, появился шанс выбраться из-под этих обязательств, Кинтана наносит свой удар. И порой я не могу избавиться от определенной доли обиды на нее.

– Разумеется, вы не можете этого не чувствовать. Вы оказались в ловушке ответственности за нее. Вы позволяете ей держать вас в заложниках – и это в свою очередь превращает в заложницы и ее саму. Она чувствует себя заложницей. Она говорит об этом. Она чувствует такую же ответственность за вас и Джона, как вы за нее. Я думаю, осознание этой обиды может иметь ценные последствия для нее.

Каким образом? – спросила я.

– Короткого ответа не будет. Нам нужно об этом подумать. Нужно подробно обсудить. Но я думаю, мы подбираемся к тому, чтобы суметь это обсудить.