Я напомнила доктору Маккиннону, что в день ежегодной встречи мне понадобится сдвинуть время нашей сессии, и сообщила ему, что я сократила золофт до четверти таблетки через день.

– Лишь бы этого хватало, – сказал он.

Я сказала, я не знаю, хватало ли золофта на этой неделе, поскольку Кинтана вновь отправилась в Пресвитерианскую больницу на детокс. Я пояснила, что на прошлой неделе нас чрезвычайно ободрили, даже до эйфории, две новости: я рассказала о ее разговоре с Гриффином[29] и о самом Гриффине, а также о сообщении Гриффина, что она все-таки связалась с Робертом Фоксом. Это показалось настолько хорошим знаком, что мы оба, и ты, и я, отмели в сторону и не обсудили друг с другом определенные сигналы опасности в воскресенье: лишь впоследствии мы оба признали, что уловили во время воскресного разговора по телефону намек на то, что она выпила, с запозданием приехала в воскресенье вечером к Эрлу. А потом звонок в понедельник днем. Поездка к ней на квартиру. Крайне переменчивое настроение. Порой враждебность по отношению к нам, в особенности по отношению к доктору Кассу.

– Почему она выражала враждебность по отношению к доктору Кассу?

Я сказала, я полагаю, это был перенос враждебности. На самом деле она злилась на кого-то другого, на что-то другое.

– Она сердилась на себя, да. Так что она проецировала гнев на каждого, кто оказывался поблизости. Но какую конкретно форму приняли ее жалобы на доктора Касса?

Я сказала, она жаловалась, что он ее не слушает, не интересуется ею, не заботится о ней и т. д. Я спросила ее, говорила она с ним об этом. Она сказала, да – но я не уверена, что это правда, – и что он сказал: “Все, что я говорю или делаю, имеет терапевтическое значение”. Я сказала, что в понедельник в ее жалобах была явная иррациональность, – объяснила решение оставить ее у нас в ночь понедельника, а не помещать в закрытое психиатрическое отделение. Она активно участвовала в этом решении, и он, и я объяснили ей этот выбор, и она приняла его вместе с нами, но весь вечер она бранила его за то, что он не госпитализировал ее сразу же: она умрет сегодня и никому даже дела нет – в особенности доктору Кассу, но подразумевалось, что и нам.

– Вряд ли вам удалось поспать в эту ночь…

Я сказала, она заметно успокоилась после того, как доктор Касс разрешил дать ей 20 мг либриума. Как только она приняла либриум, ситуация разрешилась, она даже стала искать ближайшую встречу АА. Ты отвез ее на 73-ю улицу, а затем на 79-ю, в поисках собрания, и выяснил, что следующее состоится в 10 часов вечера. Так что мы поужинали, и я поехала на собрание вместе с ней. Я сказала, как он легко может догадаться, собрание в 10 часов в последний вечер долгого праздничного уикенда привлекает настоящие “трудные случаи”, и мне показалось, она была тронута и их рассказами, и их реакциями на ее рассказ. На собрании она начала тихо плакать.

– Как вы поступили, когда заметили, что она плачет?

Я сказала, я обняла ее за плечи.

– Должен вам сказать, на мой взгляд, все это очень ободряет. Она пришла к вам, вы оба отреагировали, провели ее через кризис, помогли ей увидеть, что она не одна.

Я сказала, у нее в крови явно был еще высокий уровень алкоголя. Например, она забыла, что утром собирается в больницу, а когда я ей напомнила, она, по сути, обвинила меня и доктора Касса в том, что мы все это подстроили за ее спиной. Она была крайне лабильна. Она набросилась на тебя, восприняла как упрек себе что-то, что ты сказал и что никоим образом не подразумевало упрека. Ты спросил, не будет ли лучше, если ты выйдешь из комнаты. Она рявкнула: “Да, уйди!” А через несколько минут: “Где же папа, ну конечно, его тут нет, он не может этого вынести”.

– И так плохо, и эдак, – сказал доктор Маккиннон.

Я сказала, это я ей и говорила. Обратила это в шутку, сказала, что невозможно иметь все сразу, нельзя велеть человеку уйти, а потом жаловаться, что его нет рядом. Я прочла все книги, я знаю, что это такое, эти игры созависимости, в которые я больше не играю, в этом на меня не рассчитывай, я вне игры. И – таков был уровень ее лабильности – она рассмеялась.

– Вы очень хорошо справились. В самом деле. Просто замечательно. Вы сказали ей именно то, что надо было сказать.

Я сказала, в ту ночь была одна тема, относительно которой она была полностью осознанна и необычайно откровенна. – это касалось ее работы, фотографии. Она сказала, что не может вынести разбор своих фотографий, это причиняет слишком сильную боль, потому что когда она их разбирает, то видит, что они по-настоящему, по-настоящему хороши. Я спросила, почему это причиняет боль, и когда у нее, кажется, не нашлось ясного ответа, высказала предположение, что эта боль вполне естественна и она вызвана страхом, что ей так и не хватит воли или отваги показать свою работу, позволить ее оценить. Она согласилась.

Я сказала, я явственно чувствую, насколько ей легче выпить, чем лицом к лицу принять свою работу. И я высказала убеждение, что ее нынешний кризис в значительной степени проистекает из того, что можно было бы назвать карьерным кризисом.

– Безусловно, так и есть, – сказал он. – Она пьет, чтобы заглушить боль, изгнать страх о своем будущем. Подозреваю, что для нее будет жизненно важно получить какое-то признание в искусстве. У нее есть потребность работать и видеть, что ее работу сумели оценить.

Я сказала, перед тем она передала мне слова Роберта Фокса: алкоголик чувствует пустоту внутри, бездну. Выпивка поначалу создает впечатление, будто эта бездна заполняется – вот почему перед выпивкой устоять невозможно, – и если перестаешь пить, нужно заполнять бездну каким-то другим способом. АА заполняет ее. В этом вся суть АА, так он сказал ей, и это вызвало у нее сильный отклик. Так что в тот момент я постаралась объяснить Кинтане, что пустоту внутри ощущают даже те люди, которые не становятся алкоголиками – каждый с малейшей наклонностью к депрессии ощущает это, я ощущала это. Работа – вот чем я заполняла свою бездну. Я напомнила ей, что ты и я всегда работаем по выходным. Сказала, что мы это так раньше не делали, но в какой-то момент обнаружили, что работа в выходные может смягчить то, что мы называли воскресным зудом. Я сказала ей, что я надеюсь – наступит время, когда она сумеет обрести в работе такое же утешение.

– Заведующий моей кафедры, в пору, когда я был студентом-медиком, говаривал, что работа – самый эффективный антидепрессант, – сказал он. – Вот почему словечко “трудоголик” на самом деле отражает истину.

Я сказала, отчасти и потому, что мы оба, ты и я, так сильно зависим от своей способности работать, прошедший год дался нам с таким трудом. В особенности тяжело по нам ударил нынешний кризис.

– Мне это кажется очень интересным в связи со всем, что вы сейчас мне рассказали. Есть ли у вас соображения о том, почему он показался особенно тяжелым?

Я сказала, я полагаю, что это связано с усталостью, с тем, что мы износились, уже не способны разглядеть в этой ситуации какую-то не слишком отдаленную надежду, учитывая, сколько раз мы уже сталкивались точно с такими же событиями.

– Такое объяснение возможно, однако мне представляется другое. Я наблюдал, как вы проходили через ряд подобных событий – не все из них, но вы, безусловно, описывали и те, что произошли до первой нашей встречи. Я бы предположил, что этот раз дался вам труднее, потому что вы позволили себе подойти ближе. Ближе к ней. Меньше интеллектуализировать, подлинно разделить ее боль.

– Вы имеете в виду – чем пытаться управлять ею, побыстрее пройти через это, разглядеть хорошую сторону – и вперед, на Запад?

– Именно это я и имею в виду. Я думаю, эмоционально вы удерживали все это на расстоянии вытянутой руки. Поймите меня правильно – я не предполагаю, будто вы ее не любите. Я предполагаю, что именно потому, что вы так сильно ее любите, вы взяли на себя роль исправлять ситуацию, делать так, чтобы все было хорошо. На этот раз вы не стали так себя вести. У вас не нашлось ответов на все. Вы просто переживали это вместе с ней, позволили ей опереться на вас. Как раз это ей и нужно. Теперь вы можете ей это дать, потому что сами стали намного сильнее.

Я сказала, я думала, основная идея заключается в том, чтобы она не опиралась на нас, ведь ее гнев отчасти вызван тем, что она слишком от нас зависит.

– Да, зависит. И ей предстоит перерасти это, хотя бы по той очевидной причине, что, если только она сама не убьет себя, вы и Джон умрете раньше нее. Но прежде чем она сможет перерасти свою зависимость, ей нужно понять, что вы ей сочувствуете – не пытаясь при этом управлять. Прямо сейчас ей нужно ваше эмпатическое, без критики, присутствие. Это то, что вы оба сумели ей дать в нынешнем кризисе. Это потребовало от вас очень много сил. Я знаю это. При моей работе – всю неделю общаясь с зависимыми от меня пациентами – в выходные я предпочел бы уже ни о чем не думать. Я не в состоянии смотреть какие-нибудь “Шепоты и крики”. И когда я разговариваю с коллегами, которые смотрят такое, я поневоле начинаю сомневаться, так ли внимательно они слушали своих пациентов на неделе.

Я сказала, возможно, было бы полезно – когда Кинтана выйдет из больницы – нам с ней вместе регулярно посещать собрания АА начального уровня, в идеале в такое время, чтобы потом вместе пообедать.

– Это лучшее, что вы могли бы сделать для нее.