Обсуждение болей в спине у ДД (средств от нее), инициированное ДД, возможности постепенно увеличить дозу золофта до четверти таблетки ежедневно. Я сказала, четверти таблетки недостаточно, взять хотя бы мое вчерашнее настроение.

Обсуждение вчерашней тревожности. Я сказала, в значительной степени она связана с работой: наша работа оставалась, по крайней мере отчасти, под контролем до очередной госпитализации Кью, но с тех пор у нас нет ощущения контроля. И поскольку мы оба существенно вкладываемся в свою работу, это выплеснулось наружу в форме общей тревожности. В этом одна из причин, почему мне показалось хорошей идеей позвать тебя со мной в прошлый раз. Я сказала, мы не знаем, каково на самом деле эмоциональное состояние Кинтаны. В прошлый четверг вечером вроде бы с ней все было хорошо, за ужином у нас вышел хороший откровенный разговор, ты сходил на собрание вместе с ней и т. д.

Так продолжалось несколько дней, а потом, когда я встретилась с ней в воскресенье в Святом Иоанне Богослове, мне показалось, ее эмоции вышли из-под контроля, и на собрании она говорила так, как не раз и прежде говорила при мне, но только в тех случаях, когда бывала очень расстроена, пьяна или выходила из запоя. Я описала собрание, и как потом она плакала в соборе, и как постепенно выбиралась из этого состояния во второй половине дня и вечером.

– Она в полном смятении, – сказал он. – Вы должны понимать, она все еще оправляется после запоя. Она все еще не может поддерживать душевное равновесие. Это естественно. Все, что вы можете сейчас сделать, – оказывать ей поддержку, и вы это делаете. Вы не можете решать за нее ее проблемы. Я думаю, вам стоит сосредоточиться на том, что у нее получается, на уже имеющемся прогрессе. Она избежала каких-либо импульсивных, безумных или саморазрушительных поступков. Она не бросила работу и не взялась за работу, которую на самом деле не хотела. Она проявила в этом отношении замечательное терпение – в ситуации, которая многих алкоголиков сделала бы нетерпеливыми до крайности.

Я сказала, она упоминала, как доктор Касс сказал ей, что мы боимся, как бы она не попыталась покончить с собой. Я сказала, ее это, кажется, застало врасплох, и это в свою очередь так поразило меня, что мой ответ, как я подумала впоследствии, был неадекватным. Я думала, я уже не раз говорила с ней – мы оба говорили с ней – о том, каким несчастьем это стало бы для нас. Задним числом я могу лишь предположить, что я выражалась обиняками и она не поняла мою мысль,

– Возможно, так и было, – сказал он. – Почти всегда так бывает. “Народная мудрость” не советует заговаривать о суициде с потенциальным самоубийцей – дескать, это может его подтолкнуть. Но это ошибочное мнение. Это миф, к тому же вредоносный, потому что единственное, что могло бы отвратить потенциального самоубийцу от исполнения его плана, – это твердое понимание, что он причинит боль тому, кто его любит. Люди, склонные к самоубийству, обычно верят, что их близким будет без них лучше. Им нужно постоянно твердить, что это не так.

Я сказала, я осведомлена об этой народной мудрости и вполне возможно, что это повлияло на мой выбор слов. Вероятно, я сказала: “Если бы с тобой что-то случилось”, и это позволило ей думать, будто я имею в виду что-то вроде автомобильной аварии. Если я и произнесла слово “самоубийство”, то, вероятно, в контексте разговора о том, как сказалось на близких самоубийство Стивена, – это прозвучало как сравнение, а не как что-то имеющее прямое отношение к ней.

– В следующий раз говорите более прямо, – сказал он. – Она приоткрыла вам щелочку. Используйте ее.

Я сказала, мне тем более было трудно понять ее изумление по поводу того, что это нас тревожит, что она сама рассказывала мне в отделении скорой помощи больницы Нью-Йорка о том, как она действительно в ночь накануне нашего возвращения из Парижа, когда у нее останавливались Тони и Розмари[31], приняла большую дозу либриума после большой дозы алкоголя, подумав при этом: “Я не проснусь утром, но Тони меня обнаружит”.

– Вы указали ей на это?

Я сказала, нет. Одна из причин, почему я не стала об этом говорить: уровень алкоголя у нее в крови в ту ночь в больнице Нью-Йорка (о чем мы узнали позже) превышал три промилле, так что едва ли она вообще помнит, что о чем-то мне рассказывала.

– Три с лишним промилле – запредельно высокий уровень, – сказал он. – И по этой причине я опять-таки считаю, что вам следует поговорить с ней об этом.

Я сказала, мы обсуждали приближающиеся пятидневные выходные.

– Смертельная угроза, – сказал он.

Я сказала, потому-то мы и заговорили об этом. Мы предложили ей поехать в Калифорнию, повидать бабушку, или Стефанию, или Сьюзен. Она ответила, что Сьюзен сказала: “Приезжай, проведи у меня месяц”, но она, Кинтана, этого не хочет – там будет Джесси, там будут дети, множество причин не ехать. Я сказала, это один из примеров ее взаимонепонимания с друзьями. Она убедила себя, что у нее нет друзей, но на самом деле у нее они есть, только она всех отстранила, закрылась. На каком-то уровне она признает это – но на другом нет.

– Она считает, что не заслуживает друзей, – сказал он. – Считает, что отталкивает их. Это ее внутренняя реальность.

Я сказала, когда она, по-видимому, негативно восприняла идею поездки к Сьюзен, мы предложили ритрит в Хазелдене. Она вроде бы сочла это очень хорошей идеей, утром в понедельник позвонила своему консультанту в Хазелдене, обсудила и развила с доктором Баскином запасной план – отдохнуть в “Каньон Ранчо” – на случай, если тут ничего не получится. Я сказала, я не знаю, каков итог, но она проявила понимание проблемы и стремилась ее избежать.

– Что бы она ни решила, – сказал он, – я бы вернулся к идее провести какое-то время со Сьюзен, ее мужем и детьми. Прежде всего, я думаю, ей принесло бы пользу – вероятно, больше, чем поездка в Хазелден, хотя тут не нам решать, – провести некоторое время со здоровыми людьми. Я бы просто начал это обсуждение. “Как насчет Джесси и детей, – сказал бы я. – Причина в том, что ты не хочешь их повидать? Или причина в том, что ты боишься, что они не захотят тебя видеть?” Я подозреваю, что она боится каким-то образом нагрузить их своими проблемами – показать себя недостойной, – рассердить их, и тогда они захотят, чтобы она уехала. На самом деле ничего такого не произошло бы – она слишком воспитанна, чтобы допустить такое, но в ее внутренней реальности это уже произошло.

Я сказала, мы провели хороший день со Сьюзен и детьми в апреле, Кинтана так увлеклась игрой с Пабло, своим крестником, что я едва уговорила ее уехать до часа пик.

– Напомните ей об этом. И вставьте слово “крестник”. Каждый раз, когда появляется шанс подчеркнуть ее связи с людьми, хватайтесь за него.

Он спросил, заинтересовало ли Кинтану, что на прошлой неделе ты участвовал в сессии вместе со мной. Я сказала, думаю, что заинтересовало, мы кратко обсудили это за ужином, но Кинтана, по-видимому, чувствовала, что как бы она ни была заинтересована, сказанное психиатру или психиатром никого более не касается.

– Она не хотела вмешиваться, – сказал он. – Но вы могли бы сказать ей, что, если вы обсудите происходившее на одной из наших встреч, из этого не следует, будто вы ожидаете от нее рассказа о ее встречах с доктором Кассом.

Он спросил, считаешь ли ты полезной нашу встречу на прошлой неделе. Я сказала, я думаю, да.

– Вы обсуждали с Кинтаной то, что я сказал: что она не понимает, как устроены ваши отношения?

Я сказала, мы обсудили это в более общих формулировках.

– Возможно, вам следует быть конкретнее. Насчет того, чего именно она не понимает. Потому что это глубинная часть ее проблемы. Она по-прежнему воспринимает это как часть семейной динамики – а динамики не существует. Если она вообще была когда-либо. Если б ей было восемь лет и у вас случился бы с ней такой разговор, как сейчас, вы могли бы наставить ее на путь истинный за две недели. Но в ее возрасте подобный образ мышления может быть очень устойчивым. Скорректировать его – показать ей заблуждения насчет самой себя в отношениях с вами и своим отцом – ключевая задача ее терапии.

Я сказала, наш разговор на прошлой неделе побудил меня к размышлениям о том, как могла воспринимать нас Кинтана в детстве. Я сказала, я увидела параллель с тем, что доктор Маккиннон говорил мне о невысказанных знаках – о депрессии моего отца, его суицидальных мыслях, о реакции на них матери, – которые я сама улавливала в детстве. В свете того, что я поняла о самой себе, мне показалось вполне возможным, что Кинтана замечала напряжение в нашем доме – высказанное или невысказанное. Я сказала, что ее раннее детство пришлось на те годы, когда у нас почти не было денег, мы оба тревожились, мы еще не пробыли в браке достаточно долго, чтобы полностью укрепиться в намерении сохранить его навсегда. Все это вполне естественные проблемы для этого периода любой жизни и любого брака, но Кинтана вполне могла воспринять это как потенциальную катастрофу.

– Точно. Она знала, что удочерена, у нее были родители, которые удочерили и любили ее, но что с ней сталось бы, если бы с ними что-то случилось? Я думаю, вы убедитесь: когда она осознает, насколько вы сильны как пара, она станет понимать, что эти ее детские истолкования были страшилкой, пугающим порождением ее фантазии.

Я сказала, что знаю: она всегда считала меня хрупкой.

– Так и есть. Думаю, многие люди считают так же. Дело не только в вашей телесной хрупкости, но и в том, как вы общаетесь с людьми, как близки к выходу на поверхность ваши эмоции – все в ваших эмоциональных интонациях создает впечатление хрупкости. Но на самом деле это не так. На самом деле вы чрезвычайно сильная.

Я сказала, подруга однажды заметила, что большинство ее знакомых имеют очень сильную и компетентную “наружность”, а внутри – желе дрожащее; я же точная противоположность.

– В высшей степени проницательно. Если вы никогда не передавали эти слова Кинтане, думаю, вам следует это сделать. Желательно при ближайшей встрече.